www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 1. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
43. Средства толкования

43. Установив задачу толкования, необходимо обратиться к его средствам и приемам. В этом отношении в праве уголовном мы встречаемся с теми же средствами толкования, как и в праве гражданском. Таким образом, возможно разъяснение закона или на основании самого же закона, или на основании данных, вне закона лежащих.

К разъяснению закона на основании самого же закона относится, прежде всего, разъяснение его на основании формы или буквы закона — так называемое разъяснение грамматическое.

Грамматическое толкование текста обращается к конструкции фраз, так сказать, к этимологическому и синтаксическому разбору текста: согласование слов в роде или падеже, употребление единственного или множественного числа, однократного и многократного вида глаголов, употребленная в законе пунктуация и т. п., все это может служить подспорьем для выяснения смысла закона, так как, с одной стороны, закон должен быть понимаем прежде всего так, как он написан, а с другой — мы всегда предполагаем, что законодатель знает язык, на котором он пишет, и что он пишет согласно с законами и правилами этого языка. Но нельзя не прибавить, что этот прием толкования представляется наиболее несовершенным, так что прибегать к нему можно только с крайней осторожностью. Основания этого заключаются в самой природе новых живых языков, с их неустановившимися грамматическими правилами, а с другой— от условий составления, от недостаточного знания грамматики составителями, даже от того, что всякий закон есть продукт деятельности не одного, а многих лиц. Можно ли, например, основываться при толковании наших законов на одном употреблении запятых или точек с запятыми, когда мы имеем так мало твердых правил о расстановке знаков препинания! То же нужно сказать и об употреблении слов в единственном или множественном числе, о согласовании их: например, ст. 1649 Уложения о наказаниях изд. 1885 г. говорила: «Если кража учинена слугами, работниками, подмастерьями», можно ли отсюда заключить, что для применения закона необходимо, чтобы в краже участвовали по крайней мере двое слуг или работников, или же эту статью можно было применять, хотя бы участвовал один слуга или работник? Смысл закона и даже его дальнейший текст устранял возможность придать ему толкование, основывающееся исключительно на употреблении множественного числа, как это признано и Сенатом в решении по делу Гадалина (71/1816); такое же толкование было дано Сенатом в решении по делу Федорова (72/859) относительно употребленного в этой же статье выражения «с наведенными людьми».

Другой прием грамматического толкования закона заключается в разъяснении значения и смысла употребляемых в тексте закона слов и выражений. Конечно, законодатель берет необходимые слова из народного языка и, следовательно, придает им тот смысл, который они имеют в жизни; но это жизненное значение слов бывает иногда столь разнообразно и изменчиво, допускает столь различные оттенки, что указание на то, что слова закона должны быть понимаемы в их житейском смысле, оказывается очень часто непригодным для строгого технического языка, каким должен быть язык закона, а потому кодекс уголовный придает многим словам, в нем употребленным, особенное техническое значение, делает эти слова и выражения терминами; с другой стороны, так как право уголовное дает охрану многим нормам права гражданского, государственного, то весьма понятно, что в его определения входят как термины выражения, более или менее точно определенные в других отраслях права. Такие выражения, как «насилие», «угроза», «воровство» и т. д., в Уложении имеют значение, весьма отличное от придаваемого им в общежитии. Таким образом, в кодексах уголовных вырабатывается свой собственный язык, с самостоятельными понятиями, иногда даже со своеобразной конструкцией фраз; язык очень часто литературно тяжелый, неизящный, но имеющий громадное преимущество по своей точности и определительности: чем выше стоит кодекс с точки зрения законодательной техники, тем большее значение приобретает в нем эта своеобразность языка, твердость и устойчивость употребленных терминов. Поэтому и при грамматическом толковании текста закона мы останавливаемся прежде всего на вопросе о том, не употреблены ли находящиеся в данной статье слова в специальном техническом смысле, памятуя то предположение, что если законодатель придал какому-нибудь выражению специальное значение, то и во всех других статьях закона, где употреблено это слово, оно должно иметь то же значение, пока не будет доказано противное. Но, к сожалению, и этот столь важный прием толкования не всегда может иметь безусловное значение, так как даже кодексы новейшей формации, как, например, германский, далеко не безупречны со стороны техники их языка. У нас составители Уложения 1845 г. вовсе не придавали значения этому условию, включая, так сказать, для красоты или возвышенности слога в статьи целый ряд ненужных слов и выражений, фиоритур, затемняющих их смысл; они не только не заботились о точности терминологии, но как будто умышленно противодействовали этому, стремясь богатством омонимов выказать всю мощь нашего языка, так что Сенату приходилось многократно указывать, что на техническом смысле употребленных в статьях выражений у нас отнюдь нельзя основывать толкование закона (например, реш. 68/145, 70/397 и др.). При составлении Уголовного уложения мы прилагали все старание избежать этого недостатка, отдавая предпочтение точности языка перед его легкостью. Правда, это вызвало порицание многих, упрек в тяжеловесности слога, в трудности чтения, но к этому упреку мы готовились, и он не представлялся нам существенным, если только будущие практики в этой точности найдут опору для толкования и твердого применения закона.

В связи с только что указанным приемом толкования стоит вопрос о разъяснении употребляемых в законе терминов с точки зрения их исторического значения. Каждый термин должен быть понимаем в том смысле и значении, которые он имел в момент составления закона; в особенности это важно по отношению к тем законам, которых текст восходит к эпохам, давно минувшим, как, например, к эпохе Уложения царя Алексея Михайловича. Конечно, в Уголовном уложении такое историческое изменение значения общих слов представляется почти немыслимым ввиду его недавнего появления; но тем не менее и по Уложению этот прием может иметь значение в тех случаях, когда, например, изменившиеся в других частях законодательства наименования мест, учреждений, областей, по оплошности редакторов продолжения или по иной причине, не выразились в соответственном изменении текста статей Уложения; тогда мы должны обратиться к значению, которое имело это наименование установления, местности и т. п. в момент издания закона, затем определить, какому новому наименованию соответствует это старое, и, следовательно, путем толкования допустить соответственное изменение текста. В разъяснение этого положения можно привести пример из нашего недавнего прошлого. Так, в ст. 1010 и 1038 Уложения о наказаниях, до продолжения 1883 г., говорилось о неуведомлении в столицах: в первой статье — канцелярии генерал-губернатора, а во второй — самого генерал-губернатора об изменении в числе и размере скоропечатных станков и машин, между тем как в Петербурге обязанность надзора по сему предмету была еще с 1873 г. возложена на градоначальника; очевидно, что по вышеуказанному приему толкования текст, например, ст. 1010 и до издания продолжения 1883 г. должен был читаться так: «за неуведомление в С.-Петербурге канцелярии градоначальника».

Рядом с толкованием закона по его тексту стоит разъяснение его смысла по соотношению разъясняемого положения с другими постановлениями закона уголовного, или с институтами и постановлениями других частей законодательства, или даже с общими началами и принципами права — так называемое толкование логическое. Мы не можем, например, уразуметь постановлений о лжесвидетельстве, не сопоставляя статей Уложения с законами процессуальными, постановлений о банкротстве — без сравнения с Уставом торговым.

Логическое толкование может выражаться в сопоставлении разъясняемого положения с другими или с их внешней, формальной стороны — так называемое систематическое толкование, или со стороны внутренней — толкование логическое в тесном смысле.

Толкование систематическое стало, конечно, возможно в законодательствах новейшей формации, в которых отдельные законы систематизируются в виде сводов или уложений с их разделением на отделы, главы и т. п. При таком распределении статей определение их смысла и значения весьма часто может зависеть от того места, которое им отведено в кодексе. Примеров такого толкования можно было найти весьма много в применении к Уложению 1845 г. Так, ст. 1606, определяя ответственность за поджог с умыслом какого-либо обитаемого здания, не указывала, относится ли это постановление к поджогу чужих или собственных зданий, но так как эта статья была помещена в главе второй XII раздела, озаглавленной «О истреблении и повреждении чужого имущества», то комментаторы и разъясняли, что родовой признак «чужого», указанный в заголовке, относится ко всем статьям этой главы, если в них не сделана оговорка в этом смысле, а потому к поджогу собственного обитаемого здания должна быть применена ч. 2 ст. 1612, а не ст. 1606; другой пример: покушение на поджог и приготовление к нему были предусмотрены специально в ст. 1610 и 1611; но при решении вопроса о том, относятся ли эти постановления ко всем видам поджога, предусмотренным в главе о зажигательстве, или только к некоторым, нельзя было не принять во внимание, что так как эти статьи помещены не в конце главы, а в середине, вслед за ст. 1606—1609, трактующими о тягчайших случаях поджога, то из самого места, занимаемого ст. 1610 и 1611 среди постановлений о поджоге, следовало сделать заключение, что они относятся только к поджогу, предусмотренному ст. 1606—1609. В первом примере толкование основывалось на размещении уголовных постановлений по главам, во втором — на размещении статей в пределах одной и той же главы.

В действующем Уложении устранено схематическое построение разделов и глав; само заглавие их большей частью указывает только на общее содержание относимых в главу постановлений, не заключая в себе каких-либо указаний на их состав, но тем не менее и в нем постановления размещены по началу однородности, и потому сопоставление последовательно идущих статей, несомненно, может служить подспорьем для их разъяснения.

При толковании логическом в тесном смысле эти выводы делаются из сопоставления статей по их внутреннему взаимоотношению, по их юридической конструкции. Случаи такого толкования крайне разнообразны, и только в виде примера можно указать на некоторые из них[1]. Так, если известное положение поставлено как исключение из общего правила, то такое исключительное положение всегда толкуется ограничительно, а если возникает сомнение о том, должно ли быть применяемо общее правило или исключение, то это сомнение всегда толкуется в пользу применения общего правила; в таком же положении стоит закон специальный к закону общему. К этому же виду толкования относится рассмотренное выше правило, что закон позднейший отменяет закон прежний, относящийся к тому же юридическому положению, хотя бы при кодификации, по каким-либо соображениям, старый закон или старая редакция закона были удержаны и при новом издании Уложения. Далее, таково же весьма часто применяемое положение, что единство оснований закона (ratio legis) дает право заключать и о единстве последствий, или так называемое толкование по сходству и т. д.

Совершенно иной род толкования составляет разъяснение закона на основании данных и соображений, вне закона лежащих.

Сюда относится прежде всего разъяснение закона из его прошлого, из условий его развития, или так называемое толкование историческое. Если установленная законом норма не относится к числу вновь возникающих, если закон является только видоизменением текста закона прежнего, то для выяснения смысла нового закона весьма существенную помощь может оказать сопоставление нового и старого текстов, указание, признаков их сходства и различия; такое противопоставление весьма часто может выяснить то, что хотел сказать законодатель новым текстом, почему и, следовательно, в чем он изменил прежний. Но, конечно, и при этом приеме толкования нужно иметь в виду, что может быть выяснено только то, что нашло выражение в тексте нового закона; одно, хотя бы и официальное, указание на то, что такая-то статья заменила следующую прежнюю статью, не может служить достаточным основанием для признания того, что содержание статьи замененной вошло целиком в текст статьи заменившей, если, например, конструкция новой статьи такова, что исключает возможность установления соотношения между ними: подобное указание есть только вспомогательное средство для разъяснения нового закона, но не закон.

Еще с большей осторожностью нужно относиться к общему развитию законодательства, к последовательному его изменению, так как не надо забывать, что разъясняемый закон есть самостоятельное выражение воли авторитетной власти, опирающееся прежде всего на самого себя и только поясняемое, а не заменяемое прошедшим. По родителям не всегда можно судить о детях, а еще опаснее при оценке лица опираться на генеалогию.

Другим приемом такового же толкования является разъяснение текста на основании мнений, его составителей, например по отношению к действующему Уложению, на объяснительной записке редакционной комиссии, на журналах совещания при Министерстве юстиции, на журналах особого совещания при Государственном Совете, департаментов и Общего собрания Государственного Совета. Нет никакого сомнения, что эти материалы составляют драгоценнейшее пособие для разъяснения закона[2], почему Высочайшее повеление 11 июня 1885 г., коим предоставлено вносить в Полное собрание законы вместе с соображениями, послужившими им основанием, имеет огромную практическую важность[3]; но, конечно, и этот материал имеет только вспомогательное значение: всякий применитель закона должен помнить, что санкционирован только текст закона, а не мотивы, что, следовательно, мотивы могу иметь значение лишь настолько, насколько они нашли выражение в тексте[4].

Наконец, кроме соображений, взятых из прошлого закона, закон может быть разъясняем соображениями, взятыми, так сказать, из будущего, из тех практических последствий, которые с необходимостью вытекают из придания закону нового смысла[5]. Таково, в особенности, толкование ad absurdum, т. е. указание, что разъяснение закона в известном смысле с необходимостью приведет или к логической нелепости, или к физической невозможности исполнения закона, или, наконец, к невозможности юридической,— указание на то, что благодаря такому толкованию данное постановление станет в полное и неразрешимое противоречие с другими постановлениями права, в особенности с другими постановлениями законов уголовных. Но и в этом отношении нельзя не предостеречь против злоупотребления этим приемом: во-первых, указание на абсурдность известного правила по необходимости очень часто имеет не объективную, а исключительно субъективную окраску, личное усмотрение указывающего, а во-вторых, по большей части такое указание может иметь значение только для ограничения объема и пространства действия закона, но вовсе не служит к ниспровержению понимания закона в известном, иногда единственно возможном, смысле.



[1] Примеры из практики нашего Сената приведены в моем издании Уложения под ст. 147, тезисы 32 и след. Ср. Лихтенштадт. Логическое толкование законов. Журнал гражданского и уголовного права, 1893, № 7.

[2] Так, Сенат, в решениях по делу Сергеевой 69/101 и Хитрова 69/117, высказал, что для разъяснения статей Уложения важное значение должны иметь те постановления и мотивы, на которых основывается та или другая статья и которые указаны, например, в проекте Уложения.

[3] Ст. 139 Учреждений Государственного Совета 1901 г. говорит: государственному секретарю, с разрешения председателя Государственного Совета и по соглашению с подлежащими ведомствами, предоставляется издавать отдельные законоположения с изложением ранее не опубликованных рассуждений, на коих они основаны, а также дозволять такого рода издания.

[4] Ср. по этому вопросу, в особенности, указанную выше статью Schaffrath; из новых криминалистов сильным противником толкования посредством мотивов является Биндинг.

[5] Так, Сенат, в решении по делу Маурина 68/145, высказал, что толкование закона, приводящее к противоречию или к несогласию с общей системой законов, не должно быть терпимо.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19