www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 1. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
167. Наказуемость покушения и его виды

167. Признанием юридической возможности покушения на данное деяние еще не разрешается вопрос о его наказуемости, так как понятно, что если при тех преступных деяниях, при коих покушение невозможно, не может быть и речи о наказуемости, то там, где покушение возможно, оно тем не менее может быть ненаказуемо; оно может быть уголовно безразличной, а не уголовно наказуемой неправдой. При этом сам вопрос о наказуемости покушения может быть рассматриваем или с точки зрения судьи, или с точки зрения законодателя. В первом отношении существенным представляется вопрос о том, достаточно ли запрещения под страхом наказания известного деяния в законе, чтобы судья, при возможности покушения на него, мог облагать таковое покушение наказанием. По моему мнению, ответ на это должен быть отрицательный. Права и обязанности судьи относительно применения закона уголовного заключаются, выражаясь технически, в подведении факта под закон, т. е. в сравнении всей совокупности существенных признаков данного конкретного деяния с таковыми же признаками, установленными в законе, и только в таком случае судья может признать наличность преступного деяния, когда результатом сравнения окажется тождество фактических и законных признаков; отсутствие в данном деянии какого-либо из существенных условий состава устраняет возможность подведения его под уголовный закон; а такой неполный состав представляет именно покушение, так как если мы даже и согласимся, что со стороны субъективной, по степени энергии и определенности воли, покушение сходно с оконченным деянием, то во всяком случае они разнятся со стороны объективной.

Таким образом, признание деяния в законе наказуемым еще недостаточно для признания со стороны суда наказуемым и покушения на него, для этого необходимо специальное указание законодателя[1].

Сам запрет покушения может являться в тех же формах, как и воспрещение действий подготовительных,

Во-первых, в законе могут быть воспрещены какие-либо деяния, преступные сами по себе, но которые при известных условиях могут явиться и покушением на другое преступное деяние.

Во-вторых, закон может воспретить известное деяние только потому и только при том условии, чтобы оно заключало в себе начало осуществления преступного намерения; конечно, такое деяние, составляя по юридической своей природе покушение, будет тем не менее наказуемо как самостоятельное деяние, и притом безотносительно к тому, дана ли такая обрисовка законодателем сознательно, потому что он признавал вредным не покушение на данное деяние вообще, а покушение, выразившееся в определенном действии, или же она была только следствием несовершенства законодательной техники.

В-третьих, закон воспрещает покушение как таковое. Собственно, эти случаи и относятся к данному вопросу. Но и относительно их постановки в кодексах мы встречаем несколько оттенков: или а) законодатель объявляет покушение наказуемым при всех преступных деяниях, при коих оно возможно, давая по этому предмету одно общее правило; или б) он объявляет покушение наказуемым только при известных более или менее обширных группах деяний; или в) он объявляет покушение в принципе ненаказуемым и только в виде исключения признает его наказуемость при отдельных деяниях.

Другой вопрос: почему и когда покушение может быть признано законодателем заслуживающим наказания?[2] Я полагаю, что ответ в этом отношении может быть один: по тем же соображениям, в силу коих законодатель признает вообще наказуемыми деяния, вредящие правоохраненным интересам или грозящие им опасностью. Создание какого-либо самостоятельного основания наказуемости покушения указывало бы только на неполноту, а потому и на неверность основного принципа.

Но признание тождественности основ наказуемости оконченного деяния и покушения вовсе не влечет за собой признания таковой тождественности по отношению к отдельным преступным деяниям, хотя в доктрине оба эти положения нередко смешиваются[3]. Конечно, если мы будем видеть сущность преступного деяния исключительно в условиях преступности воли, в противоречии ее с требованиями абсолюта, с законами нравственности, религии, или в ее упорстве, неподчинении угрозе уголовного закона, то мы должны будем признать одинаковые основания наказуемости как для лица, стремящегося достигнуть преступной цели, так и для лица, достигнувшего таковой; но вопрос совершенно изменится, как скоро мы перейдем, к объективным основаниям наказуемости и будем помнить, что закон карает не преступную волю, а преступное деяние. В тех случаях, когда оконченное деяние грозит вредом, покушение заключает в себе только опасность; мало того, сама опасность покушения зависит главным образом не от свойств того действия, которое было учинено виновным, а от проявленной им злой воли.

Этим вполне объясняется, почему в современных законодательствах покушение наказывается далеко не при всех тех деяниях, где оно юридически возможно.

Во Франции Кодекс 1791 г. допускал наказуемость покушения только при двух преступлениях: при предумышленном убийстве и при отравлении; но уже Закон 23 прериаля IV года и 25 фримера VIII года пополнил эти постановления, приняв систему, которая перешла и в действующий Французский кодекс, на основании коего (ст. 2 и 3) покушение на преступление накйзуемо всегда, на проступки — только в случаях, особо указанных в законе, а покушение на нарушения ни в каком случае не наказуемо, так что закон ставит опасность, а следовательно, и наказуемость покушения в прямое соотношение с важностью того деяния, на которое посягал виновный[4].

Это деление усвоено не только романскими кодексами — Итальянским, Бельгийским (ст. 2), но вошло и в германское право, в Кодекс прусский 1851 г. и Баварский 1861 г. и, наконец, в действующее Германское уложение, которое в §43, признавая вообще покушение возможным только при преступлениях и проступках, прибавляет, что покушение на проступок наказывается только в случаях, особо указанных в законе; то же повторяет Кодекс венгерский, а Кодекс голландский (§45, 46), согласно своему двухчленному делению, допускает наказуемость покушения при проступках и безусловно устраняет наказуемость покушения при нарушениях.

Действующее Уложение приняло правило, сходное с французским, на основании коего при тяжких преступлениях покушение наказуемо всегда; при преступлениях — лишь в случаях, особо в законе указанных[5], а при проступках— вовсе не наказуемо[6], причем в тех статьях, которые будут состоять из нескольких частей, из коих одна будет соответствовать тяжкому преступлению, а другая преступлению, также делается указание о наказуемости покушения, относя это указание только к той части подобных статей, которая соответствует преступлению.

Обращаясь же к рассмотрению вопроса о размере ответственности за покушение, мы должны прежде всего остановиться на делении покушения на виды.

Промежуток, отделяющий начало осуществления преступного действия от его окончания, представляется иногда весьма значительным. Деятельность виновного, проявленная в покушении, ее объем и характер весьма разнообразны; поэтому понятно, что попытки деления покушения на виды оказываются и многочисленными, и различными.

Наиболее старым и наиболее распространенным является деление покушения по степени его близости к окончанию. Так, уже средневековые юристы различали три степени покушения: conatus remotus, с. proximus и delictum per-fectum[7], причем это деление осложнялось тем, что к области покушения относились и приготовительные действия. Это деление встречалось и в партикулярных немецких законодательствах; но ныне оно утратило практическое значение благодаря условному характеру делящего признака. Степень близости, являясь количественным изменением совершающегося, может быть определена только при сравнении между собой каких-либо двух попыток выполнения однородного преступного деяния, но она не может дать абсолютного масштаба для оценки. Оттого все криминалисты, защищавшие такое деление, расходятся друг с другом при установлении пределов этих подразделений. Но помимо этого, такое деление не может иметь действительного значения при установлении размеров ответственности. Понятно, что отсутствие вреда, отсутствие действительного нарушения нормы создает различие между оконченным преступным деянием и покушением; но какое же различие и в объективном, и в субъективном отношении мы найдем между близким и отдаленным покушением?

Другое деление, имеющее и ныне много защитников, основывается на объеме деятельности виновного. Как говорит Лист, покушение обнимает собою не только волимое телесное движение, но также и приведенную в действие цепь причинности, вне действующего лежащих; отсюда является возможность противопоставить эту деятельность присоединяющимся силам и на этом построить деление покушения. Если виновный выполнил ту деятельность, которая с его стороны требовалась составом данного деяния, а предположенное им зло тем не менее не последовало, мы имеем покушение оконченное; если же он прервал свою деятельность прежде, чем выполнил то, что он него требовалось,— покушение неоконченное[8].

Но и- это деление вызывает значительные сомнения, в особенности с точки зрения различия по наказуемости этих видов.

Во-первых, почему можем мы сказать, что тот, кто был захвачен в тот самый момент, когда он готовился спустить уже курок ружья, должен быть всегда наказан слабее, чем тот, кто выстрелил, но не попал? Вреда нет как в том, так и в другом случае, а степень энергии воли у обоих может быть одинакова.

Во-вторых, само определение объема той деятельности, которая требуется для бытия оконченного покушения, представляется весьма спорным. Оконченным считается покушение, когда со стороны виновного сделано все, что требовалось от него для состава данного преступного деяния; но как понимать выражение «все»? Оно допускает три различных толкования: а) когда сделано все, что было действительно нужно для выполнения данного деяния; б) когда сделано все, что виновный в данном случае мог считать нужным для выполнения, и в) когда сделано все, что он считал нужным.

Принятие той или другой из этих формул, имеющих каждая своих защитников между криминалистами, поведет к весьма различным практическим выводам[9].

При последовательном проведении первого, чисто объективного воззрения, мы придем почти к совершенному отрицанию возможности оконченного покушения, так как сама неудача преступной попытки по большей части свидетельствует, что виновный не сделал всего, что было нужно для совершения деяния. Если кто-либо стрелял в жертву из пистолета на таком расстоянии, на котором целить было очень трудно, тот не сделал всего, что было нужно, так как не подвинулся поближе к жертве; если ночной вор ходил слишком шумно по комнате, разбудил жильцов и был схвачен — он не сделал всего, что было нужно, и т. д.

При втором масштабе мы делаем понятие об оконченном покушении крайне неопределенным, так как установление понятия о том, что можно было в данном случае считать нужным, будет зависеть от полного усмотрения судьи, не имеющего притом никакого твердого основания. Возьмем вышеприведенный пример выстрела на слишком далеком расстоянии: если стрелявший — неопытный стрелок, то мы вполне правы, говоря, что он мог считать, что сделал все, что было нужно,— покушение оконченное; а если он опытный стрелок, который по калибру пистолета может определить предел его боя, в этом случае то же деяние будет неоконченным покушением; если же мы при этой оценке устраним личность виновного, то мы должны все случаи покушения не только с негодными, но и с недостаточными средствами отнести к области неоконченного покушения.

Наконец, при третьем толковании критерий определения оконченного покушения становится случайным, так как, с одной стороны, нельзя будет признать таковым те случаи, когда виновный хотя и сделал все, что было нужно, но благодаря неверному пониманию условий своей деятельности думал, что совершенного недостаточно, а с другой — придется признать оконченным покушением всякое покушение с негодными средствами, хотя бы таковые были выбраны только по крайнему невежеству и суеверию действовавшего.

Из действующих западноевропейских законодательств французское приняло в области недовершенного деяния (delit imparfait) различие между tentative suspendue и delit manqud[10], понимая под первой такую деятельность, которая была прервана или ненадлежаще выполнена и даже по обстоятельствам дела могла быть еще остановлена виновным, а под вторым — такую деятельность, которая была довершена, но не удалась по обстоятельствам, от действовавшего не зависевшим[11]; но практического значения это деление не имеет, так как ответственность при обоих видах покушения назначается одинаковая. Та же система усвоена и Бельгийским кодексом 1867 г.

Немецкие партикулярные кодексы, напротив того, придавали различию оконченного и неоконченного покушения практическое значение, за исключением кодексов Прусского и Баварского 1861 г., которые отказались от этого деления. Кодекс германский также не упоминает об этом различии при определении покушения, но, говоря о добровольно оставленном покушении, различает остановку преступной деятельности и предотвращение долженствующих произойти результатов в зависимости от свойств покушения; та же система усвоена Кодексом венгерским и Норвежским проектом, § 50. Кодекс итальянский (§ 61 и 62) различает два эти вида покушения по их наказуемости, считая разделительным признаком учинение того, что было нужно.

Наконец, Голландский кодекс не упоминает об этом различии даже и при покушении добровольно оставленном; той же системы держится, понятно, и Швейцарский проект (§ 17), не определяющий и самого покушения.

Свод законов не знал деления покушения на виды; оно было внесено в наше право редакторами Уложения 1845 г., по немецкому образцу, причем они не придали этим видам покушения самостоятельной терминологии[12].

Уложение различало покушение вообще (ст. 114) и выделенное из него покушение оконченное (ст. 115), причем само определение этого последнего понятия существенно изменилось на основании Закона 9 марта 1864 г. После него оконченное покушение определялось так: «Когда подсудимым сделано все, что он считал (что он "мог считать" до Закона 1864 г.) нужным для приведения своего намерения в исполнение, и преднамеренное им зло не совершилось только по особенным, не предвиденным им обстоятельствам или вследствие безвредности употребленных им средств». Таким образом, по разъяснению нашего Сената (решение по делу Данилова, 70/1528), понятие оконченного покушения зависело от двух условий: от объема деятельности и от условий остановки, так что, например, если преступник и сделал все, что считал нужным, но зло не воспоследовало по таким обстоятельствам, которые виновный мог и должен был предвидеть (например, задержание вора хозяином лавки или кем-либо из его домашних или даже посторонними лицами, решение по делу Тюркова, 67/194), то покушение не могло считаться оконченным[13].

Далее, при покушении неоконченном Уложение обращало внимание на большую или меньшую близость учиненного к окончанию, не придавая, однако, этому делению никакого особого практического значения.

Устав о наказаниях хотя и упоминал об оконченном покушении, но только в постановлениях о покушении, добровольно оставленном, а само понятие оставлял без всякого пояснения.

Действующее Уложение не содержит никакого указания относительно деления покушения на виды.

Относительно решения вопроса о размерах наказуемости покушения сравнительно с оконченным деянием в законодательствах и в доктрине встречается также большое различие.

Французское законодательство эпохи Революции усвоило систему римского права о равной наказуемости покушения и совершения; это начало было принято Кодексом 1810 г.[14] и сохранилось, несмотря на попытку его изменения в 1832 г., доныне, вызывая, впрочем, против себя возражения почти всех выдающихся французских авторитетов[15]. Даже кодексы, наиболее близко державшиеся французского права, отступили от этого начала. Так, Бельгийское уложение 1867 г. (§52, 53) при покушении на преступление назначает наказание, непосредственно следующее в общей лестнице за наказанием, назначенным за оконченное деяние, а при покушении на проступок определяет размер наказания в каждом отдельном случае[16]; итальянское также в самом законе определяет размер смягчения.

Партикулярные немецкие кодексы[17] всегда держались начала смягчения ответственности, и это начало, хотя в весьма осложненной форме, приняло действующее Германское уложение, назначая взамен смертной казни и пожизненного заключения в Zuchthaus — Zuchthaus от 3 до 15 лет; взамен пожизненной крепости — крепость от 3 до 15 лет, а в прочих случаях указывая, что при покушении низшая мера наказания, установленного в законе, может быть уменьшена на 1/4- Аналогичную систему принимает Кодекс венгерский, а Кодекс голландский уменьшает высший размер наказания на 1/3, бессрочное же наказание заменяет срочным не свыше 15 лет[18].

В пользу немецкой системы могут быть приведены соображения не только объективного, но даже отчасти и субъективного характера. Если преступная воля и сложилась у лица покушающегося, то она все-таки не достигла той степени энергии, какую она имеет при оконченном преступном деянии, или, по крайней мере, у нас нет достаточно данных для вывода о наличности такой решимости; в особенности это соображение имеет значение тогда, когда сама преступная деятельность еще не окончена, когда для виновного есть возможность остановки[19].

Но еще более оснований для снисхождения представляет сторона объективная— отсутствие преднамеренного виновным вреда, отсутствие правонарушения. Немыслимо, как справедливо говорит Росси, «забывать, что общество всегда и везде иначе смотрит на убийцу, жертва коего лежит в гробу, чем на того, чья попытка была неудачна, так что жертва является свидетелем на суде; подобно тому как каждый из нас невольно отличает в угрызениях совести случаи, когда вред умышленный или неосторожный действительно произошел или когда, хотя бы и простая, случайность воспрепятствовала его осуществлению». Государство, карая преступления, борется не с простой злой волей, а с волей вредоносной.

Свод законов (ст. 126—128 по изд. 1842 г.) принимал такое начало, что если покушение само по себе составляет самостоятельное преступление, то виновный наказывается как за таковое, а в противном случае он подлежит наказанию, назначенному за оконченное деяние, но с уменьшением его в виде и степени по усмотрению суда[20].

Уложение 1845 г. существенно изменило эти постановления, поставив наказуемость покушения в зависимость от деления его на виды. До Закона 9 марта 1864 г. при покушении неоконченном наказание смягчалось на 1 или 2 степени, а покушение оконченное наказывалось наравне с исполнением. После же этого закона, наказание за покушение неоконченное смягчалось на 2, 3 или 4 степени, а за покушение оконченное — на 1, 2 или 3 степени, так что практическое различие между этими двумя видами сделалось еще незначительнее, так как в отдельных случаях покушение оконченное могло быть наказано слабее неоконченного.

В Уставе о наказаниях в Общей части по этому вопросу не было никаких указаний, а по ст. 172и176 наказание при покушении уменьшалось наполовину.

По действующему Уложению во всех случаях, в коих покушение признается наказуемым, наказание, назначенное в законе за оконченное преступное деяние, уменьшается в том же объеме и порядке, который установлен на случай признания наличности обстоятельств, смягчающих вину. Таким образом, при покушении суд не может назначить высшей меры наказания за учиненное преступное деяние, в законе назначенное[21], а может или уменьшить назначенное в законе наказание до низшего предела сего рода наказания, или перейти к следующему роду, смотря по форме уголовной санкции[22].



[1] Klee. Указанное выше произведение. Противоположное мнение из новых немецких криминалистов защищают Köstlin и Krug.

[2] См. более подробные указания в моем «Курсе», I, №323 и след.

[3] Чебышев-Дмитриев — «О покушении». Ср. Н. Meyer.

[4] Это различие одобряется безусловно всеми французскими криминалистами. Ср. Garraud, № 185.

[5] В замечаниях на проект некоторыми было сделано предложение при проступках указывать те случаи, при которых покушение ненаказуемо, так как такие случаи будут исключением; но, как указано в объяснительной записке, комиссия нашла технически неудобным, хотя бы и при некоторых проступках, вносить в текст закона указание, что покушение на сие деяние ненаказуемо.

[6] В объяснительной записке по этому поводу указано, что если бы встретились такие нарушения, при коих надлежало бы подвергать ответственности и за покушение, то, казалось бы, целесообразнее придать в этих случаях такую конструкцию соответствующим статьям Особенной части, которая бы обнимала и попытку нарушить веления или запреты закона.

[7] Попытка дальняя (невинная), ближняя и совершенное преступление (лат.).

[8] Это деление было формулировано уже Клейном, в Grundsätze des peinlichen Rechts [основные положения уголовного права (нем.)], 1795 г., §145; дальнейшая история этого деления изложена в статье Бернера: Wie unterscheiden sich der beendigte und nichtbeendigte Versuch, und ist auch bei dem beendigten Versuch noch ein Rücktritt möglich [в чем различие оконченного и неоконченного покушения и возможен ли обратный хлд также при окончательном покушении (нем.)], в G. за 1865 г., с. 81—112. Ср. J. Goldchmidt, Die Lehre vom un-beendigten und beendigten Versuch [Гольдшмидт, Учение о неоконченной и оконченном покушении (нем.)], 1897 г.; он указывает, что впервые понятие оконченного покушения появилось еще у Menochius'a «de arbitrariis judicum». Само название первого вида, утвердившееся по примеру немецкой доктрины в нашем праве, вызывает сомнение. Покушение, попытка означает нечто недовершенное, и прибавка к нему эпитета «оконченное» является противоречием. Более соответственной представляется терминология французская и итальянская, которые, начиная с Романьози, в этих случаях говорят о delit manque, delitto mancato [неудавшееся преступление (фр., um.)], неудавшееся преступление. Ср. Haus, №417. Из наших криминалистов Кистяковский, § 294, считает оконченное покушение самостоятельной и отдельной формой преступности, которая должна отличаться по наказуемости и от оконченного преступного деяния, и от покушения. Колоколов отрицает возможность этого деяния, но на том основании, что он признает вообще покушение только то, что наш закон называет оконченным покушением.

[9] Так, за первую формулу высказывается Zachariae, а из русских криминалистов — Спасович; за вторую — Чебышев-Дмитриев; за третью — Köstlin, H. Meyer, Rossi; Кистяковский, § 293, пытается соединить третье воззрение с первым, не замечая, что они несоединимы. Различные определения оконченного покушения в немецких партикулярных кодексах разобраны в статье Бернера в G., а также в учебнике; см. также Колоколов. Новые немецкие криминалисты пытаются избегнуть затруднений, вовсе не упоминая в определении об отношении выполненного к законному понятию преступления; но через это самое понятие еще более затемняется. Бернер в учебнике определяет оконченное покушение так: когда направленное на результат действие выполнено, но безрезультатно, прибавляя, что в случаях сложных под действием нужно понимать последний акт. Впрочем, он придает этому делению значение только при вопросе о добровольно оставленном покушении. Против этого деления, как случайного и лишенного практического значения, высказываются Hälschner, Schwarze, Schütze, Baumgarten, в. с. Ср. Goldschmidt.

[10] Попытка, приостановленная выполнением, неудавшееся преступление (фр.).

[11] Гарро, №181, поясняет это таким примером: яд взят жертвой, но третье лицо вырвало стакан—прерванное покушение; яд выпит, но не подействовал благодаря принятому противоядию — неудавшееся преступление; Laborde, №111, придает исключительное значение возможности или невозможности остановки.

[12] Впрочем, Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената в решении по делу Соколовского, 1873 г., №600, принял и по нашему праву общепринятую терминологию, различая покушение прерванное (ст. 114) и оконченное (ст. 115). Кроме того, Сенат признал (решения по делам Галача, 69/831; Лагунова, 73/937), что так как оконченное покушение представляется более тяжким видом, то в делах, рассматриваемых с участием присяжных заседателей, установление наличности признаков этого вида принадлежит им, и если присяжным не было предложено особого вопроса об этом, то суд обязан считать покушение неоконченным и применять ст. 114.

[13] Благодаря такому ограничительному толкованию при последовательном проведении взгляда Уголовного кассационного департамента применение ст. 115 Уложения становилось почти исключительным явлением и было возможно разве только при преступлениях против жизни.

[14] Treillard, в мотивах к ст. 2 code penal, объяснял такое приравнивание тем, что при покушении преступление является уже выполненным в воле лица. Ср. исторические указания у F. Helle, Theorie, I, №161; Ortolan, №1026, пр. I. Из криминалистов за такое приравнивание высказывался Romagnosi.

[15] Как, например, Rossi, Boitard, F. Helie, Ortolan, Morin, Garraud, Laine, Laborde. Проект Уголовного уложения для Франции 1887 г. вводит уже уменьшенную наказуемость покушения.

[16] Точно так же Прусский кодекс 1851 г. и Баварский 1861 г. допускали уменьшение ответственности при тех преступлениях, за которые назначались смертная казнь и пожизненное заключение в Zuchthaus.

[17] Подробное изложение вопроса о наказуемости покушения по немецким законодательствам и доктрине у Zachariae, а также у Köstlin'a, System. H. Meyer находит справедливым, чтобы покушение наказывалось в minimum'e снисходительнее оконченного преступления, но не в maximum'e, так как могут быть случаи, например, оконченного покушения, требующие полной ответственности.

[18] Значительное понижение наказания допускает и Норвежский проект.

[19] За приравнивание по наказуемости к оконченному преступному деянию и оконченного покушения — Köstlin, System; по-видимому, и Лист, 7-е изд.; из французских криминалистов — Bertauld; Trebutien; из русских — Спасович. Весьма обстоятельные возражения против приравнения оконченного покушения к совершению приведены у Чебышева-Дмитриева; Ortolan, №992—1000. Но доктрина равной наказуемости нашла защитников в антропологической школе, например у Гарофало и Ломброзо. Ср. Thiry, Champcommunal; строго говоря, к этому выводу должны прийти и сторонники доктрины личного состояния «преступности» как основы наказуемости: степень ответственности за преступную насыщенность не может зависеть от обстоятельств, вне преступника лежащих и иногда совершенно случайных, но они оказываются недостаточно последовательными, как, например, Есипов.

[20] Наши старые криминалисты — Нейман, Цветаев, Гуляев — признавали меньшую наказуемость покушения. Ср. мой Курс, II, № 334, пр. 207.

[21] Не могу не заметить, что еще в 1871 г. (реш. №42 по делу Стебловского) Главный военный суд признал, что по коренным началам нашего права покушение никогда не может быть наказуемо наравне с оконченным преступлением.

[22] Это можно пояснить такими примерами: если в законе назначена как наказание каторга не ниже 8 лет (от 8 до 15 лет), то при покушении может быть назначена каторга от 4 до 14 1/2 лет; если назначена каторга не свыше 8 лет (от 4 до 8 лет), то при покушении — или каторга от 4 до 7 1/2 лет, или исправительный дом от 1 1/2 до 6 лет.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100