www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Будзинский С. Начала уголовного права. В.: 1870. // Allpravo.Ru – 2005.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
ОТДЕЛЕНИЕ III. Невозможность вменения и ее причины.

112. Рассматривая внутреннюю сторону преступления, мы убедились, что существенные её условия — свободная воля и сознание; что следовательно тот только способен совершить преступление и ответствовать уголовно, кто имеет два эти качества. Мы определили подробно обстоятельства, производящие невменяемость, при которых человек по причинам, в нем самом существующим, не подлежит ответственности. Но человек может быть способным к ответственности, находиться в нормальном состоянии дут или, иметь свободную волю и сознание; все таки его нельзя подвергнуть ответственности за совершенное им деяние, иначе говоря, вменение (imputatio, Zurechnung) не возможно по внешним причинам, т. е. потому, что в данном случае он действовал без сознания или же без надлежащей свободы воли, — потому, что случившееся не есть обнаружение его воли, что нет причинной связи между последствием и волей или предвидением. Отсутствие сознания случается тогда, когда имеет место заблуждение, ограничение же свободы происходит вследствие заблуждения, в котором действующий делается будто орудием. Остановимся на этих двух причинах, исключающих вменение. Но прежде всего обратим внимание на случай, который считают третьей причиной невменения.

113. Случай не может быть поставлен наряду с причинами, уничтожающими ответственность виновника вредного последствия. Когда случай составляет причину такого последствия, тогда нельзя говорить о деянии и сомневаться в безответственности (срав.: ст. 99, 1470, 1495 ул. Имп.; ст. 100, 942, 968 ул. Ц. П.). Случай происходит тогда, когда из деяния вытекает последствие, которого лицо не могло предвидеть, напр. когда кто в месте, отведенном для стрельбы, в момент выстрела, вдруг попадет на линию его и будет убит. Здесь нет никакой связи между волей и последствием, нет даже неосторожности; хотя и это случайное последствие не произошло бы, если б лицо не совершило преднамеренного им деяния. К случаю относятся actiones liberae in саusа и физическое принуждение, вызванное природой или человеком (vis absoluta, vis major, n. 126), напр. когда, вследствие полученного от человека или от упадающей доски удара, я при падении раздавляю идущее возле меня дитя.

114. Случай играет важную роль: 1) когда он связан с преступным деянием, принят виновным в расчет и входит в его план как одно из средств совершения, напр. когда кто поджигает нежилое строение, рассчитывая, что восстающий ветер перенесет огонь на соседние жилые строения; или 2) как имеющий влияние на увеличение или смягчение наказания, напр. если кто в драке, намереваясь только безвредно ударить другого палкою в голову, лишит его жизни этим ударом потому, что пораженный имел прилив крови к мозгу по поводу опьянения; и наоборот когда кто намеревался убить, и вместо того только ранил потому, что топор не держался крепко насадки. При одинаковой силе удара палкой в голову, один ударит безвредно, другой причинит легкую рану, третий рану смертельную, четвертый смерть. Увеличение наказания в трех последних случаях оправдывается тем, что виновный мог предвидеть последствия более вредные чем имевшиеся им в виду, и что, предпринятое противозаконное деяние, предоставил часть последствия случаю. С другой стороны, если случай влияет на увеличение наказания, то, содействуя произведению последствия менее вредного против намериваемого, он должен иметь влияние на смягчение наказания, тем более, что, согласно нашей основной теории (п. 41), для государства важнее последствие деяния, нежели само деяние.

А. Заблуждение.

I. Юридическое заблуждение и неведение закона.

115. Заблуждение может касаться или противозаконности деяния, или фактических обстоятельств и последствий деяния. О каждом из этих двух видов заблуждения скажем отдельно.

Юридическое заблуждение состоит в ложном понимании известного нам правила уголовного закона. Неведение же закона значит, что действующий не знает о запрещении законом данного поступка. Но различие двух этих понятий не имеет практического значения. В существе они сходны, т. е. в обоих случаях нет надлежащего знания правила уголовного закона: ибо существенно то, что лицо не знало о противозаконности его деяния. Почему же оно этого не знало? потому ли, что ему закон не был известен? или потому, что хотя оно и знало закон, но полагало, что данный случай не подходит под него? Это безразлично. Освобождает ли неведение или заблуждение юридическое от ответственности? Согласно нашей основной теории о преступлении, о карательной власти и об отношении между преступлением и наказуемым деянием, мы не можем счесть знания закона существенным условием противозаконности деяния. Устав не признает не подлежащими наказанию деяний, дотоле ненаказуемых, a только освящает существующую уже наказуемость. Вина и наказуемость существуют до издания устава: наказуемость известных деяний независима от повелений законодателя. Было бы излишне прибегать к юридической фикции, к предположению, что закон, надлежащим образом обнародованный, по истечении данного времени, всем известен. Хотя государство и обязано объяснить всем подданным надлежащим образом о том, что оно намеревается наказывать (п. 43); однако ж наказание применяется не потому, что виновный знал о запрещении его деяния, a потому, что оно противно целям государства и его законам, потому, что виновный противопоставил волю свою воли общества, общественному благу (п. 39). Что же противно целям государства и общественному благу, о том приблизительно знает в цивилизованном обществе каждый, даже и менее образованный. Из предания узнает он, что зло и что добро; уголовный закон только освящает это предание, когда согласно ему запрещает известные деяния. Если иногда закон в разладе с преданием, и вопреки ему считает известные деяния не согласными с общественным порядком и налагает на них наказания; то о запрещении таких деяний почти каждый знает, ибо сведение о том быстро распространяется. Однако ж наказание может быть применяемо только там, где есть вина. Кто знает, что деяние его запрещено законом, тот несомненно виновен. Кто этого не знает, тот может быть виновен или нет, смотря по тому, имел ли он или не имел понятия о том, что деяние его наказуемо; т. е. противно целям государства. Из этого следует, что правило «legis ignorantia v. juris error nocet» (незнание закона или юридическое заблуждение—вредно) — не безусловно (См. Rein, Cr. Recht der Romer, Leipz., 1844, стр. 214). Безусловное применение этого правила оcуждали уже итальянские практики и немецкие комментаторы XV, XVI и XVII столетий. В римском праве незнанием закона могли извиняться в известных случаях: малолетние, женщины, крестьяне и солдаты. Новейшие законодательства (как напр. французский и по большей части германские кодексы) или вовсе не упоминают о юридическом заблуждении, или положительно определяют, что оно не извиняет; другие допускают известные исключения, как вюртембергское, американское, гановерское (а именно в ст. 84 п. 6 «когда по уважительному незнанию лицо считало свое деяние дозволенным»), английское («когда лицо находилось в невозможности узнать о повелении закона»). Судебная практика указывает на случаи, в которых необходимо признать извиняющим обстоятельством незнание закона; но это надобно предоставить усмотрению судьи. Во Франции был случай, что крестьянин, при содействий двух соседей, убил своего сына, одержимого водобоязнью вследствие укушения бешеной собакою. Они ссылались на существующий в той местности с давних времен обычай, по которому таких бешеных людей убивали. Они знали, что нельзя никого убивать, под страхом наказания; но полагали, что это не касается настоящего случая. Можно ли было наказать этих крестьян как убийц? Но такие случаи не имеют ничего общего с теми, в которых лицо знает, что оно действует вопреки закону, но думает, что, по мнимым или действительным благородным мотивам, закон к нему применен быть не может. Кто убивает другого по религиозному фанатизму, несмотря на то, что знает противозаконность своего деяния, тот ставит волю свою выше воли общественной и блага общественного и должен за это отвечать. Заблуждение касательно величины наказания, или обстоятельств, усиливающих вину, не может иметь никакого значения. Коль скоро кто совершил преступление с сознанием его противозаконности, тот должен подлежать определенному законом наказанию, несмотря на то, полагал ли он, что то или другое наказание угрожает ему, что то или другое обстоятельство увеличивает наказание. В противном случае применение того или другого правила закона зависело бы не от суда, a от виновного.

II. Фактическое заблуждение.

116. Чтоб уяснить этот предмет, до сих пор излагаемый поверхностным, не полным или запутанным образом, преимущественно по отношению фактического заблуждения в тесном смысле, мы должны рассмотреть всякого рода комбинации и говорить не только о занимающем нас ныне фактическом заблуждении, исключающем вменение, но и о тех случаях, когда заблуждение влияет только на увеличение наказания, или же не имеет на него никакого влияния. Фактическое заблуждение состоит в ,том, что лицо, совершая деяние, полагает, что оно дозволенное, или же менее или более преступно, между тем как, по неизвестным ему обстоятельствам, деяние его становится преступным или же подлежит более или менее строгому наказанию; или, наконец, лицо полагает, что совершает преступление, между тем как деяние его не преступно. Фактическое заблуждение может быть двоякого рода:

1) Смешанное заблуждение, которое составляет нечто среднее между юридическим и Фактическим заблуждением в тесном смысле; это есть заблуждение, вытекающее из незнания правил, не входящих в круг уголовных законов;

2) Фактическое заблуждение в тесном смысле; это есть такое заблуждение, которое касается, или средства или предмета преступления. В отношении средства как и в отношении предмета фактическое заблуждение может касаться или их качества или их тождества. Кроме того фактическое заблуждение может относиться к обстоятельствам, которые по добросовестному убеждению субъекта дают ему право нарушить неприкосновенность другого: напр. A спит в корчме Б; ночью A просыпается и видит как Б на цыпочках приближается к нему с ножом. A схватывает пистолет и стреляет в Б, между тем последний хотел только отрезать кусок сала, висящий возле кровати Б. Тут Б ошибочно считал себя в состоянии необходимой обороны: но такая ошибка уничтожает вменение. Так как заблуждение последнего рода не требует ближайшего разбора; то мы ограничимся в учении о фактическом заблуждении вопросом об ошибке в отношении средств и предмета.

117. 1) Смешанное заблуждение состоит, как выше сказано, в незнании правил, не принадлежащих к сфере уголовного права. Кто считает действительным завещание, делающее его наследником, хотя оно лишено существенных формальностей, тот не может быть признан обманщиком, если оп растратит наследство. Он находится собственно в фактическом заблуждении по отношению к своему качеству (считая себя ошибочно наследником), потому, что не знает правил гражданского права о завещаниях. Следовательно здесь ближайшая причина противозаконности деяния лежит в ложном понимании факта, что происходит от ложного представления о гражданском законе. В этом случае, хотя собственно и существует, фактическое заблуждение, но, вследствие сложности его характера, мы даем ему название среднего или смешанного, как касающегося и факта и закона. Такое же среднее заблуждение происходит и в том случае, когда необразованный человек евангелического исповедания, будучи разлучен с женою католичкою от стола и ложа на неопределенное время, не понимая значения этого разлучения, совершил прелюбодеяние. Такое среднее заблуждение случается преимущественно в случаях многобрачия и ложной присяги и в случаях, когда для уразумения противозаконности деяния необходимо знание утонченностей гражданского права.

118. 2) Фактическое заблуждение в отношении средства. Преступление есть внешнее деяние, производящее влияние на предметы, окружающие виновного. Это влияние совершается с помощью средства, употребленного соответственно цели. Средство есть звено, соединяющее сверхчувственный элемент, волю, с чувственным миром. Одно из главных средств человек находит первоначально в своем теле, преимущественно же в руке, но он не довольствуется этим, и, из предметов, вне его находящихся, делает орудия своей воли, приводя их в движение. Средства или орудия могут не соответствовать цели, по поводу заблуждения, касающегося их тождества или качества.

119. а) Заблуждение, касающееся тождества средства. Кто, считая серную кислоту водою, даст ее пить другому, или кто стреляет в другого, полагая, что ружье заряжено слепым патроном, тот не может быть признан убийцей. Ему можно только, по мере обстоятельств, вменить неосмотрительность. Наоборот, если кто с намерением отравит другого, подаст ему по ошибке воду вместо серной кислоты, или сахар вместо мышьяку, тот не совершает преступления. В последнем случае происходит по негодности средства так называемое мнимое преступление (delictum putativит, Wahnverbrechen) или невозможное np. (delit impossilble, unmogliches Verbrechen). Если же кто по ошибке дает средство смертельное вместо другого, которым хотел только повредить здоровью, тот должен подлежать наказанию не за убийство, a за умышленное повреждение здоровья, сопряженное с непреднамеренным лишением жизни. В противоположном случае, когда кто, желая совершить убийство, по ошибке подаст средство, которое может лишь вредить здоровью, тот должен быть наказан только за умышленное повреждение здоровья.

120. б) Заблуждение, касающееся качества средства. Если кто, с намерением произвести оживляющее влияние на другого, подаст ему мышьяку, так как ему известно, что мышьяк производит такое влияние на лошадь; то он не может быть признан отравителем, наравне с шарлатаном, который сверхъестественными своими средствами убивает больного. Тут может быть только определено наказание за неосмотрительность против здравия и жизни. Наоборот, если кто, с намерением отравить свою жену, поднесет ей по ошибке негодное средство, напр. муж просит у лекаря рецепта для получения яду kali cyanatum, действующего смертельно, но лекарь, имея подозрение его умысла, дает ему вместо kali cyanatum— kali ferro cyanatum, действующее наравне с сахаром, которое муж и поднесет своей жене; то можно ли считать такое деяние, совершенное помощью негодного средства, преступлением?

Тут тоже существует мнимое или невозможное преступление. Если же кто , с намерением отравить другого, подаст ему ртуть; с того можно взыскать не за намеренное убийство, a за повреждение здоровья, ибо таково только действие ртути. Кто, с намерением изгнать плод, даст женщине средство, по его мнению безвредное для ее здоровья, и этим лишит ее жизни, того нельзя признать умышленным убийцею.

121. Из приведенных случаев явствует, что заблуждение касательно тождества или качества средства состоит в том, что виновник или не совершает преднамеренного им преступления, или же совершает противозаконное деяние, думая, что совершает дозволенное; или, наконец, преступление виновника менее или более тяжко против преднамеренного им. Что касается заблуждения по отношению к тождеству средства, кроме этих четырех комбинаций, может еще произойти такое заблуждение, которое не имеет никакого влияния на наказание, напр. когда кто с намерением отравить подаст вместо одного убийственного яда такой же другой[1].

122. 3) Фактическое заблуждение в отношении предмета:

а) По отношению к тождеству или действительности предмета.

Здесь существуют те же самые пять комбинаций, что и при заблуждении по отношению к тождеству средства (п. 119, 121 и ссылка к этому п.). Таким образом, мы имеем здесь следующие пять комбинаций:

1. Субъект полагает, что совершает преступление, между тем не делает ничего противозаконного по негодности предмета (мнимое преступление), напр. если кто насилует свою жену, считая ее другою женщиной, или, если женщина, ошибочно считая себя беременной, употребит плодогонные средства[2].

2. Лицо полагает, что деяние его дозволено, между тем последствие его противозаконно, напр. во время охоты находясь в час утреннего тумана на стойке, я стреляю по движущемуся в дали предмету, полагая что это волк, которого травят, и убиваю человека. Это случай противоположный мнимому преступлению. Здесь можно взыскать с виновного только за неосторожность.

3. и 4. Приняв один предмет вместо другого, виновный совершает деяние, менее или более тяжкое против намеренного им. B стреляет в А, полагая, что это его отец; или наоборот стреляет в своего отца, полагая, что это его враг А. В обоих случаях при лишении жизни виновный должен быть наказан за простое убийство: в первом потому, что он действительно совершил обыкновенное убийство, и что не мог совершить на A отцеубийства[3]; во втором потому, что не имел намерения совершить отцеубийство. Таким же образом надобно решать в случаях, когда кто-либо приняв одну женщину вместо другой, взамен намериваемого кровосмешения со своею родственницей совершит только прелюбодеяние, или наоборот вместо прелюбодеяния совершит кровосмешение. В обоих случаях можно наказывать только за прелюбодеяние. Таким же образом должно отнестись к случаям, когда кто зажигает по ошибке вместо жилого строения нежилое или наоборот.

5. Наконец виновный берет один предмет вместо другого, в отношении коего может быть совершено такое же преступление. Здесь ошибка может не иметь никакого влияния на наказание, потому что юридическая обстановка обоих предметов одинакова, напр. A совершает кровосмешение с сестрой своей B вместо сестры своей С, или убивает своего брата P вместо своего брата С. X изнасиловал не достигшую 14-летнего возраста Д вместо такой же малолетней Ф; K убивает Л, полагая, что это его враг М. Во всех этих случаях заблуждение по отношению к предмету не влияет нисколько на уголовное значение деяния. И так в последнем случае существует намерение убить; воля к этому направлена; деяние совершается против человека. Виновный хотел убить находящегося вблизи его человека того самого, в которого выстрелил. Между волей и действием существует внутренняя причинная связь; воля до мгновения произведения последствия поддерживает эту связь и господствует над деянием. Кто хочет убить человека и убивает его, не перестает быть убийцею потому, что убил Ивана вместо Петра. Тут, собственно говоря, заблуждение касается только мотивов поступка. Выстрелил ли K в А потому, что полагал, что это его враг М; или же выстрелил он в Л потому, что считал его своим врагом, хотя Л не был к нему неприязненно расположен, — эти побуждения не имеют решительного значения, и во всяком случае К убийца.

Случаи, под 3. 4. и 5. указанные, составляют заблуждение по отношению к предмету в тесном смысле т. е. так называемый error in corpore, in persona[4], т. е. случай смешения (Verwechschelungsfalt).

123. б) По отношению к качеству предмета. Заблуждение фактическое существует тогда, когда действующее лицо не знает о качествах предмета, придающих или отнимающих деянию противозаконный характер, или же обстоятельств увеличивающих или уменьшающих степень виновности. Кто, считая впавшего в обморок мертвым, бросит его в воду и утопит, тот не убийца. Кто пронзит кинжалом труп, считая его живым, или кто покинет младенца, не зная, что он родится мертвым, тот не может подлежать наказанию, ибо он совершает только мнимое преступление. Кто совершит прелюбодеяние с лицом, с которым по неизвестной ему близости степени родства он не мог бы вступить в брак, тот не может быть наказан за кровосмешение. В противоположном случае, когда совершающий прелюбодеяние полагает, что совершает кровосмешение потому, что считает себя состоящим с другим лицом в ближайшей степени родства, тот тоже не может быть наказан за кровосмешение, a только за прелюбодеяние.

124. От смешения (error in corpore) следует отличать уклонение действия (aberratio delicti, actus) вследствие случая, напр. A целится в В, и попадает в Б ; или же A точно целится в В, но убивает С, потому, что тот вдруг попал на черту выстрела. Тут нет заблуждения: тут может существовать только неосмотрительность. Воля не была направлена против предмета, на который обратилось; последствие; намерение и деяние были направлены против другого предмета. A убивает человека, которого в минуту действия он не видел, против которого не направлял своего деяния. Он убивает человека, которого не желал убить даже принимая его ошибочно за другого. Внешняя причинная связь между волей, действием и последствием существует здесь непрерывно, но внутренняя связь их пресекается в минуту уклонения. Последствия, произведенные с того мгновения, уже не состоят в связи с волей, уже перестают быть для нее средствами к достижению цели, звеньями соединяющими волю и деяние. Последствия здесь случайны. За случай отвечать нельзя. Ho A хотел убить В, и стал приводить в исполнение свое намерение; внешнее обстоятельство препятствовало исполнению. Следовательно, A должен подвергнуться наказанию за покушение, сопровождаемое неосторожностью, если она может быть ему вменена, напр. когда A второпях не метко прицелился к В, и вследствие того попал в С.

125. Рассмотрев все случаи заблуждения в отношении тождества или качества средства, равно как и в отношении тождества или качества предмета, мы видим, что к занимающему нас ныне учению о невменении в каждой из этих четырех категорий относятся преимущественно случаи мнимого преступления (формула 1: 0). Сюда тоже отчасти относятся в каждой из этих категорий случаи противоположные мнимому преступлению (0 :1), т. е. когда кто, полагая, что совершает дозволенное деяние, производит противозаконное последствие: в этих случаях деяние может быть невменено субъекту, или же повлечь за собой только наказание за неосмотрительность. Прочие же комбинации касаются собственно вопроса о мере наказаний, как влияющие только на степень взыскания. Что касается мнимого преступления, которое здесь преимущественно нас занимает, a именно указанных четырех его случаев, то мы должны сделать общее замечание, что безнаказанность мнимого преступления основывается преимущественно на том, что здесь только намерение зло и противозаконно, деяние же не заключает в себе ничего противозаконного. Следовательно применяя наказание в этом случае, значило бы наказывать за мысли: ибо здесь внешнее деяние, совершенное субъектом, не может по существу предмета быть признано действительным обнаружением преступного умысла. В противном случае следовало бы наказывать за мнимое преступление тогда, когда кто стреляет в тень или в манекена, которые субъект считал живыми лицами, или когда кто стреляет из обыкновенного ружья, в расстоянии одной версты (сравн. п. 189).

126. Положительные законодательства по предмету о заблуждении представляют две противоположные системы: французскую и германскую. Кодекс французский и основанный на нем законодательства умалчивают о заблуждении фактическом и об уклонении, и, следовательно, предоставляют разрешение этих вопросов юриспруденции. Германские же кодексы по большей части, как напр. вюртембергский, прусский и баденский, определительно выражаются, что ошибка или незнание обстоятельств, условливающих наказание или условие его, уничтожают вменение вины или увеличивающих ее обстоятельств. Следуя этой системе, действующее законодательство (Ул. Имп. ст. 99; Ул. Ц. П. ст. 106) не вменяет в вину деяния противного закону, происшедшего от случайной ошибки или от обмана. Такие подробные указания были бы излишни, если бы закон полагал общее правило, что нет ответственности, когда лицо действовало без злого умысла и не по неосторожности. Некоторые немецкие и швейцарскиё кодексы — как вюртембергский (ст. 72), баденский (110,111), брауншвейгский (40), дармштадский (67), цюрихский 1835 г. (43), люцернекий 1836 г. (38),—и итальянский (536), в случае употребления негодных средств, наказывают за покушение. Кроме того три первые полагают такое же наказание в случае негодности предмета. Вследствие неопределенности редакции ст. 121 Ул. Имп. и соответственной ст. 122 Ул. Ц. П., иногда на практике применялось наказание в случае негодности средств. Эта статья исправлена в Империи законом 9 марта 1864 г. (ст. 115 Улож. издания 1866 года).

Б. Принуждение.

127. Принуждение, стесняющее и насилующее волю человека, может быть двоякого рода: физическое (vis absolula, vis major) или психическое (vis compulsiva). Физическое принуждение может быть произведено не только другим лицом, но и животными или неодушевленными предметами природы, которым противостоять невозможно. Дикий зверь бросается на человека и раздавляет им другого; A падает из окошка на B и убивает его. В этих случаях человек стоит наравне с бессмысленным орудием, управляемым непреодолимой силой. Здесь невозможно говорить о деянии, тем более о преступлении и наказании. Такое принуждение в преступных содеяниях (delicta commissionis) почти никогда не совершается человеком, напр. невозможно чтоб кто-либо насильно водил рукою другого для подписания какого-нибудь акта. Но такое принуждение может скорее случиться в упущениях (d. ommissionis), напр. если кто запрет беременную женщину в уединенном месте для того, чтоб она родила без всякой помощи, и, чтоб таким образом ребенок лишился жизни; или если кто лишит другого свободы для того, чтоб он не мог, согласно требованию закона, донести о преднамереваемом преступлении. Поэтому значение физического принуждения в учении о вменении весьма ограниченно; преимущественно заслуживает здесь внимания психическое принуждение. Действующему вследствие непреодолимого физического принуждения только в таком случае деяние могло бы быть вменено, когда бы он умышленно поставил себя в такое положёние, в котором бы по внешнему принуждению должен был нарушать закон, лгать, что трудно предполагать.

128. Психическое принуждение есть деяние внешнее, произведенное на ум таким образом, что воля лица, хотя и подверженная внешнему влиянию, действует, и, таким образом, возможность выбора не уничтожена. Это принуждение есть мотив, побуждающий к совершению правонарушения с целью избегнуть угрожающего нам зла. Если же, вследствие такого принуждения, субъект впал в беспамятство или лишился сознания, и, следовательно, свободной воли, то тогда он уже находился бы в состоянии невменяемости. Наравне с физическим , и в психическом принуждении внешнее влияние может быть произведено, или другим лицом, или природой. В обоих случаях зло или только угрожает или начинает уже совершаться. Кроме того в первом, т. е. в принуждении, произведенном другою волею, деяние, совершенное для предотвращения угрожающего нам зла, может быть исполнено или вследствие требования угрожающего, или, что чаще случается, с целью избегнуть нападения. Согласно тому психическое принуждение может быть троякого рода: угрозы, нападение и состояние крайней необходимости.

129. В философии и теории уголовного права подлежит спору вопрос о том: сохраняет ли человек в этих трех случаях принуждения самоопределение, или свободу воли, которая подвержена только известному ограничению? или же лишается ли здесь человек вполне этой свободы и следовательно находится в состоянии невменяемости? Учение о том, что свобода психическая не может быть уничтожена внешним влиянием, находит ныне более последователей между криминалистами нежели между философами. Некоторые утверждают: что страх или угрозы могут лишить свободы воли, если при напряжении всех сил духа нельзя преодолеть хотения, вызванного принуждением со стороны природы или другого лица; что здесь состояние субъекта похоже на состояние высокой степени аффекта или психической болезни. Но, если мы исключим случаи принуждения, уничтожающего вменяемость, то мы должны согласиться, что лицо, не теряющее присутствия духа и сознания в состоянии принуждения, сохраняет свободу выбора между совершением и не совершением преступления. В таком случае деяние есть в самом деле деяние этого лица, ибо оно действует с надлежащим сознанием. Сразу кажется, что принуждение и свобода воли взаимно исключают друг друга и совместно существовать не могут. Однако ж здесь лицо сохраняет возможность двоякого рода решимости: или покориться угрожающей опасности или же совершить правонарушение. Таким образом, несмотря на внешнее насилие, человек сохраняет власть над своими деяниями[5]. Но, если здесь деяние может быть вменено человеку пред лицом нравственности, должно ли полагать и юридическое вменение? Может ли в таком случае закон юридический взыскивать за содеянное правонарушение? Нравственность в числе идеальных качеств требует и неустрашимости, господства духа над телом, самоотречения и даже самопожертвования, лишь бы только для спасения себя не причинит другому зла. Но может ли законодатель быть столь взыскателен к каждому члену общества? может ли он требовать героизма и мученичества? может ли он не брать в расчет слабость человеческой природы и требовать безусловно исполнения своих повелений, хотя бы и сопряженного с большею опасностью? Нет, закон не ищет утопий: он скорее требует тени добродетели, нежели самой добродетели, «conatum magis et quasi adumbrationem virtutis», как говорит Cremani. Поэтому законодательства всех народов не вменяют противозаконных деяний, совершенных для спасения действующего или других лиц. Но такое уничтожение вменения не есть безусловное. Оно обозначено известными пределами и условиями, как это увидим, рассматривая поочередно каждый из видов нравственного принуждения: угрозы, нападение и крайнюю необходимость.

I. Угрозы.

130. Здесь дело идет о том случае, когда кто угрозами доводит другого до совершения преступления. Угрожаемый, исполняя под влиянием страха требование угрожающего, не всегда может избегнуть наказания. Тут надобно с одной стороны взвесить большую или меньшую опасность, которой подвержен угрожаемый; с другой—величину содеянного им правонарушения. Относительная важность опасности и правонарушения может быть определена только в каждом случае отдельно; при чем следует обратить внимание на индивидуальность субъекта. Вообще, можно сказать, что преступление не должно быть вменено тому, кто считал его единственным средством избегнуть противозаконно угрожающего ему зла. Иначе говоря, правонарушение не влечет за собой ответственности, когда субъект к совершению его был принужден таким противозаконным влиянием, для преодоления которого необходима необыкновенная сила духа; следовательно, если субъект мог другим образом избегнуть опасности, напр. посредством неунизительного бегства[6], тогда деяние должно быть вменено, и принуждение может только влиять на смягчение наказания. Вообще можно сказать c Giuliani (Instituzioni di diritto crim., I, 185), что преступление, содеянное под влиянием принуждения, должно быть оставлено без наказания, если угрожающая опасность была противозаконна, важна и неизбежна. Эту безнаказанность следует распространить на случаи, когда зло угрожает близкому нам лицу: ибо здесь, кроме эгоистического интереса, действует более возвышенный мотив—привязанность к лицу, соединенному с нами кровью или нравственными узами. Действующее законодательство (Ул. Импр. 100; Ул. Ц. П. 107) не вменяет в вину содеянного только тогда, когда жизни виновника угрожала неотвратимая другими средствами опасность. Законодательства английское, Северо-Американских Штатов и германские по большей части, ограничивают безнаказанность случаями, когда дело идет о спасении жизни или тела[7] лица подверженного принуждению, или близкого ему другого лица. Но, кроме того, может случиться: что опасность угрожает свободе; что лицо, привлеченное в уединенное место, будет угрозой лишить его свободы принуждено к составлению подложного документа и т. д. Однако ж угрозы причинением имущественного вреда очень редко могли бы уничтожать вменение. В этом отношении значение принуждения и страха гораздо обширнее в гражданском праве (срав. ст. 1112 код. Нап.), чему причина очевидна. Более соответственны другие законодательства, как напр. прусское, австрийское, баварское, французское, итальянское и бразильское, которые полагают только общее правило: или что нет преступления, когда свобода действующего уничтожена принуждением; или, что нет преступления, если действующий был принужден непреодолимым образом. Испанский кодекс (ст. 8 п. 10) равным образом не вменяет содеянного из опасности большого зла. Тюрингенский же не вменяет содеянного даже и тогда, когда опасность угрожала какому-нибудь другому лицу. Только ошибочное понятие филантропии могло повести к такому правилу, дозволив спасать одного чужого нам человека посредством причинения вреда другому. Трудно даже полагать, чтоб кто-нибудь мог заставить другого что либо сделать посредством угрожения злом лицу чуждому ему, напр. чтоб кто либо стал требовать от лекаря, чтоб он оскопил другого, угрожая в противном случае выстрелить в прохожего.

131. В связи с принуждением состоит вопрос: каково значение приказа совершить преступление? Мы понимаем здесь приказ, данный начальником подчиненному, отцом, господином да и опекуном подвластным им. Приказание не может стоять наравне с психическим принуждением. Подчиненный не обязан исполнять противозаконные повеления; притом он не находится в положении лица, увлеченного к преступлению угрозами. Его побуждает к повиновению так называемый metus reverentialis, который может иметь только значение уменьшающего вину обстоятельства. Некоторые германские кодексы, как напр. баварский, считают приказ обстоятельством, уничтожающим вменение, когда подчиненный чиновник исполняет приказание начальника, составляющее превышение власти.

II. Нападение (необходимая оборона).

132. Второй вид психического принуждения существует тогда, когда кто противозаконно делает нам насилие, для отвращения которого мы прибегаем к так называемой необходимой обороне. В случае же обыкновенной угрозы, угрожаемый не делает никакого сопротивления, и под влиянием страха исполняет волю угрожающего. В необходимой обороне вынуждаемый отстаивает себя от нападающего, которого требование может быть направлено и к тому, чтоб нападаемый совершил преступление. Но обыкновенно нападающий имеет другую цель: он посягает на жизнь, здравие или имущество.

133. Законность необходимой обороны старались доказать различным образом. До половины минувшего столетия, основываясь на Священном Писании, считали ее обязанностью, возложенной на нас религией, неисполнение же её грехом. Воззрения позднейших философов пошли в двух направлениях. Одни утверждали, что право необходимой обороны есть право первоначальное человека, право предшествующее государственному быту. Человек, входя в государственный организм, отказался от этого права, но с условием, что государство окажет ему надлежащую защиту. На том же воззрении основана и теория, считающая необходимую оборону одним из случаев крайней необходимости, в котором исчезает всякое юридическое отношение. Последователи второго направления основываются на учении Гегеля о ничтожестве уголовной неправды (см. п. 346). Отрицание неправды должно быть сделано государством; но там, где на деятельность государства рассчитывать нельзя, это отрицание должно быть предоставлено индивиду, как присущее ему право, ибо государство не может желать, чтоб беззаконие ставилось на место закона. Согласно первому направлению лицо есть источник права, согласно второму оно представитель права. Первое воззрение основано на фикции дообщественного состояния и общественного договора. Второе воззрение не объясняет, почему отрицание неправды должно быть поручено вынуждаемому. Справедливо, что необходимая оборона есть право, присущее человеку; но исполнение его условлено необходимостью, т. е. тем, чтоб нападаемый не мог другим образом уклониться от опасности. Случаи такой необходимости неизбежны, ибо деятельность государства против беззакония, состоящая в реакции посредством наказания или в предупреждении, не может быть применяема в нападении, где силой надобно противодействовать силе. Право необходимой обороны вытекает из врожденного человеку чувства: это, как говорит Цицерон (pro Мil., с. 4),—lex nata non scripta. Пока в данном народе частная месть сохраняет свою силу, необходимая оборона поглощается местью и не может иметь самостоятельного значения. С исчезновением мести везде выдвигается право необходимой обороны. Законодательства всех народов и времен освятили ее, и, вместе с тем, приняли одни и те же существенные его правила.

134. Необходимая оборона существует тогда, когда несправедливо нападаемый,— действуя с убеждением, что он прибегает к единственной мере для отвращения настоящей опасности, — совершает против нападающего деяние, имеющее внешние признаки преступления. Необходимая оборона есть право посредством силы отражать несправедливое нападение, от которого иначе уклониться нельзя. Из такого понятия истекают три существенные условия необходимой обороны и её безнаказанности: 1) незаконность нападения, 2) наличная опасность и 3) невозможность избежать её другим образом.

135. 1) Незаконность нападения. Оборона дозволяется только против того, кто делает незаконное нападение. Если же делающий нападение имеет на это право, то нельзя тогда говорить об обороне. Дети в отношении к родителям, малолетние в отношении к опекунам, ученики в отношении к мастерам, имеющим дисциплинарную власть, не пользуются необходимою обороною, исключая тех случаев, когда бы эти лица превысили пределы своей власти, напр. если б отец хотел убить своего сына. Из этого первого условия следует еще и то, что нападающий не пользуется необходимой обороной, если вынуждаемый действовал законно, т. е. в пределах служащего ему права; в противном случае нападающий может в свою очередь обороняться. Если кто словесно обидит другого, тот не имеет права бить его, и последний может защищаться. Равным образом, если вынуждаемый преодолеет нападающего и не перестанет поражать его, то последний может пользоваться необходимой обороной.

136. 2) Наличная опасность. Нападение должно заключаться в предстоящей опасности, т. е. должно быть приводимо в исполнение, или неминуемо и несомненно угрожать. Кто, проходя лесом, видит убийцу прицеливающегося в него, тот может тотчас предупредить выстрел. Должен ли он ожидать выстрела? Нельзя пользоваться обороной против опасности будущей, которая тотчас не угрожает. Впрочем граница между будущей и неминуемой настоящей опасностью может быть обозначена только в каждом отдельном случае. Нельзя тоже дозволять необходимой обороны тогда, когда предмет нападения совсем для нападаемого потерян и находится уже в спокойном обладании нападающего, и когда, следовательно, может быть возвращен только посредством нового нападения, которое уже имело бы вполне характер насильного самоуправства. Совсем другое если, вещь еще вполне не потеряна, если напр. владелец только преследует бегущего вора. В случае сопротивления вора владелец может пользоваться необходимой обороной. Но стреляние по бегущем воре не есть необходимая оборона.

137. 3) Невозможность избегнуть опасности другим образом. Нет необходимой обороны когда опасность предотвратима государством, когда в минуту опасности можно найти действительную защиту со стороны государства. Вообще вынуждаемый должен прибегать преимущественно к ненасильственным мерам (напр. запереть в комнате нападающего), разумеется на сколько это средство было ему известно и насколько он находил возможность употребить его. Кто заведомо из двух средств обороны безвредному средству предпочитает то, которое нарушает право, тот не может быть освобожден от ответственности. Кто посредством неунижающего его и несопряженного с опасностью бегства может уклониться от нападения, тот не находится в состоянии необходимой обороны. Об этом забывают поклонники противоположного мнения, как Бернер (Archiv des Gr. Rechts, 1848 г., стр. 578) и Wessely (Befugnisse der Nothwehr, Prag, 1862, стр. 64), которые главным образом основываются на том, что принуждаемый имеет за себя правду, правда же не должна уступать неправде; или как Temme (Lehrb. des preus. Str. Rechts, Berlin, 1853, стр.214) и Levita (Recht der Nothwehr, Giessen, 1856, стр.238), которые в требовании бегства видят: сочувствие к нападающему, опасение, чтоб ему не было причинено зло, обязывание к трусости и запятнание чувства чести беззаконием.

138. При стечении упомянутых трех условий необходимая оборона может быть употреблена для защиты неприкосновенности всякого рода прав. Здесь существенно не свойство угрожаемого права, a защита правды против неправды. Усматриваемое некоторыми различие между вознаградимыми и невознаградимыми благами не может иметь здесь никакого значения, да притом оно и неопределимо. Было бы смешно воспрещать оборону нашей собственности потому, что это—благо по существу своему вознаградимое. Неужели должно позволить нападающему удалиться свободно с похищенною им собственностью? Исчисление прав, для защиты которых необходимая оборона дозволена,—излишне и невозможно. К этим правам преимущественно принадлежит неприкосновенность личности и имущества; следовательно можно защищать владение, сервитуты, залог против должника, и т. д. Неприкосновенность личности касается жизни, здравия, свободы, чести и домашнего спокойствия. Кто другого незаконно держит в заключении, тот совершает постоянное нападение на его свободу: заключенный может, для освобождения себя, разбить окна, стены, двери. Но возможна ли необходимая оборона в словесных и символических обидах? Может случится, что намерение нанести обиду явствует из внешних признаков, и предстоящее нападение на честь может быть предотвращено. В таком положении находится тот, кто предупреждает обидную для него демонстрацию, кто выхватывает из рук другого экземпляры оклеветывающей его рукописи или изображения. Что касается имущественных прав, по мнению некоторых, незначительная стоимость предмета нападения исключает возможность обороны; но с другой стороны существо необходимой обороны, как защиты правды против неправды, не может зависеть от определенной ценности. Притом понятие маловажной стоимости относительно и неопределенно. Этот вопрос должен быть разрешен судьею по мере обстоятельств.

139. Находящемуся в состоянии необходимой обороны каждое лицо, не угрожаемое нападением, может нести помощь, и деяние его должно быть рассматриваемо по правилам о необходимой обороне. Здесь главным образом дело идет о противодействии нападению, a не о том, кто противодействует. Третье лицо не обязано ожидать призывая его на помощь; вынуждаемый может даже не знать об угрожающей ему опасности.

140. Право необходимой обороны не беспредельно. Хотя нападающий, несмотря на свойство угрожаемого права, может прибегать ко всем средствам обороны, и даже убить нападающего, однако ж средства эти должны быть соразмеряемы с нападением и величиной опасности. К более энергическим мерам можно обратиться только тогда, когда нападающему недостаточны менее вредные. Оборона должна быть пресечена с пресечением нападения, когда принуждаемый уже должен бы действовать наступательно. Превышение необходимой обороны (excessus defensionis) заслуживает наказания. Вышел ли вынуждаемый за её пределы, была ли соблюдена её мера? этот вопрос должен быть предоставлен разрешению судьи, ибо это может быть определено только в данном случае, сообразно индивидуальности обороняющегося, его темпераменту и степени раздражения, вызванного опасностью. Обороняющийся не может подлежать наказанию, если он действовал так, как по его убеждению и по обстоятельствам следовало действовать. Наказание за превышение необходимой обороны должно быть смягчено по поводу раздражения и волнения, в каком обороняющийся вероятно находился.

141. Превышение необходимой обороны может быть преждевременное, современное или последующее. Первое случается тогда, когда опасность еще не предстоит. Я вижу вора, приставляющего лестницу к окошку моей комнаты и убиваю его выстрелом. Современное превышение есть превышение необходимой обороны в тесном смысле: я могу связать грабящего меня, между тем я убиваю его. Последующее превышение случается после побеждения нападающего. Современное есть количественное, последующее есть качественное превышение. Преждевременное превышение есть собственно предупреждение обороны. Преждевременное совершается из страха; современное—в разгаре борьбы; последующее—из гнева и мести. Превышения необходимой обороны не надобно смешивать с предлогом её (nudus рrаеtextus defensionis), т. е. когда нет существенных условий необходимой обороны, и виновный только хочет, ссылкою на мнимое нападение, освободиться от ответственности. Такой предлог может иметь законное значение тогда, когда субъект в самом деле ошибочно считал себя находящимся в опасности. Такое деяние должно быть рассматриваемо по началам о влиянии фактического заблуждения на наказание.

142. Почти все законодательства освятили необходимую оборону не только себя, но и других лиц. Код. португ.[8] указывает только общее правило. Кодексы дармшт., баден. и английское законодательство полагают необходимым условием невозможность предотвратить опасность другим образом. В отношении свойства угрожаемого права, некоторые кодексы, как прусский, дозволяют только необходимую оборону личности[9]. Кодексы Франц. (329), итальян. (559, 560) бразил. (14) и английское право признают необходимую оборону и против врывающегося ночью в строение или огражденное место[10]; кроме того два первые кодекса распространяют это и на нападение на собственность, сопряженное с насилием лицу, что однако ж подходит уже под нападение на лицо. Германские кодексы по большей части допускают необходимую оборону собственности; некоторые же из них (виртемб. ст. 102, дармш. 46, тюрин. 66 и баварский, 72) признают ее при преследовании вора или разбойника похитившего собственность. Три первые из упомянутых кодексов говорят о необходимой обороне и в обидах действием (bei gewaltthätigen Angriffen auf die Ehre). Гановерский, кажется, относит это и к обидам словесным или символическим (Rettung v. Ehre, ст. 78). Действующее законодательство (Ул. Имп. 101, 102, 103; Ул. Ц. П. 108,109, 110), по образцу ст. 129 бавар. код. 1813 г., не вменяет в вину причинения ран, увечья или смерти для отражения нападения на жизнь, здравие, на целомудрие и честь женщины, на свободу, или при вторжении с насилием в жилище оборонявшегося, или же когда преступник застигнут при похищении или повреждении имущества. Самая лучшая редакция испанского кодекса (ст.8), который определяет: что необходимая оборона дозволяется для защиты себя и своих прав, но с условием, что меры, принятые для отражения нападения, были необходимы, и чтоб обороняющийся не дал основательного повода к нападению. Таким образом, как справедливо замечает Pacheco (Codigo, I, 156), такие обширные пределы необходимой обороны не могут иметь вредных последствий. Правило бразил. код. сходно с испанским. Превышение необходимой обороны безнаказанно по большей части в германских кодексах.

143. Код. вирт., браунш. и гановер., в случае убийства или причинения раны нападающему, действующее же законодательство во всяком случае, возлагают на обороняющегося обязанность донести о том начальству; но действ. законодательство в случае недонесения не определяет наказания. Levita (в.п.м. 279) считает донесение излишним, Geyer (Lehre von der Nothwehr, Jena, 1857, стр. 48) — несоответственным. Но такого донесения требует полицейский порядок; притом оно может предотвратить заподозрение против невинного.

III. Состояние крайней необходимости.

144. Оно существует тогда, когда кто для избежания наличной опасности, угрожающей от сил природы, совершает преступление, составляющее единственное средство спасения. Состояние находящегося в крайней необходимости походит на состояние лица, подверженного принуждению или нападению: во всех этих случаях нужно геройское самоотвержение для удержания себя от деяния, нарушающего права другого лица и для подвержения себя угрожающему злу. Но в двух последних случаях опасность, вызывается преступным деянием другого, между тем как в крайней необходимости причиною, побуждающею к нарушению прав другого, суть силы природы. Кроме того, действующему под влиянием угрозы принуждающий указывает определительно средство уклониться от опасности; в состоянии же необходимости мы выбираем это средство самостоятельно. В необходимой обороне мы защищаем право против беззакония; в состоянии крайней необходимости охраняем наше право посредством нарушения прав другого. В необходимой обороне нарушение прав другого непротивозаконно; в состоянии крайней необходимости оно оправдывается психологически, и по этому оно безнаказанно, но не непротивозаконно. Некоторые, как Кант, выводили эту безнаказанность из обязанности самосохранения или из недействительности угрожения наказанием, или же из отсутствия злой воли. Но обязанность самосохранения не может быть исполняема во вред правам другого лица. Недействительность же угрозы—вещь случайная. Притом такое воззрение не согласно с представлением Канта о наказании, как безусловном требовании практического разума (см. п. 341). Что же касается отсутствия злой воли, должно обратить внимание на то, что в уголовном праве более имеет значения преднамеренное последствие нежели цель. Безнаказанность, преимущественно если дело идет о спасении жизни, основана главным образом на указанной уголовной политикой необходимости брать в расчет слабость человеческой природы и невозможность требовать геройства.

145. В состоянии крайней необходимости может быть нарушено безнаказанно чужое право для охранения не только жизни и здравия, но и собственности, с тем однако ж условием, чтоб спасаемое нами благо в качественном отношении было важнее нарушаемого нами блага. Утопающий выхватывает у другого, претерпевшего кораблекрушение, доску, и тот погибает. Моряки во время бури бросают в море вверенные им товары. Жители города, состоящего из деревянных домов, разрушают дома смежные с объятым пожаром строением, с целью пресечь распространение огня. В этих трех случаях столкновения,— между двумя личностями, между личностью и собственностью, между собственностью и собственностью, — лишение другого жизни или истребление его собственности противозаконны; но они безнаказанны по поводу крайней необходимости. К случаям столкновения между двумя личностями следует отнести перфорацию, т. е. убиение и вынятие по частям плода из утробы матери, и опасную операцию, называемую цесарским сечением, когда мать по поводу слишком тесного таза не может родить. К той или другой операции следует прибегать по мере того, на что соглашается мать, или которая из них соответственнее, напр. если по поводу слишком узкого таза нельзя вынуть плода даже посредством перфорации, или если по состоянию здоровья матери следует полагать, что цесарское сечение было бы для нее смертельным.

146. В противоположном отношении двух прав, т. е. если б кто для охранения менее важного права нарушал чужое более важное право, напр. если б купец для охранения своих товаров во время бури бросал путешественников в море; то такое деяние не могло бы быть безнаказанным. Для того, чтоб посредством материального вреда спасти жизнь другим лицам, не нужно геройство.

147. Из правила о безнаказанности нарушения прав другого в состоянии крайней необходимости исключаются случаи, когда известное лицо по обязанности должно подвергать себя опасности, напр. чиновник, солдат, матрос. Здесь состояние необходимости не уничтожает ответственности за содеянное правонарушение.

148. Возбуждается вопрос, как согласовать начала крайней необходимости с началами необходимой обороны? можно ли допускать последнюю против деяний противозаконных, совершенных в состоянии необходимости? Кажется на это следовало бы отвечать утвердительно, так как мы признали, что основание необходимой обороны более законно, нежели основание крайней необходимости. Если же однако ж дело идет о спасении жизни посредством нарушения чужой собственности, то нельзя сомневаться, что сопротивление со стороны хозяина вещи не могло бы иметь характера необходимой обороны. Жизнь человека должна пользоваться большею защитой законов нежели имущество. Другое дело, если б кто для спасения своей жизни жертвовал жизнью или здравием другого: здесь непременно необходимая оборона должна быть дозволена.

149. Права другого могут быть нарушены в состоянии необходимости, не только для охранения прав наших но и других лиц, лишь бы только не представлялся другой способ спасения их. Кто например, будучи в состоянии спасти другого собственными средствами от голода, крадет хлеб у третьего лица, тот совершает кражу: ибо он по отношению к последнему не находится в состоянии крайней необходимости. Можно для спасения жизни одного нарушить свободу или честь другого, но не здравие его: ибо нарушение здравия может быть смертельно. Нельзя также спасать жизнь одного пожертвованием жизни другого: ибо и та и другая жизнь имеет одинаковую ценность пред лицом закона, исключая если б спасающий предвидел вместе с тем и собственную опасность, или если б спасаемое им лицо было близко ему.

150. Уже римское право предвидело некоторые случаи состояния крайней необходимости, как напр. опасность во время мореплавания и пожара. Каноническое право западной церкви полагает вообще безнаказанность деяний, совершенных в этом состоянии; оно освобождает от наказания за воровство, совершенное голодным или нагим («propter necessitatem panis aut nuditatis»), и определяет только трехнедельное покаяние (cap.4, X, dereg. jur.).

Состояние необходимости не указано в код. австр., франц., итальян. и в действ. законод., но оно может быть подведено под состояние непреодолимого принуждения, о каком говорят эти законодательства (п. 130). Код. испан. извиняет правонарушение, содеянное для избежания большого зла. То же самое находишь в бразил. код.; но он присоединяет условия: чтобы зло угрожало наверно, чтоб не было другого средства менее вредного, и, чтоб употребленное средство было правдоподобно действительно. Указывание этих условий излишне, ибо все здесь зависит от обстановки деяния и индивидуальности действующего. Германские кодексы, за исключением австрий., бавар. и прусс., определяют подробные правила, извиняя правонарушение для охранения нашей жизни или жизни и здравия близких нам лиц (Angehörige). K. норв. (VII, § 5) и дармштад. (45) в случае спасения жизни других, чуждых действующему лиц, извиняют только нарушение чужой собственности. Такой казуистикой эти кодексы слишком стесняют сферу безнаказанности. Здесь надобно еще сказать, что некоторые нз германских кодексов вменяют деяние, если состояние необходимости вызвано субъектом или есть последствие его преступления. Это начало одобряет Гейб (Lehrt., стр. 223). Таким образом, если б не умеющий плавать, пошел купаться на глубокое место, и спас свою жизнь посредством повреждения чужого здоровья, то он должен бы подлежать наказанию. То же самое надобно сказать о воре, который, в случае вспыхнувшего пожара в месте совершаемой им кражи, спасая свою жизнь, причинил бы вред здоровью другого (ср. Leonhardt, Comment. ueb. Cr. G. B. f. Hann., I, 364).

151. Соображения, доказывающие обязанность доносить о случаях необходимой обороны (п. 143), касаются и такой же обязанности, указанной к. вюртемб. и брауншвейг., по отношению к состоянию необходимости и принуждения.



[1] Эти комбинации заблуждения в отношении тождества и качества средства (п. 118—121) можно выразить следующей Формулой, в которой преступление означено числом 1, большее преступление 1А, меньшее 1а, деяние не подлежащее наказанию 0.

Заблуждение касательно тождества средства.

Заблуждение касательно качества средства.

Намериваемое деяние

Последствие

Намериваемое деяние

Последствие

1

0

Та же комбинация, за исключением последней

0

1

1=

1

[2] В связи с таким мнимым преступлением состоят случаи, касающиеся сложных преступлений (п. 186), где два предмета действия, и из них одного нет налицо, напр. A бросается на Б и ранит его с целью взять у него деньги; между тем у Б не было денег. Здесь заблуждение влияет только на вменение менее важного преступления (нанесения раны, a не разбоя).

[3] Совершенно противоположного начала придерживается Улож. Имп. (ст. 1456) и Улож. Ц. П. (928), придавая слишком большое значение внутренней стороне преступления в сравнении с ее обнаружением. Смотр. Проект нового уложения о наказ. (1845 г.), соображения к ст. 1861.

[4] Формулы, помещенные нами в ссылке к п. 121 относительно заблуждения касательно тождества или качества средства, служат и для изображения заблуждения в отношении тождества или качества предмета.

[5] Поэтому Carmignani (Elementi del diritto crim., § 204) называет такие деяния добровольными и принужденными «аzijпi coatte e vоlontarit». В этом он последовал мнению Павла: «Quamvis si liber essem noluissem, tamen coactus volui» 1. 21, § 5, Dig. 4, 2.

[6] Нельзя во вред другому давать образчик рыцарского мужества. Любопытно здесь учение Бартола: «Спрашиваю, если ты мог бежать, но, не бежал? Отвечаю: другое дело, если ты Перуджиец (из Перуджия), который боится стыда....; но что касается того, который не боится стыда, как Флорентиец, если он не бежит (что редкость), то должен быть наказан. См. Carmignani, Теоria delle leggi della sicurez. soc., Pisa, 1831, II, 240.

[7] Death от other bodily harm; life or member; the loss of life or limb; Leib und Leben.

[8] Art. 14, 3: Nenhum acto e criminoso, quando foi obrigado pela necessidade actual de legitima defeza de si ou de outra pessoa.

[9] Прусская доктрина и юриспруденция под выражением защиты себя (von sich selbst) в ст. 41 прус. код. понимают в известном объеме и защиту имущества. Golddammer, Material., I, 418; Орpenhoff, B. П. м., § 4l, н. 5.

[10] Уже древние законодательства, как моисеево (Исход, XXII, 1,2) и аттическое, считают безнаказанным нанесение смертельных ран при обороне собственности.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19