www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Насилие как составообразующий признак хищений: вопросы уголовной ответственности. Токарчук Р.Е. - Омск, 2008.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 3. Категория «насилие» и насильственные хищения в развитии отечественного уголовного права

Все новые отношения строятся на фундаменте старых, перешедших в процессе развития общества в иное качество. Н. М. Карамзин утверждал, что «настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее; одно другим, так сказать, дополняется и в связи представляется мыслям яснее»[1].

Ретроспективный анализ источников уголовного права в поисках категории «насилие» может показать ее исторические корни, выявить динамику изменения содержания, определить место в уголовном праве, а также уяснить природу возникновения деления насилия на виды. В истории уголовно-правового понятия «насилие» можно выделить пять этапов, которым соответствует свое содержание.

I этап. В Древней Руси при помощи термина «насилие» происходит описание одной из форм принуждения, заключающейся в своевольном незаконном и безвредном подчинении заведомо преимущественной силой слабого (обычно женщины) против его воли. В словаре В. И. Даля это содержание описывается как «насиловать; насилить кого, силовать, принуждать, нудить к чему силой, неволить… Насилие и насильство ср. то же, принужденье, неволя, нужа, силованье»[2].

Данная категория в вышеназванном содержании служила для описания объективной стороны в следующих источниках:

– в статье 54 Пространной редакции Русской Правды XII-XIII вв. (по Троицкому I списку)[3] встречается слово «насилити», описывающее запрет на указанное поведение;

– в статье 2 Устава князя Ярослава[4] Пространной редакции, в Договоре Смоленска с Ригою и Готским берегом 1229 г.[5], Договоре Новгорода с Готским берегом и с Немецкими городами[6] 1189-1199 гг., в Соборном уложении царя Алексея Михайловича[7] 1649 г. (ст. 30) и других источниках мы встречаем термины «насилить», «насилье», «насилие» и «насильем» в указанном содержании по отношению к женщинам. Половой акт не являлся обязательным атрибутом данного поведения, так как нормами того времени преследовалась более цель защиты чести рода[8];

– в главе 20-й Артикулов воинских Петра Великого 1714 г. «О содомском грехе, о насилии и блуде»[9] исследуемый термин встречается в названном значении последний раз. В данной главе применяется также новый термин – изнасилование.

II этап. Одновременно с первым значением мы встречаем второе, которое подразумевало открытое своевольное нарушение частного права другого человека вопреки установленному порядку и его воле, не переходящее в иное преступное деяние. Указанное содержание происходит от международных договоров, когда при переводе с латинских источников переводчики употребляли термин «насилие». «Огромно влияние рецепции византийского права на развитие правовой мысли, переходу к более совершенным юридическим формам и понятиям в древнерусском обществе…»[10]. Исходным словом, по нашему мнению, было римское понятие “vis” – «простое насилие… открытое нарушение законов и общественного спокойствия»[11]. В словаре В. И. Даля это содержание описывается как «действие стеснительное, обидное, незаконное и своевольное»[12].

Категория «насилие» в этом содержании встречается в следующих источниках:

– в статье 7 договора Олега с Греками 911 г. (по Ипатиевскому списку[13]), в ст. 14 Договора Смоленска с Ригою и Готским берегом 1229 г.[14], Соборном уложении царя Алексея Михайловича[15] 1649 г. (ст. ст. 30, 32) и др.;

– в арт. 23 Артикулов воинских Петра Великого[16] исследуемый термин в указанном значении встречается в последний раз.

III этап. Реформатор России Петр I серьезно повлиял на положение страны на мировой арене, коренным образом изменил облик русского языка, а также явился проводником европейского права в юридический быт России. «Воинские артикулы Петра Великого не есть родное дитя русской юридической жизни, это сколок с произведений иностранной юридической жизни, главным образом немецкой»[17]. В Артикулы воинские было введено новое содержание категории «насилие», происходящее из немецкого языка, в котором под насилием понимается, прежде всего, грубое физическое, телесное воздействие в целях подчинения другого своей воле[18]. Этому способствовало то, что данное понимание слова «насилие» было достаточно близко к нашему старорусскому. Категория «насилие» обрела содержание принуждения путем открытого применения злонамеренной силы. В словаре С. И. Ожегова к прежнему описанию исследуемого слова добавлено следующее свойство: «Применение физической силы к кому-н. Акт насилия. Следы насилия на теле»[19].

В Артикулах воинских при описании насильственных хищений используются следующие обороты: «силою отнимать», «насильно брать», «силою ограбит», «насилия и убийства опасатися не надлежало», «насильно отъимет» (Арт. 182-186)[20], что свидетельствует о замене слова «силою», в негативном содержании, словом «насильно». Для чего служит префикс «на», уточняющий свойства силы.

В Проекте уголовного уложения Российской империи 1813 г. категория «насилие» еще более отражает немецкое влияние, так как вводится в состав «воровства с насилием», где насилие употребляется не к лицу, а для входа в место совершения кражи «через стены, крышки и другие затворы или через подрытие земли…» (§ 528)[21]. Это влияние стало ошибкой различия понятийных аппаратов, так как в отечественном праве слова «сила» и «насилие» служили синонимами (см. Артикулы воинские). Они описывали физическое воздействие на человека, а в германском праве «насилие», воздействующее непосредственно на человека через его принуждение силой, являлось квалифицированным видом «силы» – физического воздействия на предметы окружающего мира[22]. Отечественное право не смогло усвоить эту разницу, которую не распознал и автор указанного Проекта – немецкий исследователь Людвиг Якоби. Российским криминологам в догматических исследованиях пришлось учесть данное влияние как еще одно новшество неродного содержания категории «насилие» (немецкой категории «сила»), доказывая, что насилие к предметам не применимо[23].

Одновременно в Артикулах воинских были использованы категории «насилие» в двух предыдущих содержаниях, но с этого момента, поскольку они вступили в противоречие с новым, были вытеснены из права. Новое широкое понятие поглотило явления, описываемые древнерусскими терминами: «розбивал», «бил», «резал» и др.; которые никогда до этого не были частью его содержания и описывали в праве вполне определенные действия.

IV этап. Следуя примеру законодательств иностранных[24], редакторы Проекта Уложения 1844 г. позаимствовали множество составов, наказывающих за «противозаконные буйственные поступки» (Глава 8 «О нападении с насилиемъ») и «угрозы разной степени вины» (Глава 9 «О угрозахъ»)[25]. В указанных главах по примеру Французского Уложения 1810 г. были криминализованы составы насильственных действий, олицетворяющие стадию покушения на более тяжкие деяния. В части определения категории «насилие» наше законодательство снова попало под влияние древнеримской категории “vis” через французскую “violence”.

В статье 142 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями 1864 г., а затем и в ст. 475 Уголовного Уложения 1903 г. категория «насилие» объединяла в самостоятельном преступном деянии «те посягательства на телесную неприкосновенность, кои не оставляют за собой никаких постоянных видоизменений в организме потерпевшего, причиняют мимолетную боль или даже простое неприятное физическое ощущение»[26].

Насилие определялось первой формой вторжения в область свободы личности, посягающей на свободу отдельных актов деятельности человека и состоящей в принуждении его что-либо сделать или не делать, испытать или перенести какое-нибудь ощущение. Оно не распространялось на лишение свободы лица, выступающее второй формой вторжения, а также на похищение и захват людей, являющиеся третьей формой вторжения в область свободы личности[27]. Отделение преступлений против жизни, здоровья и свободы лица от способа преступлений (насилия), было традиционно для отечественного права, поэтому данный подход возобладал в доктрине уголовного права, отвергнув немецкое влияние.

Законодательство периода XIX в., несмотря на присутствие в доктрине учения о физическом и психическом насилии, различало насилие в тесном смысле и угрозы, запрещая их безотносительно к результатам деятельности. Насилие представляло «непереходящее в иное преступление противозаконное применение физической силы против личности потерпевшего»[28], являющееся самостоятельным преступным деянием и служащее для описания формы принуждения – «посягательства на личную свободу»[29].

Принуждение, преимущественно в ст. 507 (о принуждении) Уложения 1903 г., было представлено двумя видами: физическим и психическим – «принуждением нравственным»[30]. Психическое принуждение выражалось в наказуемых угрозах (ст. ст. 507, 508, 589, 590 Уголовного Уложения 1903 г.[31]). Физическое принуждение совмещало способы: насилие; приведение в бессознательное состояние; злоупотребление родительскою, опекунскою или иною властью. Посредством принуждения «потерпевшего означенными способами»[32], имеющими значение «средства принуждения»[33], совершались разнообразные деяния. Входя в состав деяний формами принуждения – способами преступлений, они поглощались последними.

Особенностью содержания категории «насилие» XIX в. является взятие формы поведения из немецкой правовой школы – применение физической силы, и использование отношения французской правовой семьи[34]. Насилие представляло собой своевольное применение в отношении потерпевшего физической силы против его воли, в нарушение частного права, не переходящее в иное преступное деяние. Оно олицетворяло форму наказуемого человеческого поведения, силой посягающего на неприкосновенность личности.

Обращаясь к Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона[35], мы встречаем полное отражение уголовно-правового содержания слова «насилие». Этимология исследуемого термина в русском языке напрямую связана с его функциональным уголовно-правовым содержанием (категориальным значением), которое, как видно, было очень изменчиво, что нашло поэтапное (повременное) отражение в словарях русского языка.

V этап. Следующее содержание категории «насилие» было результатом революционных преобразований в России XX в. С этого момента категория «насилие», не без влияния немецкой идеологии и доктрины, в качестве способа совершения преступлений объединила в себе не только форму принуждения силой, но и все возможные последствия. Под насилием как способом преступлений стали понимать «всякое воздействие на телесную неприкосновенность, в чем бы оно ни проявлялось, будет ли это насилием над личностью в тесном смысле, или же насилие выразилось в телесном повреждении независимо от его тяжести…»[36]. Характер преступлений против личности, входящих в его содержание, стал определяться путем сравнения строгости санкций конкурирующих норм.

Замечено, что «в первые годы Советской власти в борьбе с хищениями, грабежами, разбоями и другими преступлениями большую роль играло революционное правотворчество самих народных масс»[37]. В Советской России рассматриваемая уголовно-правовая категория воплотила в себе содержание новой социологической категории «насилие», так как указанный термин стал символом тирании государства, которое «пролетариат уничтожит… как организацию насилия, и право как функцию государства»[38]. В Большой советской энциклопедии насилие определяется как «применение тем или иным классом (социальной группой) различных, вплоть до вооруженного воздействия, форм принуждения в отношении др. классов (социальных групп) с целью приобретения или сохранения экономического и политического господства, завоевания тех или иных прав или привилегий»[39].

С указанным периодом связано появление деления категории «насилие», поглотившей все последствия, по «степени интенсивности»[40] воздействия на человека, на «не опасное для жизни и здоровья» и опасное для указанных благ. Связано это с поиском основания искусственного разделения составов насильственного грабежа и разбоя[41]. На необоснованность указанного деления насильственного хищения, которое как «мертвый хватает живого»[42], вслед за учеными XIX в.: Д. Тальбергом, Л. Белогриц-Котляревским, Н. А. Неклюдовым, И. Я. Фойницким; указали криминологи РСФСР: А. А. Жижиленко и А. А. Пионтковский. Последний предложил поделить хищения на «ненасильственное похищение – кража (похищение тайное или открытое баз насилия над личностью) и насильственное похищение – разбой (похищение открытое с насилием над личностью)»[43].

Уголовно-правовая категория «насилие» стала представлять обширнейшую форму разрушительного воздействия, включающую само насилие, умышленные и неосторожные последствия от него, вплоть до смертельного исхода, а также угрозу насилием (Уголовный кодекс 1922 и 1926 гг.[44]). Здесь пригодились разработки французской доктрины для толкования на практике категории «насилие» (violence) в виде двух составляющих – физического и психического насилия[45]. Учение о физическом и психическом насилии на заре социализма (ст. ст. 169 (2), 184 (2) УК РСФСР 1922 г.)[46] было опробовано в нормах и показало свою несостоятельность, как искусственная научная абстракция, но осталось в доктрине для толкования исследуемой категории в ст. 145 УК РСФСР 1960 г. вплоть до 1997 г. Уже в XIX в. было признано самостоятельное уголовно-правовое значение угроз любого характера, выполняющих при описании составов похожую с насилием функцию отражения формы принуждения. Позднее угрозы отделились в самостоятельный институт, а из содержания категории «насилие» искусственно удалили возможность причинения смерти.

Ретроспективный анализ источников права России позволил нам выделить четыре этапа изменения содержания разбоя и хищений, которые мы назвали в зависимости от содержания деяния – разбой, от видоизменений которого зависело отношение к привычным для России татьбе или воровству.

I этап. Разбой-набег. Под влиянием международных отношений в договорах Руси с Византией Х-ХI вв. установлена ответственность за разбой – нападение людей одной стороны договора на людей другой стороны, сопровождающееся грабежом[47]. Преследование разбоя-набега осуществлялось в рамках международных отношений, он представлял военный проступок. «На степях Донских и Волжских кочевали орды азиатские, способные только к разбоям. Польша сама издыхала в междоусобиях»[48], – говорил Н. М. Карамзин, не различая разбой и междоусобицу. Грабежом называли реализуемое право каждого человека на присвоение вещей окружающего мира, право сильного, он следовал за победоносным нападением и носил характер контрибуции или конфискации[49]. Воровство, или татьба[50], изначально было самостоятельным преступным деянием и представляло редкое внутриобщинное явление, дело человека «низкого», коварного и бесчестного: «открытое и насильственное хищение охватывалось понятием воровства»[51].

II этап. Разбой-месть. В XII-XIII вв. разбой – это внутренний набег дружиной, основанный на праве мести, преследумый как деяние, угрожающее основам государственного устройства. Моральным (нравственным) основанием его запрета послужило ограждении личности[52], диктуемое религиозными нравами. Первым становится наказуемым убийство в разбое. Запреты, «налагаемые с течением времени на набеги дружин (а позднее – шаек лихих людей) и образовавшие понятие разбоя, были направлены в основном на ограждение страдавших от них народов, на ограждение личности, т. е. носили не столько проимущественный, сколько антинасильственный характер»[53]. Истинная природа этого запрета заключалась в набирающем обороты процессе становления государственности, которому препятствовали внутренние распри[54], почему преследование самого разбоя-мести осуществлялось в военном – административном порядке центральной властью. Татьба, в том числе насильственная и сопровождаемая убийством, остается внутренним делом общественных образований. Преследуется она церковью с использованием Кормчих книг – сборника церковных и светских законов на Руси (источниками которых были болгарский и сербский переводы византийского Номоканона[55]); а также местными княжескими судами или дозволенным самосудом[56].

III этап. Разбой-бандитизм. В период с XIII в. до XVIII в. разбой становится описанием организованной преступной деятельности «ватаг», «шаек»[57]. Он обретает основные признаки банды: вооруженность, организованность и цель – совершение хищнических нападений, криминализуясь посредством деяний-спутников, преимущественно убийством, и, соответственно, наказывается, пресле-дуясь в административном порядке не как преступление, а как особое преследование разбойников (ведомых лихих людей). Грабеж после боя, являющийся его следствием и бытовым проступком, становится относительно запрещенным и обретает хищнический характер. Грабеж содержит «всякое противозаконное отнятие находящейся во владении другого вещи и чаще всего совпадает с самоуправством»[58]. Принцип «Что с бою взято, то свято»[59] медленно уходит в прошлое.

Разбой, как утверждал Д. Тальберг, «составлял общеопасное преступное действие, где враждебные обществу единичные силы получали крепкую организацию, где средством действия были грабеж, всевозможные виды насилия, убийства и поджоги, где преступление возведено было в систему и служило постоянным занятием для людей известного сорта»[60]. В. Д. Набоков признавал, что выражения “разбой”, “разбойник” «в самом деле вызывают представление о профессиональном злодее…»[61]. Для преследования разбойников даже была создана специальная розыскная служба «Разбойный приказ», в которой губным старостам предписывалось: «…про татей и про розбойников сыскивали, и того смотрили, и берегли накрепко, чтобы однолично нигде татей и розбойников и розбойничьих станов и приездов не было»[62]. Аналогичную функцию сегодня выполняет Департамент по борьбе с организованной преступностью и терроризмом МВД России, также построенный на строгом подчинении не муниципальной, а федеральной власти. Не случайно в Советской России «разбой рассматривался как разновидность бандитизма»[63].

IV этап. Разбой-хищение. Изменения периода начала XIX вв. происходили под влиянием романо-германской правовой системы и привели к утрате содержания разбоя-бандитизма. До этого времени он был криминализован только посредством своих деяний-спутников, сам разбой-бандитизм в нормах не определялся[64]. В результате частый спутник разбоя – грабеж в разбое – немецкой доктриной был отнесен к хищениям под его именем. Сохранив признаки организованной группы (шайки) и сопряженность с преступлениями против личности, он вступил в один ряд с хищениями. Параллельно, путем саморазвития отечественного уголовного права, с небольшим опережением из воровства выделился состав насильственного хищения – воровство-грабеж.

При подготовке Указа от 3 апреля 1781 г. «О суде и наказаниях за воровство различных родов» Екатерина II наказывала, что «воровство бывает с насилием и без насилия»[65]. В результате в нем были определены три рода воровства: воровство-грабеж, воровство-кража и воровство-мошенничество. По мнению многих исследователей, данный Указ построен на началах национального права[66]: «…он есть плоть от плоти, кость от костей прежней юридической жизни России»[67]. Воровство-грабеж был сформирован с учетом состава грабежа Артикулов воинских 1714 г., а следовательно, в применимом для России понимании немецкого насильственного хищения (der Raub)[68]. Петр I не принимал слепо нормы зарубежного законодательства, а использовал их лишь после опытов в войне и критической оценки, вводил исключительно то, что было годно, и отбрасывал непригодное[69].

Только по недоразумению, в попытке «согласить теоретические построения немецкого ученого с действовавшими тогда постановлениями русского права»[70], в Проекте уголовного уложения Российской империи 1813 г. Людвига Якоби («едва знакомого с русским языком»[71]) основные спутники разбоя-бандитизма: убийство, причинение вреда здоровью и насилие для грабежа; которые для немца представлялись как “der Raub”, были помещены в одной группе с воровством-грабежом как насильственное хищение. Разбой определялся тогда, «когда нападение для похищения имущества другого произведено открытою силой и с явной опасностью для самого лица»[72] (§ 513, 115). Грабеж от разбоя в Проекте отделяется указанием на то, что «с тем не сопряжены были вышеупомянутые (§ 115) опасные обстоятельства»[73]. Преступление, имевшее международный характер, являющееся деянием против общественной безопасности, криминализованное посредством деяний-спутников, было ошибочно названо хищением. Русское насильственное хищение воровство-грабеж преследовало все посягательства на собственность, совершаемые путем принуждения человека, т. е. различными угрозами, силой, воздействием угрожающей обстановки. Оно не посягало на «прирожденные права» как “der Raub”, эти посягательства закономерно квалифицировались отдельно. Раздельное преследование разнообъектных деяний было традиционно для отечественного права. Возникновение двух насильственных хищений, взятых из одного источника двумя способами: невнимательным взглядом иностранца; обдуманным и «годным» нововведением Петра I, – стало прототипом дальнейшего спорного разделения.

В Своде Законов Российской Империи, который воплотил в себе формальное нанизывание вышедших до его издания законов, а не правильно понятое и продуманное историческое содержание[74], представлены разбой и воровство-грабеж. Первый взят из указанного Проекта 1813 г., а второй закреплен в содержании Указа от 3 апреля 1781 г. О разбое говорится исключительно как о преступлении в составе организованных групп (шаек)[75]. Разработчики Проекта Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. «традиционно»[76] продолжили разделение указанных составов, тщетно пытаясь найти этому убедительные аргументы, что было подвергнуто критике[77]. В Проект в качестве самостоятельного уголовного деяния вошло «составление злонамеренных шаек», о которых, по мнению составителей, до этого в указах «не упоминается вовсе»[78].

Опередившие свое время разработки зарождающегося самобытного русского права (разбой как форма деятельности, определяющая принадлежность к людям известного сорта, являющийся делом «ведомых лихих людей» (профессиональных и организованных преступников); и воровство-грабеж как насильственное хищение, отделенное от преступлений против личности, которые исторически преследовались самостоятельно) были забыты. Состав «злонамеренной шайки», без соотнесения с нашим правом, позднее введен под этим именем как достижение зарубежной доктрины. Отечественная традиция разделения разнообъектных материальных составов преступлений по-прежнему забыта по причине нелепо возникшей традиции разделения разбоя и насильственного грабежа.

Из анализа истории возникновения деления насилия по степени интенсивности воздействия на человека следует, что указанные виды насилия стали изобретением уже упомянутого немецкого исследователя Людвига Якоби. Были они содержанием научных работ, абстрактными категориями, разработанными именно как панацея искусственного и необоснованного разделения составов разбоя и насильственного грабежа. В нормах признаком грабежа закреплялись «угрозы и насилия, не такого рода, чтобы от них была более или менее явная опасность для жизни, здравия или свободы лиц» (разъяснение к ст. 2077 Проекта Уложения 1845 г.)[79] как неуклюжая попытка отграничения от разбоя, принятая в Германии для разграничения составов вымогательства и “der Raub[80]. По справедливому замечанию В.Д. Набокова под влиянием старонемецких, а не русских, представлений составители Уголовного уложения 1845 года «создали свое, совершенно искусственное, двусмысленное, схоластическое понятие «грабежа», дав старому русскому слову значение, которого оно ни в житейском быту, ни на юридическом языке вовсе не имело»[81]. Признаками разбоя определялись: «нападение, когда оное учинено открытою силою с оружием, или хотя и без оружия, но сопровождалось или убийством или покушением на оное, или же нанесением увечья, ран, побоев или других телесных истязаний, или такого рода угрозами или иными действиями, от которых представлялась явная опасность для жизни, здоровья, или свободы лица или лиц, подвергавшихся нападению»[82]. Признак «опасности» в статьях о разбое не связывался с категорией «насилие», он относился к угрозам или иным действиям угрожающего характера, которые содержали реальную возможность их реализации в действительности и отражали стадию приготовления к остальным насильственным действиям, описанным в составе разбоя преступлениям против личности (убийству, увечьям, ранам и пр.)[83].

Только в доктринальных толкованиях для простоты описания основного отграничительного признака разбоя использовались описания «опасности для лица»[84], «опасности для жизни, здоровья и свободы»[85]. Н. А. Неклюдов использовал для описания основания отграничения разбоя от грабежа указание на характер «насилия, придающего преступлению значение разбоя лишь в том случае, когда оно сопровождалось посягательством на жизнь, нанесением увечья, ран или побоев и истязаний предусматриваемых 1489, 1533 ст., так что к грабежу относятся лишь насилия 133-135 и 142 ст. Уст. О Наказ.»[86], что было закономерно для отечественного уголовного права. Критика в отношении разделения грабежа и разбоя была воспринята Уголовным Уложением 1903 г., где имел место только состав разбоя, когда хищение совершалось формами физического и психического принуждения: «посредством приведения в бессознательное состояние, телесного повреждения, насилия над личностью или наказуемой угрозы»[87].

Введение в наше право видов насилия, различающихся по «опасности для жизни или здоровья», было вызвано упрощением содержания революционных законов, когда разбой совершался то «физическим или психическим насилием, грозящим смертью или увечьем» (ст. 1822 УК РСФСР 1922 г.), то «насилием, опасным для жизни и здоровья» (ст. 1674 УК РСФСР 1926 г.)[88]; наказывался в зависимости от отягчающих обстоятельств то сравнительно мягко, то чрезмерно сурово. Указанному времени присуще то нивелирование значения преступлений против личности, то переоценка их в рамках насильственных хищений[89]. Произошел перенос абстрактных категорий доктрины уголовного права, служащих для объяснения необоснованного разделения разбоя и грабежа, в нормы закона. Поэтому в признак «опасности насилия» практика вслед за Н. А. Неклюдовым относит сам вред для здоровья, что ранее описывалось самостоятельно: «нанесением увечья, ран, побоев или других телесных истязаний…»[90].

Вымогательство как форма нарушения имущественных отношений вошло в наши Уложения под влиянием аналогичных составов Германского, Бельгийского и Французского Уложений[91]. Вымогательство появилось как хищение, посягающее не на движимое имущество, а на имущественные отношения, права на имущество (обязательства)[92]. Оно представляло альтернативу разбою (грабежу), направленную на тот же объект, но реализуемую через получение права на имущество, к завладению которым применялись и «более изощренные» формы принуждения[93], т. е. любые устрашающие угрозы, а не угрозы насилием. Параллельно были криминализованы «угрозы с вымогательством» (далее – вымогательство-принужде-ние), преступление против здравия и свободы лица[94].

Природа выделения вымогательства в самостоятельный состав преступления против «собственности частных лиц», принуждения к даче обязательств «силою или угрозами» (ст. 1686 Уложения о наказаниях) (далее – вымогательство-хищение) исторически имеет два криминологических основания – правовое и социальное. Самостоятельность этого состава вызвана: во-первых, ограниченностью предмета хищения, в частности в разбое, его движимостью, что было традиционно для цивилистической науки и вызвало обособленное преследование посягательств в отношении права на имущество; во-вторых, социальной необходимостью преследования хищений путем незначительной формы психического принуждения – угроз причинения вреда, наступление которого устрашает потерпевшего, не связанных с насилием или угрозой им[95]. Форма этого состава, как и состава насильственного грабежа, в толковании Людвига Якоби, происходит из непродуманной инкорпорации состава вымогательства Уголовного кодекса Германии (§ 253)[96]. То же самое можно сказать и о составе квалифицированного («разбоевидного»[97]) вымогательства-хищения (ст. 1687 Уложения о наказаниях), происшедшего от квалифицированного вымогательства Уголовного кодекса Германии (§ 255), совершаемого аналогичным способом. В статье 1687 Уложения о наказаниях вымогательство-хищение, предусмотренное в ст. 1686, совершалось путем побоев, иных истязаний и жестокостей, лишением свободы или же при нем подвергались опасности жизнь или здоровье принуждаемого; а вымогательство Уголовного кодекса Германии (§ 255) путем применения насилия к лицу или с применением угрозы реальной опасности для жизни или здоровья. Оба эти деяния наказывались «как за
разбой»
[98],
что свидетельствует о признании равенства общественной опасности вымогательства с насилием и разбоя, объединяемых видом принуждения. Унификация этих составов в один (разбой) не нанесет ущерба качеству их уголовного преследования.

В результате развития гражданских правоотношений появилось общественно опасное деяние, совершаемое в отношении обязательств (права на имущество), которое не подпадало под построенную систему похищений в отношении вещей – движимого имущества, что выступило правовым основанием преследования вымогательства. Совершалось это деяние не насилием или угрозами им, но иными силою и угрозами «всякого рода злом, хотя бы угроза сама по себе и не была наказуема», способными устрашить лицо, раскрывающими социальную природу его отличия от иных похищений, когда «в вымогательстве имеет существенное значение то обстоятельство, чтобы угрозы воздействовали на угрожаемого»[99]. Вымогательство-хищение, совершаемое посредством угроз, не связанных с насилием, выявило тот факт, что имеющиеся формы насильственных хищений не преследуют завладение чужим движимым имуществом путем этой формы психического принуждения. Вымогательство Уголовного кодекса Германии (§ 253, 255) преследовало это деяние в отношении ущерба имуществу вообще. Отечественный законодатель существо выделения вымогательства в форме принуждения отчетливо не осознал и смешал данное основание с сомнительной разницей между изъятием имущества и приобретением права на него.

Природа состава вымогательства-принуждения (угроз с вымогательством) состояла в защите человека от принуждения путем криминализованных угроз. Он происходил из ст. 305 Французского Уложения 1810 г., но был взят без должного осмысления и связан с корыстной целью как «похищение чужого имущества или же приобретение имущественных прав страхом насилия»[100]. Французский состав ст. 305 принуждение корыстной целью не ограничивал, преследуя его само как самостоятельно криминализованную стадию покушения на иные преступления. В результате отечественное право получило два состава вымогательства, которые преследовали корыстную цель, один из них преследовался как имущественное преступление, а другой – как преступление против здравия и чести лица, что только запутало отечественную теорию. Различие этих составов Н. А. Неклюдов определял в том, что, во-первых, вымогательство-принуждение предусматривало способом только криминализованные угрозы, а вымогательство-хищение – любые угрозы;
во-вторых, в первом составе «угроза должна быть заочною или относить требование передачи имущественных прав не к настоящему, а к будущему»
[101]. Вымогательство-хищение таким свойством не обладало, так как в нем преследовалось посягательство на собственность, а в вымогательстве-принуждении – общественно-опасный акт принуждения в целях хищения, когда преступление против собственности понималось как несостоявшееся будущее[102].

В доктрине отмечается и выделение шантажа, наименее общественно опасного и не криминализованного самостоятельно хищения. В шантаже посредством изощренной формы психического принуждения, использующей компрометирующее поведение самого потерпевшего, посягательство могло быть направлено как на приобретение права на имущество, так и на само имущество. По причине отсутствия в русском праве самостоятельного состава, называемого во Франции шантажом, одна часть этого посягательства (в отношении вещей) была включена в область грабежа, а другая (в отношении обязательств) – в область вымогательства[103].

«Нельзя не сознаться, что состав этого преступления является весьма не ясным и даже темным; во многих случаях его положительно трудно отличить от разбоя, грабежа и угроз с вымогательством», – указывал уже в XIX в. Н. А. Неклюдов[104] в отношении вымогательства-хищения. Аналогично он отзывался и о составе вымогательства-принуждения: «…сказать с положительною точностью, что разумеется в нашем законе под угрозою с вымогательством, весьма затруднительно»[105]. Нерационально воспринятые отечественным правом составы вымогательства-принуждения и вымогательства-хищения, взятые из разных правовых систем без осмысления их природы, привели законодателя в процессе сложного применения этих норм к мысли, что это один состав. Состав, представляющий особую форму хищения, момент окончания которой связан с принуждением, которое может быть как физическим (насилие), так и психическим. Это смешало их природу, лишив разумного правового содержания, отграничивающего вымогательство от иных хищений, когда момент окончания вовсе лишил его посягательства на собственность, а расположение в законе определяло его как оное.

Препятствующий единообразному пониманию природы хищений вопрос того, в отношении права на имущество или самого имущества происходит это посягательство, путем саморазвития права в XX в. был признан второстепенным, что отражено, например, в возможности совершения мошенничества, как и вымогательства, в отношении не только самого имущества, но и права на него. В указанных посягательствах продолжает присутствовать предмет посягательства – имущество, хотя бы и номинально, а общественные отношения собственности равно страдают, независимо от того, лишилось лицо имущества натурально или утратило юридическое право на него. Н. А. Неклюдов, сам того не осознавая, обнаружил природу вымогательства, указав, что «русское уголовное право не предусматривает целого ряда тех преступных деяний, которые состоят в угрозе подвергнуть кого-либо не физическому, а нравственному насилию, с целью принудить его… другими словами, поставить его в необходимость ценою незначительного (сравнительно) пожертвования откупиться от более важного материального или нравственного вреда. Преступность, а следовательно, и наказуемость этого рода проступков не подлежит сомнению (?!!)»[106].

Юридические конструкции делятся на возникшие в праве спонтанно в процессе саморазвития, обусловленного требованиями жизненных ситуаций, вызванных тенденциями саморегуляции в обществе, и обусловленные развитием права по воле государственной власти, т. е. искусственно созданные законоведами[107]. Как справедливо заметил в отношении первых С. С. Алексеев, «…собственное развитие права, его самобытная история, его уникальная материя и сила – это под важнейшим для правоведения углом зрения во многом и есть история становления, развития и совершенствования юридических конструкций, являющихся одним из наиболее значимых результатов собственно развития права – типизации правовых средств»[108]. В отношении создания искусственных конструкций следует согласиться с Р. Лукичем, что это «трудное, ответственное и опасное дело. Трудным оно является потому, что необходимо найти лучший способ понимания и отражения чрезвычайно сложной правовой реальности; ответственным и опасным потому, что последствия недоброкачественных или излишних конструкций могут оказаться весьма тяжелыми»[109]. «Содержание конкретной статьи УК не может быть произвольным. Оно всецело зависит от сущности и содержания конкретной уголовно-правовой нормы»[110]. Конструкции исследуемых насильственных хищений являются искусственными и недоброкачественными, созданными под влиянием различных правовых систем в угоду политическим мотивам, без согласования с саморазвившимся отечественным правом. Они стали традиционными для отечественного права, но не стали от этого менее нелепыми.

В заключение, обнаружив природу изменения содержания категории «насилие» и форм насильственных хищений, сделаем некоторые выводы.

Роль насилия (в узком смысле) в качестве формы физического принуждения обнаружена во всех описанных этапах развития исследуемой категории и, несмотря на периодические изменения его содержания, не изменилась[111].

Обнаруженные нами формы физического принуждения, сегодня выборочно объединяемые оценочной категорией «насилие», служили способами преступлений в Уголовном Уложении 1903 г. и частично в более ранних источниках. Принцип отделения от насилия последствий в виде вреда здоровью был имманентен для отечественного права. Так, разбой в Уголовном Уложении 1903 г. совершался посредством приведения в бессознательное состояние, телесного повреждения, насилия над личностью или наказуемой угрозы. Злоупотребление родительскою, опекунскою или иною властью[112] отражало форму принуждения – неисполнение имеющихся у виновного обязанностей в отношении зависимого лица.

Деление насилия на виды по степени интенсивности воздействия на человека, а также поглощение им вреда для здоровья продиктовано искусственным, исторически и логически ошибочным разделением составов насильственного грабежа и разбоя. Проведенный ретроспективный анализ свидетельствует, что разделение насильственного хищения на насильственный грабеж и разбой не основано на собственно историческом развитии законодательства России и логике закона.

Появление вымогательства в виде насильственного хищения продиктовано двумя основаниями. Во-первых, недостатками законодательных конструкций – традиционным подходом цивилистической науки к предмету хищения как движимому имуществу, что социально не обусловлено, но не позволяло в хищениях преследовать деяние, направленное на незаконное приобретение права на имущество. Во-вторых, социально обусловленной необходимостью преследования хищения имущества посредством принуждения угрозами причинения вреда, наступление которого устрашает потерпевшего, не грозящими насилием, вредом здоровью или лишением свободы. Исторически социально обусловленная природа состава вымогательства может заключаться только в индивидуальности этого способа с моментом окончания, предусмотренным для хищений. В Уголовном кодексе Российской Федерации разделение насильственного грабежа, разбоя и вымогательства произведено крайне нерационально, без учета их социальной природы и характера. В действующем виде они присутствуют в Кодексе только в силу традиции, которая, как мы убедились, основана не на собственно историческом социально обусловленном саморазвитии отечественного права, а на непродуманном смешении отечественных составов преступлений с зарубежными, при серьезном и неустранимом различии в понятийных аппаратах.



[1] Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. – М., 1991. – С. 16.

[2] Даль В. И. Указ. соч.

[3] См.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – М., 1952. – Вып. 1. – С. 114.

[4] См.: Российское законодательство X-XX веков. – М., 1985. – Т. 1. – С. 189.

[5] См.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – М., 1953. – Вып. 2. – С. 62.

[6] Там же. – С. 126.

[7] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 3. – С. 97.

[8] См.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – Вып. 2. – С. 62-80, 129.

[9] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 4. – С. 358-360.

[10] Салтыкова С. Зарождение древнерусского права // Рос. юстиция. – 1997. – № 1. – С. 62.

[11] Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 85. Следует отметить, что влияние было двустороннее: содержание категории “vis” переносилось на слово «насилие», но с учетом исконного содержания последнего. В результате слово «насилие» стало искусственной категорией уголовного права.

[12] Даль В. И. Указ. соч.

[13] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 2.

[14] См.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – Вып. 2. – С. 57-87.

[15] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 3. – С. 97; Белогриц-Котляревский Л. Воровство-кража по Русскому праву. – Киев, 1880. – С. 21, 22.

[16] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 4. – С. 320-321.

[17] Белогриц-Котляревский Л. Воровство-кража по Русскому праву. – С. 93.

[18] См.: Brockhaus Wahring Pentches Worterbuch: in Sechs Banden. – Stuttgart Anstalt, 1981. – B. III.

[19] Ожегов С. И. Указ. соч. – С. 390.

[20] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 4. – С. 361, 362.

[21] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 216.

[22] См. о категориях Германского УК § 4 главы I нашего исследования.

[23] См., напр.: Круглевский А. Н. Указ. соч. – С. 157; Тальберг Д. Указ. соч. – С. 162.

[24] См.: Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – СПб., 1871. – С. 690.

[25] См.: Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 653-655.

[26] Таганцев Н. С. Уголовное уложение 22 марта 1903 г. – СПб., 1904. – С. 642.

[27] См.: Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 87, 88.

[28] Там же. – С. 87.

[29] Зак Г. Я. Указ. соч. – С. 9.

[30] Зак Г. Я. Указ. соч. – С. 5.

[31] См: Волков Н. Т. Указ. соч. – С 236, 241, 296, 297.

[32] Таганцев Н. С. Указ. соч. – С. 873.

[33] Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 235.

[34] Там же. – С. 86, 87.

[35] См.: Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. – М., 2002: электронная версия // <http://www.iddk.ru>. – 2006. – 23 авг.

[36] Жижиленко А. А. Половые преступления. – М., 1924. – С. 21.

[37] Ераксин В. В. Указ. соч. – С. 6.

[38] Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1917-1952 гг.) / под ред. И. Т. Голякова. – М., 1951. – С. 57.

[39] Большая Советская энциклопедия: 1 DVD. – М., 2002.

[40] См.: Жижиленко А. А. Имущественные преступления. – Л., 1925. – С. 96.

[41] См.: Токарчук Р. Е. Насильственные хищения в истории отечественного уголовного права // Проблемы российского права: теория и практика: мат-лы регион. науч.-практ. конф. (Кемерово, 31 октября 2006 г.) – Кемерово, 2007. – С. 124-131.

[42] Пионтковский А. А. Советское уголовное право: (Особенная часть). – Т. 2. – С. 108.

[43] Там же. – С. 107. См. также: Белогриц-Котляревский Л. Воровство-кража по Русскому праву. – С. 300; Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – СПб., 1876. – С. 722; Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 190; Жижиленко А. А. Имущественные преступления. – С. 73, 74; Тальберг Д. Указ. соч. – С. 200.

[44] См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1917-1952 гг.) / под ред. И. Т. Голякова. – С. 123-143, 267-286, 316.

[45] О появлении данного учения см. § 4 нашего исследования.

[46] См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1917-1952 гг.) / под ред. И. Т. Голякова. – С. 136, 137.

[47] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 2.

[48] Карамзин Н. М. Указ. соч. – С. 19.

[49] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 7, 8, 15; Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 188, 230.

[50] См.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – Вып. 1. – С. 112.

[51] Третьякова Н. С. Семантическое становление уголовно-правовых норм о хищениях // Уголовный закон: проблемы теоретического моделирования и применения. – Омск, 2006. – С. 154.

[52] См.: Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 188.

[53] Бойцов А. И. Преступления против собственности. – С. 459.

[54] См., напр.: Памятники русского права / под ред. С. В. Юшкова. – Вып. 1. – С. 108; Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 188; Российское законодательство X-XX веков. – Т. 1. – С. 48, 64.

[55] См.: Краткая российская энциклопедия: 1 СD. – М., 2005; Салтыкова С. Указ. соч. – С. 60.

[56] См.: Российское законодательство X-XX веков. – Т. 1. – С. 66.

[57] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 68.

[58] Тальберг Д. Указ. соч. – С. 26, 37.

[59] Даль В. И. Указ. соч. (комментарий к слову «бой»).

[60] Тальберг Д. Указ. соч. – С. 110. См. также: Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 230-231.

[61] Набоков В.Д. Упразднение грабежа // Сборник статей по уголовному праву. – СПб, 1904. – С. 217.

[62] Российское законодательство X-XX веков. – Т. 3. – С. 231, 410-411.

[63] Ивахненко А. М. Указ. соч. – С. 190.

[64] См.: Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 230.

[65] Тальберг Д. Указ. соч. – С. 106.

[66] См.: Фойницкий И. Я. Мошенничество по русскому праву. – СПб., 1871. – С. 45-46.

[67] Белогриц-Котляревский Л. Воровство-кража по Русскому праву. – С. 158.

[68] Там же. – С. 93.

[69] См.: Бобровский П. О. Военные законы Петра Великого в рукописях и первопечатных изданиях: историко-юридической исследование. – СПб., 1887. – С. 77.

[70] Тальберг Д. Указ. соч. – С. 108.

[71] Там же. – С. 107.

[72] Там же. – С. 111.

[73] Там же. – С. 108.

[74] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 116, 118.

[75] Там же. – С. 122.

[76] Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 690-691.

[77] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 121.

[78] Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 392.

[79] Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 693.

[80] Об этом см. § 4 главы I нашего исследования.

[81] Набоков В. Д. Указ. соч. – С. 217-218.

[82] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 108; Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 690, 693; Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 605-607, 565-568.

[83] См.: Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 578; Тальберг Д. Указ. соч. – С. 147.

[84] См.: Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. – С. 690.

[85] См.: Тальберг Д. Указ. соч. – С. 146-148; Фойницкий И. Я. Курс Уголовного права. Посягательства на личность и имущество. – С. 85.

[86] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 578.

[87] Волков Н. Т. Указ. соч. – С. 296.

[88] См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1917-1952 гг.) / под ред. И. Т. Голякова. – С. 137-138, 285.

[89] См.: Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 4-7.

[90] См., напр.: Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 605-607, 565-568;

[91] См., напр.: Круглевский А. Н. Указ. соч. – С. 228-238, 378-396, 479-500; Фойницкий И. Я. Курс Уголовного права. Посягательства на личность и имущество. – С. 240-241; Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 638, 644, 723; Белогриц-Котляревский Л. С. Учебник русского уголовного права: (Общая и Особенная части). – С. 429; Таганцев Н. С. Указ. соч. – С. 876.

[92] См., напр.: Фойницкий И. Я. Курс Уголовного права. Посягательства на личность и имущество. – С. 240-241.

[93] См., напр.: Круглевский А. Н. Указ. соч. – С. 228; Волков Н. Т. Указ. соч. – С. 297.

[94] См., напр.: Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 629-645; Будзинский С. Уложение о наказаниях с комментарием, заключающим толкование важнейших статей, неразработанных кассационною практикой, дополнения, объяснения и изменения. – Варшава, 1892. – С. 382-383, 405, 442-444.

[95] См., напр.: Фойницкий И. Я. Курс Уголовного права. Посягательства на личность и имущество. – С. 240-241.

[96] Уголовное право Федеративной Республики Германии: учебное пособие / под ред. И. Д. Козочкина. – М., 1981. – С. 83.

[97] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 635.

[98] См.: Будзинский С. Указ. соч. – С. 443-444; Уголовное право Федеративной Республики Германии: учебное пособие / под ред. И. Д. Козочкина. – С. 83.

[99] Будзинский С. Указ. соч. – С. 443. См. также: Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 629-636.

[100] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 643.

[101] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 636.

[102] См.: Будзинский С. Указ. соч. – С. 442.

[103] См.: Круглевский А. Н. Указ. соч. – С. 236, 389-396;

[104] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 630.

[105] Там же. – С. 638.

[106] Неклюдов Н. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 642.

[107] Панько К. К. Указ. соч.

[108] Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. – М., 2001. – С. 282.

[109] Лукич Радомир Д. Методология права. – М., 1981. – С. 278.

[110] Уголовное право Российской Федерации: (Общая часть): учебник / под ред. А. И. Марцева. – Омск, 2006. – С. 15.

[111] Принуждение как функцию насилия в Уголовном кодексе Российской Федерации при-знают многие авторы: Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 233, 270; Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. – С. 26; Симонов В. И. Уголовно-правовая характеристика физи-ческого насилия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. – С. 3; и др.

[112] См.: Волков Н. Т. Указ. соч. – С. 236, 241, 296, 297, 589.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19