www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Насилие как составообразующий признак хищений: вопросы уголовной ответственности. Токарчук Р.Е. - Омск, 2008.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 2. Квалификация по субъективным признакам составов насильственных хищений

В теории уголовного права давно вошел в оборот и закрепился как один из характеризующих элементов состава преступления термин «субъект преступления». Под субъектом преступления в общем смысле понимается лицо, совершившее преступление. Для того чтобы это лицо можно было рассматривать именно субъектом преступления, способным нести уголовную ответственность, оно должно обладать рядом юридически значимых признаков.

Согласно действующему законодательству (ст. 19 УК РФ), уголовной ответственности подлежит только вменяемое физическое лицо, достигшее возраста, установленного Уголовным кодексом Российской Федерации. Субъект преступления как элемент общего состава преступления имеет своим содержанием физическое лицо, а его обязательными признаками являются вменяемость и возраст уголовной ответственности.

Наступление уголовной ответственности законодательство соотносит с достижением определенного возраста. Общий возраст уголовной ответственности связан с достижением 16 лет (ч. 1 ст. 20 УК РФ), в исключительных случаях в отношении преступлений, наиболее доступных пониманию подростков, уголовная ответственность наступает с 14 лет. Нижняя возрастная граница уголовной ответственности устанавливается не произвольно, а связана с появлением в определенном возрасте способности лица соотносить свои желания и побуждения с нормами поведения, требованиями общественного запрета, понимать фактический характер и социальную значимость своих действий, а также правильно воспринимать уголовное наказание[1]. Наконец, только в отношении лиц, обладающих этой способностью, возможны и целесообразны меры уголовной ответственности[2].

Личность проходит закономерные, достаточно четко обозначаемые этапы, на каждом из которых человек, в силу особенностей, протекающих у него психических и физиологических процессов неодинаково, а порой и неадекватно, относится к происходящему с ним. Лишь с достижением определенного возраста психически нормальный человек приобретает жизненный опыт, познает закономерности окружающей действительности, и у него складывается собственное мировоззрение. Он постепенно становится хозяином своих поступков, способным сознательно регулировать свое поведение[3].

Посягательства на чужое имущество, особенно насильственные, очень рано осознаются как запрещенные деяния. В связи с этим уголовная ответственность в отношении совершения генеральных форм насильственных хищений начинается с 14 лет (ч. 2 ст. 20 УК РФ). В силу специфики некоторых предметов специальных составов хищений (оружие и наркотические средства) уголовная ответственность по ст. ст. 226 и 229 УК РФ также начинается с указанного возраста. Молодые люди в наше время очень рано начинают понимать особенные свойства указанных предметов, а также фактор запрещенности их оборота. Исключением касательно насильственных хищений является возраст уголовной ответственности в отношении хищения предметов, имеющих особую ценность (ст. 164 УК РФ), и хищения либо вымогательства ядерных материалов или радиоактивных веществ (ст. 221 УК РФ). Данная позиция представляется нам обоснованной, так как обозначенные предметы лицами в возрасте до 16 лет, по всей видимости, не связываются с какими-либо особыми отличительными признаками, отличающими их от имущества. Лица, совершившие их до 16 лет, уголовной ответственности по указанным статьям не подлежат. При этом в их действиях обязательно имеются признаки одной из генеральных форм хищения, которые для лиц в возрасте от 14 до 16 лет вполне понятны, и именно поэтому их действия должны быть квалифицированны по соответствующим статьям главы 21 УК РФ.

В специальных составах хищений, за исключением ст. 164 УК РФ, в качестве квалифицирующего признака предусмотрено совершение перечисленных преступлений лицом с использованием своего служебного положения (п. «в» ч. 2 ст. 221, п. «в» ч. 3 ст. 226, п. «в» ч. 2 ст. 229 УК РФ), т. е. лицом, по долгу службы имеющим доступ к указанным предметам: военнослужащим, отвечающим за хранение оружия; медицинским работником, имеющим доступ к наркотическим веществам; и пр. Отсутствие особой ответственности за совершение хищения предметов по ст. 164 УК РФ с использованием служебного положения является недостатком конструкции данной статьи. В свете обнаружения в 2006 г. хищений из Эрмитажа большого количества предметов, представляющих историческую ценность, совершенных не без участия сотрудников музея, указанный недостаток приобретает важное социальное значение. Совершение такого хищения со злоупотреблением служебным положением обладает повышенной общественной опасностью, в связи с чем ст. 164 УК РФ необходимо дополнить отягчающим признаком «лицом с использованием своего служебного положения».

Возвращаясь к вопросу о возрасте уголовной ответственности, заметим, что существует множество небезосновательных предложений, касающихся снижения его пределов. Так, В. Г. Павлов предлагает привлекать к уголовной ответственности за разбой с 13 лет, обосновывая свои предложения криминогенной обстановкой и увеличением подростковой преступности, что свидетельствует о «глубокой криминальной пораженности не только подрастающего поколения, но и общества в целом»[4].

По нашему мнению, предложения о снижении возраста уголовной ответственности обоснованны. Доводы противников данного подхода базируются на психологии и касаются того, что именно к 14 годам заканчивается переходный возраст, происходит физическое, психическое и социальное «взросление», формируется личность, способная к абстрактному мышлению, складывается мировоззрение, познаются закономерности окружающей действительности, жизненный опыт, появляется способность понять не только смысл и общественную опасность ряда преступлений, но и смысл уголовной ответственности и наказания[5]. Следовательно, предлагается процесс становления личности сопровождать условиями безнаказанности, что и формирует «соответствующие» знания об «окружающей действительности» – первоначальный преступный опыт без его осуждения.

Все многообразие средств регулирования общественной жизни человека можно свести к двум основным: стимулирование и ограничение. «Это две “половинки” управления, присущие в одинаковой степени управлению во всех – биологических, технических, социальных – образованиях, хотя они могут называться по-разному»[6]. Малолетние и несовершеннолетние «в силу своей интеллектуальной, эмоциональной и психологической незрелости представляют угрозу, и потому их возможности вступления в определенные отношения должны быть ограничены, но, с другой стороны, именно по этой причине они нуждаются в особой защите»[7].

Общественно полезные ценности, культуру поведения, понимание принципов общежития можно привить и воспитать только с помощью повсеместного «стимулирования и ограничения», дающих полезный жизненный опыт на основе первичных реакций. В отсутствие этого мы имеем к 14 годам сформировавшихся, циничных и беспринципных подростков, не получивших усвоенных принципов общежития и достигающих своих целей силой[8]. Политика «самостоятельного становления личности» ведет к тому, что преступность «омолаживается», и этот процесс продолжается[9].

Сегодня снижению возрастного предела уголовной ответственности препятствует одно обстоятельство – действующая система наказаний. «Места лишения свободы плохо справляются с целью исправления и предупреждения преступлений, недаром их называют школами преступности. И если бы они не служили еще и средством восстановления справедливости, то их существование вряд ли было бы оправданным»[10]. Судимость в юном возрасте лишит мальчиков армии (ч. 3 ст. 23 Федерального закона № 53-ФЗ[11]), что нельзя признать правильным. В возрасте с 10 до 16, даже до 20 лет личность еще можно «лепить», не случайно говорят, что «армия из мальчика делает мужчину». Порядком и дисциплиной, что составляет культуру общественного поведения, без излишеств в виде лишения свободы в криминальной среде, можно воспитать если не общественно полезную, то общественно безвредную личность. Обсуждение вопроса снижения возраста уголовной ответственности допустимо только в совокупности с обсуждением серьезных изменений в системе наказаний, например обсуждения возврата ареста, введения обязательного воспитательного или образовательного труда для малолетних, обязательных психологических тренингов кратковременных, чувствительных и не помещающих в мир криминала.

Субъективная сторона преступления – это внутренняя психологическая характеристика преступного деяния, заключающаяся в психическом отношении преступника к совершаемому преступлению в целом и его отдельным юридически значимым элементам объективного характера. Субъективная сторона преступления является относительно сложным образованием, состоящим из ряда взаимосвязанных элементов, имеющих общее и особенное уголовно-правовое значение. К ним относятся: вина, мотив и цель преступления, эмоциональное состояние лица в момент совершения преступления[12].

Вина является ядром субъективной стороны и обязательным признаком любого преступления. Она отражает психическое отношение к совершаемому лицом общественно опасному деянию (действию или бездействию) и наступившим в результате этого общественно вредным последствиям[13]. «Практическое действие не может быть сведено только к внешнему деланию, к оперированию, к своей исполнительной части, к движениям, посредством которых оно осуществляется, – писал С. Л. Рубинштейн. – Оно необходимо включает и чувственную, познавательную часть»[14].

Принцип субъективного вменения, закрепленный в ст. 5 УК РФ, устанавливает, что «лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина». В силу указанного принципа, установление психического отношения лица, совершившего общественно опасное деяние либо вызвавшего определенные вредные последствия, к своему деянию, является неотъемлемым этапом квалификации. Этот этап не только влияет на определение преступности деяния, но и отвечает на вопрос, какой состав подлежит вменению. Вина – психическое отношение лица к своему противоправному поведению (действию или бездействию) и его последствиям. Она означает осознание (понимание) лицом недопустимости (противоправности) своего поведения и связанных с ним результатов. Вина – необходимое условие юридической ответственности[15].

В уголовно-правовой литературе насильственные хищения всегда относили к преступлениям, совершаемым умышленно. Так, И. Я. Фойницкий отмечал, что со стороны внутренней для разбоя необходимо намерение присвоить чужое имущество, зная заведомо о противозаконности этого; кроме того, требуется знание и желание прибегнуть к насилию как к средству хищения. «Неосторожный захват чужих вещей возможен, – писал он, – но не составляет похищения»[16]. А. Н. Трайнин утверждал, что «если закон говорит о хищении имущества, то совершенно бесспорно, что имеется в виду умышленное преступление: можно по неосторожности унести чужую вещь, но похитить чужое имущество нельзя»[17]. Подобного взгляда придерживаются и современные авторы: И. М. Тяжкова, С. М. Кочои, В. В. Векленко, Г. Н. Борзенков, Г. Л. Кригер, И. Ю. Ляпунов, З. А. Незнамова и др.[18]

С таким представлением о форме вины следует согласиться в отношении всех составов насильственных хищений. Действительно, невозможно, действуя неосторожно или с косвенным умыслом противоправно, с применением принуждения, безвозмездно изъять чужое имущество или приобрести право на него, в корыстных целях. Между тем в насильственных хищениях Уголовного кодекса Российской Федерации изъятие имущества осуществляется посредством форм принуждения и причинения вреда здоровью, включенных в признак «насилие».

Особенности исследуемых составных преступлений вызывают необходимость раскрывать содержание вины не в двух, а в трех аспектах: а) в отношении изъятия чужого имущества; б) в отношении насилия; в) в отношении вреда здоровью. «Сложный состав преступления, имеющего два и более объекта, деяния и последствия, имеет две вины»[19]. Соглашаясь с тем, что хищение имущества совершается с прямым умыслом, учитывая достаточную изученность вопроса психического отношения лица к самому хищению, мы сосредоточим внимание на вопросе психического отношения лица к применяемому «насилию» и последствиям от него.

Преступления с формальным составом могут быть совершены только с прямым умыслом[20]. Физическое принуждение (насилие) как способ завладения чужим имуществом непосредственно связано с выбором лица, совершающего указанное преступление. Оно желает использовать выбранный им способ действия в целях совершения хищения, а также осознает степень опасности для жизни или здоровья избранного им способа действия, а равно и то, к каким последствиям его действия могут привести.

Никакое причинение вреда не может быть признано преступлением, если отсутствует вина лица, причинившего вред. Поэтому, какой бы вред здоровью не причинялся в процессе совершения насильственных хищений, он не может быть вменен в вину лицу без определения его психического отношения к указанным последствиям. Размытость границ оценочной категории «насилие», включение в ее содержание разнообразных по тяжести последствий создают затруднения в квалификации при определении отношения виновного к применению вида насилия и причинению вреда здоровью.

В вопросе виновного отношения субъекта к физическому принуждению принято считать, что имеет место прямой умысел по отношению к применению вида «насилия» и прямой определенный (конкретизированный) или неопределенный (неконкретизированный) умысел по отношению к последствиям[21]. Последствия в формальном составе преступления, являющиеся содержанием категории «насилие, опасное для жизни или здоровья», «презюмируются фактом совершения действия (бездействия)»[22]. Между тем, чтобы они стали содержанием указанной категории, они должны быть следствием исключительно прямого умысла. В противном случае они не служат средством достижения целей хищения, не имеют с ним причинно-следственной связи и не могут быть содержанием категории «насилие». В разъяснениях Постановления ПВС РФ говорится, что только умышленные преступления против личности охватываются составом разбоя[23]. Неосторожные физические последствия не соответствуют «функции физического насилия (принуждению), которую оно выполняет, будучи средством преступления»[24]. Они не выступают компонентом мотивационной и целеполагающей деятельности субъекта[25].

Этой же функции не отвечают последствия, вызванные косвенным умыслом, так как они не связаны с желанием виновного, т. е. целью завладения имуществом, ограничены элементом безразличия к ним. При косвенном умысле преступные последствия не являются ни целью действий виновного, ни способом ее достижения, ни этапом на пути к цели[26]. В данном случае последствие как элемент состава преступления – побочный результат деяния виновного, направленного на иную цель, оно не соответствует мотиву и цели, прямо не вытекает из них[27].

Покушение на деяния, предусмотренные ст. ст. 111, 112, 115 и 117 (в случае причинения вреда, предусмотренного ст. 115) УК РФ, сами указанные деяния, а также квалифицирующие признаки в виде причинения вреда здоровью могут вменяться в качестве содержания категории «насилие» только в случае прямого умысла на их совершение. Способом хищения могут быть только деяния, совершенные с прямым умыслом.

Начнем с рассмотрения виновного отношения лица к насилию, не опасному для жизни или здоровья, являющемуся способом грабежа. Прямой умысел к указанному виду насилия подразумевает наличие интеллектуального и волевого моментов, в соответствии с которыми лицо осознает не только то, что применяет насилие и желает его применить, но и свойства насилия, в данном случае его «безопасность» для человека. Только объем «неопасного насилия»[28], «лишь насилие, которое по своему характеру не представляет опасности для жизни или здоровья»[29] может быть сознательным выбором лица, совершающего насильственный грабеж. Следовательно, виновный может отделить его от насилия, опасного для жизни или здоровья, и входящих в его содержание преступлений против личности, служащих способом хищения. Между тем опасность для жизни или здоровья – это имманентный признак насилия, если же предположить возможность его неопасной формы, то ее наличие говорит о том, что оно регулярно может служить причиной неосторожного вреда здоровью.

Вред здоровью, не вызванный прямым умыслом от насилия, не опасного для жизни или здоровья, не может быть содержанием насилия либо насилия, опасного для жизни или здоровья. В доктринальных исследованиях не указывается на возможность неосторожного причинения вреда в результате насилия, исключать которую – значит отрицать возможность неосторожного причинения тяжкого вреда здоровью (ст. 118 УК РФ) или смерти (ст. 109 или ч. 4 ст. 111 УК РФ), в результате насильственных действий, а также сам факт существования насилия, не опасного для жизни или здоровья. Л. Д. Гаухман указывает, что при «определении опасности физического насилия, которое не является всегда опасным, необходимо учитывать все обстоятельства совершения конкретного преступления»[30]. При этом добавляет, что насилие, повлекшее последствия для здоровья, «в момент применения не может быть не опасным для здоровья человека»[31]. Из указанных рассуждений вытекает, что неосторожное причинение вреда здоровью становится «закономерным» основанием для вменения «насилия, опасного для жизни или здоровья», т. е. разбоя, преступления, которое умыслом лица не охватывалось. Это вступает в противоречие с тем фактом, что вред от насилия в рамках насильственных хищений не может быть неосторожным или вызван косвенным умыслом, но не становится на практике основанием для того, чтобы отказываться от такой квалификации.

В «судебной практике довольно часто встречаются дела о разбоях, когда менее опасные насильственные действия влекут за собой более тяжкие последствия именно в силу особых свойств потерпевшего и обстановки совершения разбоя»[32]. Насилие имманентно опасно для человека и нет никаких оснований искать в нем какую-то не опасную для жизни или здоровья составляющую. В действующем Уголовном кодексе Российской Федерации презюмируется, что виновный, применяя насилие, всегда осознает, что оно может привести к любым последствиям. Мотивируется это положение утверждениями следующего содержания: виновный, сознавая, что примененное им при посягательстве насилие способно повлечь причинение вреда здоровью потерпевшего, в то же время не представляет себе точно, каким по тяжести оно окажется[33]; в содержание умысла субъекта входит осознание того, что применяемое насилие опасно для жизни или здоровья[34]; виновные, хотя и не представляют себе отчетливо размера вреда, который может быть причинен потерпевшему, всегда сознают опасность своих насильственных действий для здоровья потерпевшего вообще и, применяя их, как бы заранее мирятся с любым последствием[35]; о направленности умысла на причинение вреда жизни или здоровью свидетельствует, как правило, сам факт применения насилия, опасного для жизни или здоровья[36]; и пр. Между тем очевидно, что достаточно часто возникают ситуации, когда лицо для совершения хищения прибегает к определенному насилию, например не желает причинения вреда здоровью и рассчитывает его избежать, или желает причинения только легкого вреда здоровью и пр. Для этого специально, чтобы избежать сопротивления потерпевшего и не причинить ему вреда, он ограничивает свободу последнего, выбирает безвредные, по его мнению, средства подавления и предупреждения сопротивления (например, газовое оружие, электрошокер, снотворное).

Сегодня, вопреки бытующему мнению[37], «применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия не всегда является столь уж однозначным показателем того, что имело место насилие, опасное для жизни или здоровья»[38]. Установление «потенциальных поражающих свойств, примененных при совершении насильственных хищений орудий, также не гарантирует правильное решение вопроса об интенсивности примененного насилия, поскольку их реальное использование часто не предсказуемо по тяжести последствий»[39]. Использование разнообразных «орудий» еще не повод говорить о применении их в качестве оружия, о повышенной опасности, а иногда, наоборот, основание видеть в действиях виновного стремление избежать причинения вреда здоровью. Вредные последствия от насилия – еще не основание вменять признак «насилие, опасное для жизни…», они могут быть результатом стечения обстоятельств, результатом неосторожности, вызванной насилием, не опасным для жизни или здоровья, или косвенного умысла.

В отношении видов насилия виновное вменение полностью подчинено исследованию объективной стороны деяния[40]. Если в ходе хищения чужого имущества в отношении потерпевшего применяется насильственное ограничение свободы, вопрос о признании в действиях лица грабежа или разбоя рекомендуется решать с учетом характера и степени опасности этих действий для жизни или здоровья, а также последствий, которые наступили или могли наступить[41]. Применение газового пистолета (баллончика) при нападении, в случае присутствия в патроне (баллончике) опасного для здоровья газа, рассматривается как применение оружия, опасного для здоровья и жизни человека[42]. В случае отсутствия газа или если не удалось установить, какое вещество было в указанных выше предметах, используемых в качестве оружия, содеянное надлежит квалифицировать только как грабеж[43]. Применение сильнодействующих, ядовитых или одурманивающих веществ рекомендовано оценивать по их свойствам и характеру действия[44]. Так как их введение обосновано целью приведения потерпевшего в беспомощное состояние, виновному презюмируется умышленное отношение к их качественным свойствам – опасности для жизни или здоровья. В отсутствие вреда здоровью и отсутствие сведений об опасности используемых предметов преступления насилие, опасное для жизни или здоровья, не применялось[45].

Приведенные примеры оценки свойств предметов, использованных для насилия, свидетельствуют об игнорировании субъективного отношения виновного не только к последствиям, но и к виду насилия. В. В. Ераксин отметил, что в разбое нарушен принцип «индивидуализации ответственности в зависимости от степени вины в совершенном преступлении»[46].

Один удар, который виновный применил в качестве насилия, не опасного для жизни или здоровья, или снотворное в стакане и пр. могут причинить последствия, вплоть до смертельного исхода. Среди исследованных уголовных дел, а также практики ПВС РФ[47] не обнаружено ни одного случая, в котором бы насилием, не опасным… (п. «г» ч. 2 ст. 161 УК) были причинены тяжкий вред здоровью или смерть по неосторожности, вмененные самостоятельно. В разъяснениях ПВС РФ говорится о возможности вменения неосторожного причинения смерти только по отношению к разбою[48].

Междуреченский городской суд Кемеровской области осудил М. по п. «в» ч. 3 ст. 162 (в первой ред. Уголовного кодекса Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ) и ч. 1 ст. 109 УК РФ. М. в доме знакомой Т., находясь в состоянии алкогольного опьянения, нанес ей два удара руками по лицу и оттолкнул в комнату, она упала, ударившись обо что-то головой. Опасным телесным повреждением явилась черепно-мозговая травма, которая могла произойти как от ударов М., так и от удара при падении, что и было указано в заключении экспертизы. Кроме вреда здоровью, свидетельств, определяющих вину М., не было. Психическое отношение к выбранному виду насилия и наступившему тяжкому вреду здоровью не устанавливалось[49], что не помешало квалифицировать деяние по п. «в» ч. 3 ст. 162. Далее последовало вменение ст. 109 УК РФ. Подобная квалификация является не типичной и, очевидно, вызвана тем фактом, что судья оценил отсутствие умысла в отношении причинения тяжкого вреда здоровью. В обычной ситуации рекомендуется разбой с причинением тяжкого вреда здоровью, повлекшего причинение смерти по неосторожности, квалифицировать по совокупности п. «в» ч. 3 ст. 162 и ч. 4 ст. 111 УК РФ[50].

Одни исследователи считают, что вред здоровью в составе разбоя может быть только «прямоумышленным»[51]. Другие допускают, что неосторожные последствия (причинение смерти, тяжкого или средней тяжести вреда здоровью) полностью охватываются признаком «насилие» в конкретном составе преступления без дополнительной квалификации по статьям о неосторожных преступлениях против личности[52]. Постановление ПВС СССР от 30 марта 1990 г. № 4 «О судебной практике по делам о злоупотреблении властью или служебным положением, превышении власти или служебных полномочий, халатности и должностном подлоге» в п. 13 указывает, что применением насилия охватывается неосторожное причинение телесных повреждений или смерти в ч. 2 ст. 171 УК РСФСР[53]. Способствует последней позиции появление в Уголовном кодексе Российской Федерации ст. 27, регламентирующей ответственность за преступления с двойной формой вины, и новой редакции ч. 2 ст. 24, из анализа которых ученые делают вывод, что положения ч. 2 ст. 24, как относящиеся к деяниям, совершенным только по неосторожности, не распространяются на преступления с двойной формой вины[54], не препятствует этому и ст. 27 УК РФ. Из чего следует, что вменение неосторожных тяжких последствий возможно и при отсутствии четкого указания в квалифицирующем признаке на неосторожную вину[55]. С такой позицией в оценке способа, который должен быть в причинной связи с хищением, а значит, «прямоумышленным», согласиться нельзя.

Между тем судебная практика свидетельствует о том, что независимо от виновного отношения лица, совершающего насильственное хищение, к последствиям, все они, в зависимости от их тяжести, попадут в содержание насилия, опасного для жизни или здоровья, либо в квалифицирующие признаки п. «в» ч. 3 ст. 162 или п. «в» ч. 4 ст. 163 УК РФ[56], а затем в более тяжкое умышленное или неосторожное последствие. Тогда последует квалификация по совокупности п. «в» ч. 3 ст. 162 или п. «в» ч. 4 ст. 163 и ч. 4 ст. 111 УК РФ. Единственный признанный момент неосторожного отношения к последствиям (виновного вменения) – это причинение смерти. Все остальное, даже неосторожное, войдет в оценочную категорию «насилие» либо в вытекающий из нее квалифицирующий признак (тяжкий вред здоровью), как следствие «неконкретизированного умысла».

Примечателен случай из судебной практики, описанный Р. Д. Шараповым. Д. и Р. были признанны виновными в совершении группового разбоя (п. «а» ч. 2 ст. 162 УК). Д. и Р. в целях хищения избили Е., похитили вещи и оставили потерпевшего в бессознательном состоянии на безлюдном ночном дворе при сильном морозе. К моменту обнаружения Е., утром следующего дня, ему был причинен средней тяжести вред здоровью в виде значительного обморожения лица[57] с косвенным умыслом, который послужил основанием вменения признака «насилие, опасное для здоровья». Позиция суда основана на принципе, что более опасные последствия, к которым лицо относилось с косвенным умыслом, охватываются признаком «насилие», если нет оснований для дополнительной квалификации. Справедливы замечания Р. Д. Шарапова, что данные последствия не могут являться способом совершения этого преступления, а значит, и содержанием категории «насилие»[58].

В Уголовном кодексе Российской Федерации нет составов о неосторожных случаях причинения вреда здоровью легкой или средней тяжести. В случае применения «насилия» вред здоровью вплоть до средней тяжести, включая неосторожный, презюмируется в качестве умышленного, по тому же основанию, что и косвенный – он не требует дополнительной квалификации, а именно – не криминализован. В этом случае вместо насилия, не опасного… вменяется насилие, опасное для жизни и здоровья, т. е. невиновное деяние, разбой вместо насильственного грабежа. Существование подобного парадокса взаимообусловлено: так как указанные последствия признаются умышленными, необходимости в названных привелегированных составах нет; и наоборот, так как подобных составов нет, деяние квалифицируется как совершенное с прямым неконкретизированным умыслом в содержании оценочной категории «насилие, опасное…». Практическая «целесообразность привлечения лиц к уголовной ответственности за неосторожные деяния преобладает над уголовно-правовой теорией»[59].

Орджоникидзевским судом г. Новокузнецка Кемеровской области был осужден П. за разбой, совершенный лицом, ранее два или более раза судимым за хищение либо вымогательство (п. «г» ч. 3 ст. 162 УК до 10 декабря 2003 г.) при следующих обстоятельствах. П., встретив М., завел его в арку дома и потребовал передать ему куртку, после отказа П. ударил М. кулаком в «глаз» и забрал куртку. Ударом М. причинена травматическая эрозия роговицы глаза 1 степени, что квалифицировано как легкий вред здоровью[60].

Центральным районным судом г. Кемерово за совершение разбоя с применением предмета используемого в качестве оружия (ч. 2 ст. 162 УК РФ) осужден У., который напал на П., попытавшись выхватить из ее рук косметичку, но, встретив сопротивление, применил газовый баллончик. Газом причинен легкий вред здоровью – химический ожег роговицы и конъюктивы 1 степени. Болевые ощущения прошли через неделю, а в газовом баллончике обнаружили нервный яд из группы нейротоксинов[61].

Приговором Московского районного народного суда Нижнего Новгорода осужден В. по ч. 1 ст. 146 УК РСФСР (ч. 1 ст. 162 УК РФ) за разбойное нападение. В. внезапно толкнул К., шедшего по лестнице, в спину, от чего К. упал, ударившись головой о ступеньку лестницы. Удар о лестницу уголовно значимого вреда не вызвал. В. попытался завладеть имуществом К., но К. его задержал. Судебная коллегия по уголовным делам ВС РФ действия осужденного переквалифицировала на покушение на насильственный грабеж, мотивировав это тем, что нет оснований считать насилие, примененное к К., создававшим реальную опасность для его жизни или здоровья[62].

Психическое отношение виновных к применяемому насилию, последствиям, вопрос знания состава газового баллончика и его свойств в описанных случаях не устанавливались. Для того чтобы быть осужденным за разбой, интеллектуальный и волевой моменты должны свидетельствовать о том, что субъект сознательно выбрал в качестве способа совершения хищения поведение, представляющее реальную опасность для жизни или здоровья потерпевшего, а также желал воспользоваться именно этим способом[63]. Если бы от удара о лестницу К. получил вред здоровью или повреждения, не совместимые с жизнью, действия В. были бы квалифицированы по совокупности п. «в» ч. 3 ст. 162 и ч. 4 ст. 111 УК РФ. В предыдущих случаях удар по лицу или применение газового баллончика, не причинившие вреда, квалифицировались бы как насильственный грабеж.

Л. Д. Гаухман, Г. Л. Кригер, Л. Г. Хулапова и другие исследователи неоднократно указывали на то, что вред, причиненный насилием по неосторожности, следует квалифицировать самостоятельно[64]. Подобные случаи демонстрируют недостатки законодательного содержания насилия и его видов, что приводит к случаям вопиющего объективного вменения.

Исследованием, проведенным Р. Д. Шараповым, выявлено, что в 83,7% насильственных грабежей имел место определенный (конкретизированный умысел), а в 80% разбоев – неопределенный[65].

Причинение вреда здоровью или жизни в результате преступного насилия автоматически квалифицируется как насилие, опасное для жизни или здоровья, и только в отношении последствий, не входящих в содержание последнего, а также не подпадающих под квалифицирующие признаки (тяжкий вред здоровью), виновное отношение исследуется. Описанные случаи сомнительной квалификации основаны на отсутствии в Уголовном кодексе Российской Федерации особой уголовной ответственности в отношении причинения неосторожных легких и средней тяжести последствий для здоровья в результате физического принуждения, что компенсируется указанными случаями объективного вменения[66].

Содержанием категории «насилие, опасное для жизни или здоровья» являются не только последствия, но и способы действия, заведомо для виновного создающие реальную опасность наступления последствий от легкого вреда здоровью до смерти, обладающие непосредственной «способностью по своим объективным качествам причинить такой вред»[67]. Данным признаком, призванным криминализовать действия, не причинившие вред здоровью, но направленные на его причинение, продиктовано и обратное явление в квалификации. Так, им допускается возможность игнорировать не только неконкретизированный, но и конкретизированный прямой умысел на причинение тяжкого вреда здоровью или убийство, когда последствие не наступило по независящим от виновного обстоятельствам. Некоторые исследователи описывают содержание насилия, опасного для жизни или здоровья, как действие, к которому относятся «убийство, покушение на убийство и причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни. Насилие, опасное для здоровья, включает причинение от легкого до тяжкого вреда здоровью, не опасного для жизни»[68].

Убийство и тяжкий вред здоровью не входят в содержание насилия, объективную сторону разбоя или насильственного вымогательства. Они должны квалифицироваться самостоятельно, в первом случае как покушение на квалифицированные составы разбоя (п. «в» ч. 3 ст. 162 УК РФ) или вымогательства (п. «в» ч. 3 ст. 163 УК РФ), во втором – как совокупность покушения на убийство и разбой[69] или вымогательство. В результате игнорирования виновного отношения к последствиям второго плана (вред здоровью), покушение на причинение тяжкого вреда здоровью и покушение на убийство, в случае ненаступления желаемых последствий и их неочевидности, зачастую становятся заложниками категории «насилие» как в рамках разбоя, так и в рамках вымогательства. В этом случае в действиях виновного признается наличие неконкретизированного прямого умысла[70], определенного или неопределенного косвенного, которые в действующей практике оцениваются по наступившим последствиям[71].

В судебной практике отмечаются случаи вменения в совокупности разбоя и покушения на убийство[72], которые отличаются явной очевидностью покушения на убийство. Встречаются случаи вменения покушения на убийство: когда одному преступнику в силу физических способностей завершить его не удалось и это сделал другой[73]; когда лицо, ранее уже совершившее убийство из пистолета и покушавшееся на это же деяние снова путем выстрела в голову потерпевшему из того же оружия, но по техническим возможностям последнего желаемого результата не произошло[74]; когда имела место реальная совокупность, покушение на убийство продиктовано желанием «замести следы»[75] и пр. Одновременно отмечаются такие случаи, когда прицельный выстрел с близкого расстояния из обреза в шею продавца магазина с целью облегчить завладение ценностями рассматривается как убийство с косвенным умыслом. Такое решение обосновано тем, что виновный не имел намерения лишить жизни продавца, предвидел наступление его смерти и к этим последствиям относился безразлично[76]. Следовательно, если бы смерть продавца не наступила, то не было бы и покушения на убийство. В большинстве исследованных приговоров конкретная направленность действия виновного на определенный вред здоровью не выяснялась, и квалифицировались они исключительно по наступившим последствиям. Указанный подход приучает игнорировать не только вину, но и выяснение целей и мотивов насильственных действий виновного.

Рудничным районным судом г. Прокопьевска Кемеровской области осужден К. за разбой с применением предметов, используемых в качестве оружия, при следующих обстоятельствах. К., распивая в компании спиртные напитки, потребовал от Б. денег, получив отказ, в присутствии нескольких свидетелей столкнул ее на пол. Продолжая требовать деньги, К. нагревал утюг и прикладывал его к лицу, животу, бедрам, пояснице Б. Та кричала о помощи и отталкивала его. К. сдавливал Б. чеснокодавкой горло, снял с нее колготок и привязал левую ногу к правой руке, угрожая выбросить с балкона третьего этажа. В результате Б. были причинены термические ожоги 2-3 степени – вред здоровью средней тяжести. К. в суде показал, что объяснить, почему прижигал лицо и тело Б., не может. Обвинялся К. кроме п. «г» ч. 2 ст. 162 в совершении преступлений, предусмотренных пп. «г», «д» ч. 2 ст. 117, п. «в» ч. 2 ст. 112 и ст. 119 УК РФ, но в приговоре суд указал, что действия К. охватываются п. «г» ч. 2 ст. 162 УК РФ, и по перечисленным статьям его оправдал[77]. Если бы К. интересовали деньги, то он бы их взял сам. Денег же у потерпевшей он не искал, а стремился прилюдно возвыситься над ней, подчинить Б., причиняя ей страдания и вред здоровью.

Несмотря на неоднократные рекомендации исследователей[78] квалифицировать разбой с покушением на причинение тяжкого вреда здоровью по соответствующему квалифицирующему признаку разбоя как неоконченное преступление, нам не удалось найти подобных случаев на практике. Подобная ситуация касается совокупности разбоя по части первой и неосторожного причинения смерти. Случаи квалификации в совокупности разбоя и покушения на убийство свидетельствуют, что только в отношении этого особо тяжкого преступления, в случае очевидности покушения на него, правоприменительные органы оценивают деяние соответственно.

Насилие делится на два вида не по степени интенсивности, а именно по последствиям, это их функциональный признак. Умысел виновного по отношению к выбранному им виду насилия должен быть прямым определенным, но состав разбоя формальный, как и «насилие» в грабеже, он не требует наступления вреда здоровью. Совокупность этих очевидных факторов рождает правовую коллизию.

Вина в составе преступления не дает ответа на вопросы: «Почему и зачем виновный совершил преступление?» На эти вопросы отвечают мотив и цель, которые, в отличие от вины, являются не обязательными, а факультативными признаками субъективной стороны преступления. Мотив представляет собой побуждение, которое вызывает решимость совершить преступление. Цель преступления есть представление о желаемом результате, к достижению которого стремится лицо, совершающее преступление[79].

Целью применения любого вида насилия или формы психического принуждения в любом насильственном хищении должно являться завладение чужим (по отношению к виновному) имуществом либо правом на него. «В структуре состава преступления физическое насилие всегда принадлежит непосредственно общественно опасному, противоправному действию (бездействию), выступает в качестве особой его образующей и выполняет функции способа совершения преступления»[80]. Насилие выступает деянием «для, ради другого деяния»[81]. Основная цель насильственного хищения определяет цель насилия – «парализовать волю потерпевшего, преодолеть оказываемое или предполагаемое сопротивление»[82] либо понудить потерпевшего в вымогательстве к активным действиям по передаче имущества, фактически «фальсифицируя его действительную волю путем запугивания»[83], с насилием или без него. Следует признать правоту авторов[84], которые считают невозможным делить насильственные хищения на формы по целям насилия. При совершении разбоя и в насильственном грабеже объективно возможно принуждение потерпевшего к собственноручной передаче имущества (только немедленно) либо выполнение требования с промежутком во времени (т. е. в будущем).

Насилие в насильственных хищениях не лишается своих имманентных признаков, а значит, не может быть согласовано с волей потерпевшего. Если между несколькими сообщниками, один из которых инкассатор, охраняющий деньги, которые, в свою очередь, являются целью похитителей, имелась договоренность о применении к указанному сообщнику силы в определенной форме, то насилие отсутствует. В этом случае, даже если ему причинен вред здоровью определенной тяжести, насилие отсутствует, несмотря на то что формально силовое воздействие тоже служит целям похитителей: сокрытию сообщника, а значит, преступления; так как оно лишено содержания формы принуждения. В данной ситуации, если к другим посторонним лицам силовое воздействие не применялось, говорить о насильственном хищении не нужно, и такое деяние следует квалифицировать как кражу или грабеж, в зависимости от признака открытости. Здесь отсутствует преступление против личности, поскольку оно вызвано волей лица, иное решение, это нарушение права человека на самоопределение. Человек вправе распоряжаться своим телом, выбирать, какое здоровье ему нужно, нужна ему жизнь или нет[85]. Сказанное касается всех форм принуждения: употребления веществ, приводящих в бессознательное состояние[86]; бездействия в отношении зависимого лица по исполнению своих обязанностей в части создания условий для его жизни или здоровья; и др.

Любое хищение в процессе совершения, до или после возникновения умысла, на которое виновный применяет к потерпевшему физическое принуждение как «насилие-самоцель»[87], например для унижения потерпевшего, эксплуатации его в качестве полового партнера, самоутверждения и пр., следует квалифицировать по совокупности.

Ранее была рассмотрена ситуация, когда К., требуя у Б. деньги, прикладывал к ее лицу, животу, бедрам, пояснице нагретый утюг, чем Б. был причинен вред здоровью средней тяжести[88]. Суд оправдал К. в отношении преступлений, предусмотренных пп. «г», «д» ч. 2 ст. 117, п. «в» ч. 2 ст. 112 и ст. 119, так как они охватываются п. «г» ч. 2 ст. 162 УК РФ. Суд не выяснил цель и мотивы жестокости либо не смог в них разобраться, просто связав вред здоровью с признаком «насилие, опасное для жизни или здоровья». При этом К. был привлечен к ответственности за насильственное хищение, которое не в полной мере погасило общественную опасность жестокого деяния против личности.

Исследования в области психологии свидетельствуют, что сознание индивидуума реально включает в себя целеполагание. Именно цель очерчивает границы действия и в то же время устанавливает пределы предвидения[89]. Цель преступления – это будущий результат, к достижению которого стремится виновный в своей деятельности[90], его представление о конкретном желаемом результате действия[91]. Целеполагание и предвидение при насильственном хищении ограничены завладением имущества и не могут охватывать вредных последствий для здоровья потерпевшего. Цель принуждения как средства хищения – «обеспечить совершение другого (основного) общественно опасного деяния»[92]. Нет цели причинения вреда здоровью – «нет предвидения, соответственно, нет и осознания»[93]. Умысел, определяемый целеполаганием, охватывает только способ достижения результата, сам акт принуждения, а не его непредсказуемые последствия. Если же цель насилия, определившая его умысел, – это вред здоровью или жизни, тогда как можно говорить об этом деянии как о средстве достижения какого-либо иного преступного результата? Здесь умысел определен целью причинения вреда личности, и если ей сопутствует другая цель (хищение, половой акт и пр.), то она не может быть определяющей и поглощать самостоятельное преступление против личности.

Помимо цели, субъективная сторона преступления характеризуется и мотивом. Некоторые авторы считают, что в насильственных хищениях мотив является обязательным признаком, при этом он неизменно должен быть корыстным[94]. Законодатель в число обязательных признаков хищения включил лишь основную цель преступления. Для оценки насильственных хищений в действующем законе значимо именно стремление преступника противоправно изъять имущество из чужого владения и обратить его в свою пользу или в пользу других лиц. Мотив приводит к постановке цели, но сам ею не является. Мотив – это «порождение системой потребностей, осознанное и оцененное побуждение, являющееся идеальным основанием и оправданием общественно опасного деяния», а цель, соответственно, «идеальный образ будущего результата, к которому стремится преступник, совершая общественно опасное деяние»[95]. Известно, что человеческая деятельность, в том числе и преступная, почти всегда полимотивна; социальное поведение людей мотивируется не только имущественными, индивидуальными, групповыми, но и иными интересами[96]. Согласно многочисленным исследованиям в насильственных хищениях, одни движимы стремлением добыть деньги либо иное имущество (51,0%[97], 50,4%[98]); другие – стремлением доказать свою «смелость» (17,6%[99], 11,3%[100]); третьи – страхом возможной расправы со стороны других участников преступления (4,0%[101]); четвертые – своеобразно понимаемыми представлениями о товариществе (14,0%[102]) и пр.

В. В. Лунеев в отношении бандитизма, разбоя и грабежа указывает, что «если исходить из доминирующей мотивации, то данные преступления должны относиться к корыстным. Это, однако, не исключает совершения разбойных нападений, грабежей и даже краж по эгоистическим мотивам самоутверждения, где корыстные цели являются побочными или могут совсем отсутствовать»[103]. В личности преступников, совершающих такие преступления, сконцентрирована установка на корыстные и насильственные действия. Именно поэтому в криминологической литературе совершенные ими деяния получили название корыстно-насильственных преступлений[104]. Так как мотивы хищений не всегда корыстные, заместитель председателя Верховного Суда РФ А. Е. Меркушов указывает на допустимость фактов «осуждения за хищения чужого имущества лиц, которые изымали имущество не из корыстных побуждений»[105], подменяя нормативный акт.

Мы считаем, что озвученные выводы о преобладании в насильственных хищениях корыстной мотивации и вытекающей из нее цели завладения чужим имуществом представляют собой заблуждение, основанное на отрицании человеческого в человеке, являющееся основополагающим положением отечественной криминологии середины XX в. З. Фрейд так иронически говорил об основном постулате указанного подхода: «Человек должен быть по своей природе добрым или по крайней мере добродушным. Если же он иногда и проявляет себя грубым, жестоким насильником, то это временные затемнения в его эмоциональной жизни, часто спровоцированные, возможно, лишь следствие нецелесообразного общественного устройства, в котором он до сих пор находился»[106]. «В основе преступного поведения лежат, как правило, извращенные, аморальные, гипертрофированные потребности (квазипотребности), – указывает Н. И. Панов, – относящиеся к материальной или духовной сфере жизни человека»[107].

Наше исследование демонстрирует, что преступность молодеет[108] и каждое четвертое жестокое и «кровопролитное» насильственное хищение приходится на возрастную группу от 14 до 15 лет. В возрастных группах до 24 лет совершаются 70% насильственных хищений. При этом отмечается, что именно перечисленным возрастным группам присуща не корыстная мотивация поведения, а «насильственно-эгоистическая»[109], «злокачественная» агрессия, направленная на удовлетворение влечения к насилию и жестокости[110], диктуемая априорно встроенным в психику человека влечением к агрессии[111]. Уровень социальных познаний у подростков и молодежи «диктует» им выбирать то, что доступнее, быст-рее, понятнее, заметнее, ярче, то, что вызывает одобрение у себе подобных. Всем этим «требованиям» соответствует хорошо известное каждому с детства принуждение – агрессивное, насильственное оттеснение, подавление или подчинение слабых. Агрессивное, насильственное самоутверждение широко распространено среди подростков и молодежи. Они отлично знают, «что такое хорошо и что такое плохо». Но эти знания, в силу объективных причин, остаются для них только должными, которые не стали их внутренней потребностью, собственным влечением, их сущим[112]. Исследования, проведенные Д. К. Чирковым, показали, что насилие несовершеннолетних выражается в следующих формах: «с применением режуще-колющих орудий; с использованием того, что попадает под руки, но самым распространенным является причинение телесных повреждений руками (кулаками) и ногами преступника. Практически отсутствует применение огнестрельного оружия несовершеннолетними»[113]. Проведенное нами исследование показывает, что в 20,6% насильственных хищений для насилия применялись разнообразные орудия, в 79% случаях использовалась только физическая сила (руки и ноги).

«Насильственно-эгоистическая мотивация, в отличие от корыстной, преобладает у несовершеннолетних и молодежи… Исходные детерминанты насильственно-эгоистических мотивов, главным образом потребность к самоутверждению и связанные с ней отрицательные эмоции…»[114]. Инстинкт превосходства, стремление возвыситься над другими, подчинить их становятся определяющей внутренней силой индивида, источником его поведенческой мотивации, постепенно переходя в «жажду власти»[115]. Разбойники «отличаются неуправляемостью поведения и внезапностью асоциальных проступков по степени выраженности личностных свойств находятся ближе к убийцам, чем к ворам»[116]. По данным А. М. Цалиева, в контингенте 14-17-летних удельный вес корыстно-насильственных преступников почти в 2 раза больше, чем корыстных, и в 4,5 раза больше, чем насильственных. Наоборот, в возрасте 30-49 лет корыстно-насильственных преступников в 2 раза меньше, чем корыстных, и в 2,5 раза меньше, чем насильственных[117].

Что связывает насильственно-эгоистичную мотивацию с корыстной настолько, что их не могут отделить друг от друга? В. В. Лунеев сам отвечает на этот вопрос: «Анализ наступивших последствий, раскаяние в совершенном или выработка защитного мотива характеризуют мотивацию преступного поведения в ретроспективном плане, поскольку именно на этих этапах начинается критическое соотнесение планируемого и достигнутого, желаемого и действительного… Подавляющее большинство прибегает к различным способам самооправдания, стремясь приуменьшить свою вину, утаить часть неблаговидных поступков, представить себя в более выгодном свете…»[118]. По словам А. Адлера, «преступники, например, всегда винят других и при этом оправдывают себя»[119]. В первую очередь, это касается самооправдания, которое свойственно лицам, только встающим на преступный путь – подросткам, и другим типам насильственных преступников. Никто и никогда в здравом уме и рассудке, не признается себе, что он «нелюдь». По словам К. Г. Юнга, «Тень»[120] – «это то, чем человек не желает быть»[121], «воплощение того, чего каждый человек боится и что он презирает в себе… Именно “Тень” ответственна за все агрессивные проявления и деструктивные тенденции»[122]. В человеческом обществе, обществе потребления, нет лучшего мотива, оправдывающего нашу «Тень», чем «потребительский мотив»[123], мотив к освоению чужого, не связанный с внутренними противоречиями и ограниченный только правилами общежития. «Что с бою взято, то свято». Есть другие оправдывающие мотивы, исходящие из философских, идеологических («скинхеды») или религиозных («джихад») взглядов, но указанный наиболее применим в современном обществе потребления.

Именно поэтому К., пытающий утюгом Б., не может и не хочет объяснить своих действий: «…денег не дала, и все тут». Реализация мотивов к самоутверждению, власти над потерпевшим, жестокости требует самооправдания для психического выживания. «Когда человек карает другого человека, равного ему по природе, то он должен поставить себе какую-нибудь цель»[124].

Промышленновским районным судом Кемеровской области по одному из эпизодов осужден за разбой П. До разбоя и после несовершеннолетний П. неоднократно совершал угоны (ст. 166 УК РФ)[125]. В деянии, квалифицированном как разбой, П. с малолетним К. на берегу реки попытались угнать автомобиль рыбачившего К. В. П. подошел к машине К. В. и потребовал ключи от автомобиля, выхватил у него удочку и стал наносить удары по голове, лицу, рукам, послал его «поплавать». К. В. пошел к реке, но П. догнал его и стал снова бить удочкой, отобрал ключи от автомобиля. П. и К. скрылись на автомобиле К. В., но были задержаны сотрудниками ГАИ. К. В. был причинен вред здоровью средней тяжести. Малолетний К. в суде показал, что они с П. хотели автомобиль К. В. «продать». О том, что П. требовал деньги, показал К. В., но более о желании присвоить чужое имущество нигде не упоминается, самих денег отобрано не было, а предыдущие и последующие случаи свидетельствуют о цели покататься на автомобиле. Малолетний К. и П., требующий деньги, но не взявший их, нашли вполне определенный мотив самооправдания агрессии.

Эгоизм, реализуемый путем насилия, – одна из уродливых форм самоутверждения[126]. «Именно желание утвердить себя в социально-порицаемых формах, определяемых мотивационным взаимодействием субъекта с соответствующей средой, и реализуется путем неуважительного отношения к обществу»[127]. «Такая мотивация нередко свойственна преступному поведению подростков… Удовлетворите, например, все материальные запросы подростка, жаждущего самоутверждения в разбойных нападениях, и это лишь ухудшит положение»[128].

Сейчас «ценят человека не по уму, а по внешнему виду, одежде, отчасти по вульгарному поведению, силе. Я так считаю. Учеба не ценится и, думаю, не будет цениться… Стремления человека сводятся к деньгам, одежде»[129] – такой взгляд свойствен преимущественному большинству представителей любого молодого поколения. Но дело здесь не в корысти, а именно в самоутверждении, именно для этого нужны деньги, одежда и пр. Самоутверждение, это процесс взросления и самореализации любого человека. Если оно нашло себя в формах принуждения, это не исключает параллельности, оправдывающей корысти, а даже притягивает ее. Величайшее заблуждение при этом – видеть мотив насильственных хищений в корысти, а основную цель – в завладении чужим имуществом, которые есть лишь средства оправдания агрессии, реализуемой в принуждении.

Истинные глубинные мотивы большинства насильственных хищений не корысть, а насильственно-эгоистические индивидуальные потребности. Если их нет, то существуют другие формы ненасильственного удовлетворения потребительского мотива, и удельный вес таких преступлений в сфере экономических преступлений составляет более 90%[130]. В процентном соотношении насильственно-эгоистический мотив как основной можно определить примерно в 4-х из 5-и насильственных хищениях. Именно в 82,9%, по результатам исследования А. М. Цалиева, корыстно-насильственные преступники не знали, есть ли у потерпевшего деньги или нет, 90,8% не готовились к преступлению заранее[131].

Значит, цель, производная от мотива, в насильственных хищениях преимущественно не связана с завладением чужим имуществом, а даже, наоборот, завладение чужим имуществом является оправданием или условием достижения цели самоутвердиться, почувствовать власть над окружающей действительностью, над другими. Преступления против жизни или здоровья человека, в рамках насильственных хищений не связаны с целью завладеть имуществом. «Безусловно, не может квалифицироваться в качестве средства преступления (в виде конструктивного или квалифицирующего признака) физическое насилие-самоцель, несмотря на то, что оно совершается в процессе какого-либо преступного посягательства… Физическое насилие-самоцель образует самостоятельный состав преступления, выступает элементом реальной совокупности наряду с другим посягательством»[132].

Приговором Омского областного суда были осуждены девушки Ч. (17 лет) и К. (15 лет), ранее несудимые, за вымогательство группой лиц по предварительному сговору с причинением тяжкого вреда здоровью и убийство с особой жестокостью, сопряженное с вымогательством по п. «в» ч. 3 ст. 163 и пп. «в», «д», «ж», «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ. Ч. и К. распивали спиртные напитки с Ч. В., после чего Ч. В., «отказавшись поддерживать компанию», ушел спать. Ч. и К. считали Ч. В. виновным в том, что они заразились от него педикулезом и чесоткой и решили потребовать от него со следующей пенсии компенсацию в размере 500 рублей. Пришли в комнату, где спал Ч. В., и потребовали от него денег со следующей пенсии, он отказал им. После чего Ч. и К. били его «желая помучить, чтобы заставить отдать деньги и не думали, что так получится», при этом сломали о его голову разделочную доску; вспарывая живот, сломали 1 нож и пр.[133]

Любые последствия в отношении основных ценностей общества, представленных дополнительными объектами насильственных хищений, требуют самостоятельного вменения с учетом всех обстоятельств их причинения: форм вины, мотивов, целей, особенностей субъекта, тяжести последствий, причин, их вызвавших, сопряженности с иными деяниями, значимости их для потерпевшего и пр.

В действующей практике применения норм Уголовного кодекса Российской Федерации при квалификации насильственного хищения установление вины лица, его целей и мотивов следует проводить в полном объеме в трех аспектах: а) в отношении изъятия чужого имущества; б) в отношении насилия; в) в отношении вреда здоровью. Вред здоровью, вызванный косвенным умыслом или неосторожностью, необходимо квалифицировать дополнительно, вне категории «насилие», т. е. способа хищения. Признак «насилие, опасное для жизни или здоровья» в разбое или специальных составах хищений (ст. ст. 221, 226, 229 УК РФ), а также иные квалифицирующие признаки, предусматривающие вред здоровью от насилия, следует вменять только при наличии прямого умысла к последствиям, входящим в его объем. При оценке насилия и последствий от него надлежит более тщательно подходить к установлению вины по отношению к вреду здоровью в целях установления в действиях виновного деяния, на которое тот имел прямой умысел. Не исключено, что виновный мог преследовать цель на причинение более тяжкого вреда здоровью, чем наступивший, что должно, соответственно, квалифицироваться как покушение на более тяжкое преступление. Если цель или мотив насилия или причинения вреда здоровью не были связаны исключительно с завладением чужим имуществом и корыстью, то об этих деяниях нельзя говорить единственно как о способе насильственного хищения. Они являются самоцелью, промежуточное достижение которой удовлетворяет желаниям виновного, и должны вменяться самостоятельно как преступления против личности в совокупности с насильственным хищением. Вид насилия, а следовательно, выбор насильственного хищения следует определять, исходя из объема вреда здоровью, причинение которого было продиктовано целью хищения, находилось в причинной связи с ним, было вызвано прямым умыслом на преступление против личности и корыстным мотивом.



[1] См.: Векленко С. В., Путилов П. Н. Субъект преступления: лекция. – Омск, 2006. – С. 13.

[2] См.: Дагель П. С. Проблемы вины в советском уголовном праве. – Владивосток, 1968. – С. 29.

[3] См.: Орлов В. С. Субъект преступления. – М., 1958. – С. 27.

[4] Павлов В. Г. Субъект преступления и уголовная ответственность. – СПб., 2000. – С. 34.

[5] См., напр.: Прозументов Л. М. Групповая преступность несовершеннолетних и основные направления ее предупреждения. – Томск, 2001. – С. 24; Орлов В. С. Указ. соч. – С. 27; и др.

[6] Малько А. В. Двоичность юридической информации и язык законодательства // Право-ведение. – 1993. – № 1. – С. 80.

[7] Щедрин Н. В. Введение в правовую теорию мер безопасности: монография. – Красноярск, 1999. – С. 84.

[8] Об этом смотрите § 2 главы I нашего исследования.

[9] См., напр.: Лунеев В. В. Мотивация преступного поведения. – М., 1991. – С. 101; Вьюнов В. М. Указ. соч. – С. 102-103; Цалиев A. M. Изучение и предупреждение корыстно-насильственных преступлений в регионе. – Орджоникидзе, 1983. – С. 43-44; Терехова О. Н. Особенности и тенденции преступности несовершеннолетних // Уголовное право и современ-ность: межвуз. сб. науч. тр. – Красноярск, 2001. – Вып. 5. – С. 194-200; Булатов Р. М., Шес-лер А. В. Криминологическая характеристика и профилактика преступности несовершенно-летних. – Казань, 1999. – С. 4-7; и др.

[10] Устинов В. С. Уголовно-политическая стратегия в XXI веке // Актуальные проблемы теории борьбы с преступностью и правоприменительной практики: межвуз. сб. науч. тр. / отв. ред. В. И. Горобцов. – Красноярск, 2003. – Вып. 6. – С. 9.

[11] См.: Федеральный закон от 28 марта 1998 г. № 53-ФЗ «О воинской обязанности и военной службе» // КонсультантПлюс. – 2006.

[12] См., напр.: Курс российского уголовного права: (Общая часть) / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. – М., 2001. – С. 261-263.

[13] См.: Борбат А. В., Завидов Б. Д. Указ. соч.

[14] Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. – М., 1957. – С. 52.

[15] См.: Колодин Л. М. Вина // Российская юридическая энциклопедия / под общ. ред. А. Я. Сухарева. – М., 1999. – С. 138.

[16] Фойницкий И. Я. Указ. соч. – С. 181.

[17] Трайнин А. Н. Общее учение о составе преступления. – М., 1957. – С. 207.

[18] См.: Курс уголовного права: (Общая часть) / под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. – М., 2000. – Т. 1: Учение о преступлении. – С. 298; Кочои С. М. Преступления против собственности (комментарий главы 21 УК РФ). – М., 2001. – С. 41; Курс уголовного права / под ред. Г. Н. Борзенкова, B. C. Комиссарова. – М., 2002. – Т. 3: Особенная часть. – С. 417; Векленко В. В. Квалификация хищений: монография. – С. 169; Курс российского уголовного права: (Особенная часть) / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. – С. 357; и др.

[19] Ткаченко В. И. Нелогичные наказания в новом УК // <www.lawtech.agava.ru>. – 2004. – 3 окт.

[20] См.: Борбат А. В., Завидов Б. Д. Указ. соч.

[21] См.: Владимиров В. А. Квалификация похищений личного имущества. – С. 122; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 30; Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 37, 62-63; Шпаковский С. Н. Указ. соч. – С. 91; Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 91; Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 243-244.

[22] Яни П. Сложные вопросы субъективной стороны преступления // КонсультантПлюс. – 2006.

[23] См.: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 21).

[24] Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 233, 245.

[25] См.: Панов Н. И. Способ совершения преступления и уголовная ответственность. – С. 49.

[26] См.: Дагель П. С., Котов Д. П. Субъективная сторона преступления и ее установление. – Воронеж, 1974. – С. 101.

[27] См.: Панов Н. И. Способ совершения преступления и уголовная ответственность. – С. 48.

[28] Комментарий к УК РФ: (постатейный) / отв. ред. Л. Л. Кругликов. – С. 491.

[29] Уголовное право Российской Федерации: (Особенная часть): учебник / под ред. А. И. Раро-га. – 2-е изд., перераб. и доп. – М., 2004.

[30] Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 31.

[31] Там же. – С. 24.

[32] Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 37. См. также: Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 30.

[33] См.: Владимиров В. А., Ляпунов Ю. И. Ответственность за корыстные посягательства на социалистическую собственность. – М., 1986. – С. 122.

[34] См.: Вьюнов В. М. Указ. соч. – С. 84.

[35] См.: Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 37, 62-63; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 30.

[36] См.: Галимов И. Х. Указ. соч. – С. 79.

[37] См.: Симонов В. И. Насилие как квалифицирующий элемент объективной стороны состава преступления. – С. 89; Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 38; Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 70; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 50; и др.

[38] Бойцов А. И. Указ. соч. – С. 470-471.

[39] Там же. – С. 471.

[40] См.: Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 29.

[41] См.: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 21).

[42] См.: Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. – 1993. – № 1. – Ст. 11.

[43] Там же. – 1999. – № 5. – Ст. 20.

[44] См.: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 23).

[45] См.: Судебная практика по уголовным делам / сост. Г. А. Есаков. – М., 2005. – С. 532-533.

[46] Ераксин В. В. Указ. соч. – С. 15.

[47] См.: Обзор судебной практики по ст. 161 УК РФ // КонсультантПлюс. – 2006.

[48] См.: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 21).

[49] См.: Архив Междуреченского городского суда Кемеровской области за 2002 г. – Дело № 1-60.

[50] См.: Постановление от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 21). В указанном случае рекомендовано применять совокупность п. «в» ч. 3 ст. 162 и ч. 4 ст. 111 УК РФ.

[51] См.: Завидов Б. Д. Указ. соч.; Уголовный кодекс РФ. Постатейный комментарий. – М., 2000. – С. 365; Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 233, 244; и др.

[52] См.: Ляпунов Ю. Уголовная ответственность за действия, приведшие к неосторожному причинению смерти // Сов. юстиция. – 1973. – № 9. – С. 14; Питецкий В. Квалификация преступлений, совершаемых с применением физического насилия // Там же. – 1993. – № 1. – С. 13; Он же. Соотношение физического насилия с преступлениями против личности // Современное состояние преступности и реформа уголовного законодательства. – Тюмень, 1994. – С. 108; Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 93-94; и др.

[53] КонсультантПлюс. – 2006.

[54] Комментарий к УК РФ. – М., 2000. – С. 104.

[55] Яни П. Сложные вопросы субъективной стороны преступления.

[56] См.: Мельник Н. И. Уголовная ответственность за вымогательство личного имущества граждан: дис. … канд. юрид. наук. – Киев, 1991. – С. 91.

[57] См.: Архив Федерального суда Куйбышевского района Санкт-Петербурга за 1998 г. – Уголовное дело № 1-35.

[58] См.: Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 244.

[59] Язовских Ю. А. Проблемы вменения в российском уголовном праве: автореф. дис. … канд. юрид. наук. – Екатеринбург, 1998. – С. 11.

[60] См.: Архив Кемеровского областного суда за 2001 г. – Дело № 2213.

[61] См.: Архив Федерального суда Центрального района г. Кемерово за 2004 г. – Дело № 1-93.

[62] См.: Судебная практика по уголовным делам / сост. Г. А. Есаков. – С. 531-532.

[63] См.: Курс российского уголовного права: (Особенная часть) / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. – С. 357.

[64] См.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 91-92; Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 37-38; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 30-31.

[65] См.: Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 246.

[66] См.: Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 235-239.

[67] Симонов В. И. Уголовно-правовая характеристика физического насилия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. – Свердловск, 1972. – С. 14-15. См. также: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 91-92; Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 37-38; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 30-31; Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» (п. 21); и др.

[68] Уголовное право Российской Федерации: (Особенная часть): учебник / под ред. А. И. Марцева. – С. 166-167.

[69] См.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 92-93.

[70] Некоторые исследователи предлагают квалифицировать случаи неконкретизированного умысла не по наступившим последствиям, а как покушение на наиболее важный объект, охваты-ваемый умыслом виновного (см.: Сабиров Р. Д. Уголовно-правовая борьба с насильственными групповыми посягательствами: автореф. дис. … канд. юрид. наук. – Свердловск, 1981. – С. 10; Яни П. Сложные вопросы субъективной стороны преступления; Злобин Г. А., Никифоров Б. С. Умысел и его формы. – М., 1972. – С. 47).

[71] Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 247-253.

[72] См.: Судебная практика по ст. 162 // КонсультантПлюс. – 2006.

[73] См.: Судебная практика по ст. 162. Кассационное определение от 19 апреля 2005 г. по делу № 49-о05-22 // Там же.

[74] См.: Судебная практика по ст. 162. Кассационное определение от 24 февраля 2005 г. по делу № 72-о05-1 // Там же.

[75] См.: Судебная практика по ст. 162. Кассационное определение от 4 августа 2005 г. по делу № 60-о05-4 // Там же.

[76] См.: Постановление Президиума Верховного Суда Российской Федерации по делу Селиванова // Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. – 1998. – № 12.

[77] См.: Архив Рудничного районного суда г. Прокопьевска Кемеровской области за 2001 г. – Дело № 1-186.

[78] См.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. – С. 92; Хулапова Л. Г. Указ. соч. – С. 64; Бойцов А. И. Указ. соч. – С. 724.

[79] См.: Борбат А. В., Завидов Б. Д. Указ. соч.

[80] Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. – С. 31.

[81] Кругликов Л. Л. Способ совершения преступления: (вопросы теории): автореф. дис. … канд. юрид. наук. – Свердловск, 1971. – С. 7.

[82] Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. – С. 31.

[83] Минская В. С. Вопросы квалификации вымогательства. – С. 104.

[84] См.: Таганцев Н. С. Уголовное уложение 22 марта 1903 г. – СПб., 1904. – С. 873; Вьюнов В. М. Указ. соч. – С. 175; Ивахненко А. М. Указ. соч. – С. 221.

[85] См.: Кросс В. Н. Личностные («соматические») права человека в конституционном и философско-правовом измерении: к постановке проблемы // Гос-во и право. – 2000. – № 10. – С. 43.

[86] См.: Базаров Р. А., Никитин Е. В. Уголовно-правовая характеристика насильственных хи-щений чужого имущества: учебное пособие. – Челябинск, 2001. – С. 32; Кригер Г. Л. Указ. соч. – С. 18.

[87] Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 266.

[88] См.: Архив Рудничного районного суда г. Прокопьевска Кемеровской области за 2001 г. – Дело № 1-186.

[89] См.: Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. – М., 1946. – С. 513; Волков Б. С. Детерминистическая природа преступного поведения. – Казань, 1975. – С. 30.

[90] См.: Дагель П. С., Михеев Р. И. Теоретические основы установления вины. – Владивосток, 1975. – С. 79-80; Уголовное право Российской Федерации: (Общая часть): учебник / отв. ред. Б. В. Здравомыслов. – М., 1996. – С. 190.

[91] См.: Овчинников Б. Д. К определению понятий мотива и цели // Правоведение. – 1970. – № 4. – С. 110; Курс уголовного права: (Общая часть) / под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. – Т. 1: Учение о преступлении. – С. 345.

[92] Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. – С. 31.

[93] Бавсун М. В. Целесообразность в уголовном праве: монография. – Омск, 2004. – С. 100.

[94] См.: Уголовное право России: (Особенная часть) / отв. ред. Б. В. Здравомыслов. – М., 1996. – С. 141; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. – М., 2002. – С. 378.

[95] Дагель П. С. Субъективная сторона преступления и ее установление. – Воронеж, 1975. – С. 180, 184.

[96] См.: Зелинский А. Ф. Криминальная мотивация хищений и иной корыстной преступной деятельности. – Киев, 1990. – С. 50-51, 62; Бойцов А. И. Указ. соч. – С. 296, 300; Куц В. Н. Субъективная сторона вымогательства. – Харьков, 1986. – С. 7; Никитин Е. В. Указ. соч. – С. 74.

[97] См.: Скляров С. Корысть как обязательный признак отдельных составов преступлений в уголовном праве России // Уголовное право. – 2000. – № 4. – С. 30.

[98] См.: Солодкий В. Б. Криминологическая характеристика разбоя: региональный аспект: (по материалам Южного федерального округа): автореф. дис. … канд. юрид. наук. – Краснодар, 2004. – С. 21.

[99] См.: Цалиев A. M. Указ. соч. – С. 50.

[100] См.: Солодкий В. Б. Указ. соч. – С. 21.

[101] См.: Скляров С. Указ. соч. – С. 30.

[102] См.: Алимов С. Б., Малахова Г. Н. Криминологическое значение учета особенностей субъектов и ситуаций совершения разбоев и убийств при разбойных нападениях // Вопросы борьбы с отдельными видами преступлений. – М., 1986. – С. 21.

[103] Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 226.

[104] См.: Катусев А. Преступность: тревожные тенденции // Соц. законность. – 1989. – № 5. – С. 11; Ивахненко А. М. Указ. соч. – С. 21, 22.

[105] Меркушов А. Е. Некоторые вопросы судебной практики по делам о краже, грабеже и разбое // Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. – 2003. – № 4. – С. 21.

[106] Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. – М., 1991. – С. 364.

[107] Панов Н. И. Способ совершения преступления и уголовная ответственность. – С. 77.

[108] См.: Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 101; Вьюнов В. М. Указ. соч. – С. 102-103; Цалиев A. M. Указ. соч. – С. 43-44.

[109] См.: Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 224-226.

[110] См.: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. – М., 1998. – С. 245-246; Гуггенбюль А. Зловещее очарование насилия. Профилактика детской агрессивности и жестокости и борьба с ними / пер. с немец. Н. Скородума, послесл. В. Зелинского. – СПб., 2000.

[111] См.: Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). – М., 1994.

[112] См.: Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 240-242.

[113] Чирков Д. К. Особенности криминологической характеристики личности несовершенно-летнего лица, совершившего преступление в состоянии наркотического опьянения с проявлением жестокости // Уголовное право и современность: межвуз. сб. науч. тр. – Красноярск, 2003. – Вып. 7. – С. 167.

[114] Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 247-252.

[115] Адлер А. Наука и жизнь. – Киев, 1997. – С. 153-156.

[116] Солодкий В. Б. Указ. соч. – С. 19.

[117] Цалиев А. М. Указ. соч. – С. 81-82.

[118] Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 97, 93.

[119] Цит. по: Фромм Э. Указ. соч. – С. 425.

[120] Карл Юнг определяет феномен агрессии как «Тень» – генетически унаследованное человеком от архаического прошлого темное, примитивное, докультурное, животное, отвергнутое индивидуальным «Я» и оттесненное в область бессознательного «анти-Я», «не-Я» – темный двойник «Я». Каждый человек имеет свою «Тень», которая состоит отчасти из родовых низменных животных влечений, вытесненных из сознания культурой, а отчасти возникает в результате индивидуальных вытеснений установок и чувств, отвергаемых сознательным «Я» (см.: Побегайло Э. Ф. Психоанализ агрессивного криминального поведения // Актуальные проблемы уголовного права и криминологии: сб. науч. тр. – Калининград, 2002. – С. 19-21. См. также: Фрейд З. Указ. соч. – М., 1991).

[121] Юнг К. Г. Практика психотерапии. – М., 1998. – С. 470.

[122] Побегайло Э. Ф. Указ. соч. – С. 21.

[123] Плохова В. И. Указ. соч. – С. 26.

[124] Гроций Г. О праве войны и мира. – М., 1956. – С. 455.

[125] См.: Архив Промышленновского районного суда Кемеровской области за 2003 г. – Дело в отношении П. и С. от 10 апреля 2003 г.

[126] Лунеев В. В. Указ. соч. – С. 224-252.

[127] Там же. – С. 234-235.

[128] Там же. – С. 226.

[129] Там же. – С. 218-219.

[130] См.: Плохова В. И. Указ. соч. – С. 3, 17.

[131] См.: Цалиев А. М. Указ. соч. – С. 57.

[132] Шарапов Р. Д. Указ. соч. – С. 266.

[133] См.: Архив Омского областного суда за 2002 г. – Приговор от 2 августа 2002 г. в отношении Ч. и К.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19