www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Лекции по общей теории права. Н.М. Коркунова. КНИГА 4. ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ ПРАВО. По изданию 1914 года. - Редактирование и комментарии. (с) www.allpravo.ru - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 52. Обычное право.

Glück, Ausführliche Erläuterung der Pandecten nach Hellfeld ein Commentar, 2 Ausg. B. I, 1797, S. 442 n. ff. Klotzet, Versuch eines Beitrags zur Revision der Theorie vom Gewohnheitsrecht. 1813. Puchla, Das Gewohnheitsrecht, 2. ß. 1828, 1837. Böhlau, Mecklenburgisches Landrecht. B. I. 1871. S. 315. Adickes, Zur Lehre von den Rechtsquellen, 1872. Сергевичъ. Опыты исследования обычного права, в Наблюдатель, 1882 г., №№ 1 и 2. Schuppe, Gewohnheitsrecht. 1890.

Обычное право есть первоначальная форма положительного нрава. Тем не менее признание обычая самостоятельным источником права установилось лишь во второй четверти настоящего столетия. До того, единственным самостоятельным источником права признавалось законодательство. Однако, лишь немногие решались безусловно отрицать обязательную силу обычаев. Наиболее известными представителями этого мнения в прошлом столетии были Томазий и . Грольман. Самое большее, что они допускали, это признание обычая за основание предполагать существование согласного с ним договора или закона. Большинство, напротив, не решаясь отрицать факта существования обычного права, не признавало, однако, за ним самостоятельного значения. В демократических государствах, где законодательная власть принадлежит народу, обычное право признавалось лишь особой формой законодательства. Основа обязательной силы закона и обычая принималась одна и та же — воля народа, в одном случае получающая прямое выражение, в другом — выражающаяся в фактах, по которым уже заключают о ее существовании (facta concludentia). Ha почве таких воззрений выработалось понятие о молчаливо установленном законе, lex tacita, заменявшее

294

собою для республик понятие обычного права. К монархическим государствам, особенно самодержавным, какими были большинство государств Европы в прошлом столетии такое объяснение было, конечно, неприложимо, так как в них законода-тельная власть не принадлежит народу. Поэтому тут для объяснения обязательности обычного права прибегали к учению о признании силы обычая законодателем. Утверждали, что обычай получает обязательную силу лишь под условием согласия на то законода-тельной власти (consensus imperantis). Спор шел только о том, каково должно быть это согласие: общим ли в отношении ко всем обычаям вообще (consensus generalis), или специальным для каждого отдельного обычая (consensus specialis)? Одни требовали, как, напр., Шеман, специального согласия, для всех тех обычаев безразлично, другие, напр., Гуфеланд, Тибо, Глюк, только для обычаев, дероги-рующих закон; Гепфнер, Вальцен, Кестнер признавали достаточным во всех случаях одного общего согласия. Специальное предполагалось выраженным молчаливо, посредством допущения властью применения обычая. Общее согласие, напротив, считали прямо выраженным в Corpus Juris civilis.

Несостоятельность всех этих теорий очевидна. Они или основаны на совершенно произвольных фикциях, или приводят к безысходному кругу. Совершенно фиктивно учение о тождестве народной воли, выражающейся в обычае демократических государств и в законах, издаваемых народным собранием. Народное собрание в лучшем случае представляет собою одно лишь наличное поколение народа, a обычай вырабатывается постепенно жизнью целого рода чередующихся поколений. Законоустановительное значение имеет лишь воля, выразившаяся в определеннмх формах, обычное право создается вне всяких форм. Не более как фикция пресловутая молчаливая санкция обычая законодателем уже потому, что не законы предшествуют обычаям в исторической последо-вательности, a наоборот обычаи законам и потому не закон обычаю, a обычай закону служит основанием: самая власть государя первоначально основывается и определяется не чем иным, как именно обычаем. Что же касается прямо выраженного общего согласия в Corpus Juris civilis, то достаточно нащомнить, что сам он не может считаться в новое время имеющим законодательную силу. Как реципированный самой жизнью, a не введенный в действие каким-либо законодательным актом, он сам должен быть признан имеющим силу лишь обычного права.

Всем этим теориям нанесен был решительный удар учением исторической школы, и в особенности классическим трудом Пухты «Обычное право», до сих пор остающимся лучшим, капитальнейшим

295

исследованием по обычному праву. Пухта не только признает за обычным правом вполне самостоятельное значение, нисколько не обусловливаемое согласием на его действие воли законодателя, но даже признает за обычаем первенство перед законом. «Основа обычного права, — говорит он, — есть естественная общность убеждения целого народа. Это непосредственное народное убеждение выражается в нравах (Sitte); ero осуществление в нравах есть, следовательно, непосредственное, своеобразное проявление обычного права. Нравы, обычаи суть точно также первоначальные формы этого права, как система своеобразная форма права юристов, a слово для права законодательного. Если же обычное право стоит в такой тесной и необходимой связи с естественным понятием народа, и есть результат непосредственной его деятельности в отношении к праву, то в действительности не может быть вовсе и вопроса о том, имеет ли обычное право силу и на каком основании? Ибо на это не может быть другого ответа, как то, что обычное право существует и действует на том же основании, на каком и право вообще, на том же, на каком имеется народное убеждение, на том же, наконец, на каком вообще существугот народы, потому что, как скоро признают народ действительно существующим, то этим самым народному духу приписынают деятельность и, следовательно, общее убеждение о моральной и правовой свободе, и так как обычное право и есть это убеждение в его непосредственной, естественной форме, то с существованием народа неразлучно соединено и существование обычного права. Еще менее может быть сомнений, a следовательно и надобности особого обоснования силы обычного права в отношении к другим источникам права. Ибо, так как посредственное правовозникновение (чрез закон и деятельность юристов) необходимо предполагает непосредственное, так как, если бы не было народа и непосредственного народного сознания, не было бы ни государства, ни юристов, и следовательно ни права юристов, ни законов, то самое существование этих форм права подтверждает уже силу обычного права, a отнюдь не ведет к сомнениям в ней».

Таким образом Пухта признавал вполне самостоятельное значение, но только за обычаями целого народа. A между тем та-ких обычаев сравнительно мало. Гораздо больше существует обычаев местных, сословных и т. п. На это было указано уже Унтерголыднером в его рецензии на книгу Пухты, a затем повторено Мюленбрухом и Кирульфом. Поэтому Савиньи думал исправить учение Пухты, признав народное единство только общей необходимой почвой образования обычая и основной его силы. Но подобно тому, как центральная власть может издавать законы не

296

всегда для всего государства, a иногда и для отдельных местностей или сословий, так и непосредственное народное правосознание может принять форму обычаев отдельных местностей или сословий, как органических частей народа. Савиньи исходил при этом из общепринятого в исторической школе убеждения, что народное единство не есть продукт постепенной исторической интеграции, a есть нечто, из начала данное готовым. Не тому, однако, учит нас история. Как это убедительно доказал проф. Сергеевич, дело начинается не с общих обычаев, a с частных, из которых мало-помалу вырабатываются общие. И во всяком случае, как бы мы ни представляли себе процесс образования обычаев, и поправка Савиньи не объясняет существования таких обычаев, как церковные и международные, так как их уже никак нельзя признать возникающими на почве общего народного единства.

В виду всего этого, учение исторической школы должно быть признано неудовлетворительным. И в последнее время в литературе заметна наклонность видеть основу обязательности обычаев просто в факте давняго их установления. С особенной решимостью высказывает это Адикес. По его мнению, уже одно долгое существование обычая ведет к признанию его обязательности. Это объясняется прежде всего тем, что для юридического порядка гораздо важнее, чтобы вообще существовали какия-нибудь определенные правила, нежели то, каково это правило. Но обычаи к тому же в большинстве случаев оказываются целесообразными, так как создаются деятельностью заинтересованных лиц. Наконец, время вообще имеет свойство придавать в глазах людей всему особенному устойчивость.

Едва ли, однако, это объяснение может, быть, принято. Думая избежать односторонности учения исторической школы, Адикес впадает в противоположную крайность. Историческая школа необходимо считала возможным образование обязательных обычаев только на почве народного единства. Адикес вовсе не обращает внимания на то, что обычай, как источник права, в отличие от простой привычки, не есть всякий издавна соблюдаемый образ поведения, a только такой, который соблюдается в каком-либо общении людей. Постоянство привычек людей, с которыми имеем дела, представляет также удобство; давность их заставляет нас мириться с ними, хотя бы они несколько и стесняли нас. Но такая индивидуальная привычка не есть еще обычай и не может служить признаком общеобязательности норм. Отправляясь от того, что выше было сказано о положительном праве, нам не трудно выйти из этого затруднения. Обычай есть одна из форм объективировавшегося правосознания. Подобно тому, как, выражая свои мысли речью,

297

человек пользуется грамматическими и стилистическими формами, выработанными общею жизнью народа, и в силу того его речь становится выражением не только его мыслей, но и частью народного языка, a следовательно и выражением народной мысли, так точно, выражая во вне свое правосознание, человек пользуется выработанными житейским обиходом данного общения формами, формами, сглаживающими особность его деятельности, делающими ее частью общей жизни, выражением коллективного правосознания, словом — обычаем. Когда я действую согласно обычаю, в соблюдаемом мною обычае мое правосознание выражается согласованным с правосознанием всех других, соблюдающих тот же обычай, так как иначе оно не уложилось бы в обычай, и потому-то обычай выражаеть юридическую норму, не мною только одним принимаемую, но всеми принадлежащими к тому общению, где существует данный обычай. Другими словами, не в давности обычая, a в его общности заключается основа его обязательности.

В прямом соответствии с указанными изменениями во взглядах на значение обычая шло развитие учения об его происхождении. Обычное право образуется незаметно, самою жизнью общества, вне каких-либо определенных форм, и потому вполне понятно, что тут открывается широкое поле для споров. Мы не можем прямо, непосредственно наблюдать, как именно образуется обычное право. Мы можем разрешить этот вопрос только путем более или менее сложных соображений.

До Пухты господствовала по этому вопросу так-называемая механическая теория. Она объясняла происхождение юридических обычаев просто фактическим, хотя бы случайным даже, соблюдением того или другого правила в ряду однородных случаев. Иначе и нельзя было понимать дело, раз обязательность обычая считалась всецело обусловленной признанием его законодателем. Юридический характер обычая являлся при этом приходящим извне, по воле законодателя, не вытекающим из самого обычая. Но законодатель может придать юридическое значение и случайно установившемуся однообразию.

С признанием самостоятельного значения обычая должно было, конечно, пасть и это объяснение его происхождения. Надо было найти в самом обычае и в условиях его образования основание его обязательности. И вот, взамен механической, Пухта выставил прямо противоположную, спиритуалистическую теорию происхождения обычного права. Пухта утверждает, что соблюдение правила не создает обычно-правовой нормы, a служит только ее внешним выражением, дающим нам возможность убедиться в ее существовании. Сама же по себе обычно-правовая норма существует раньше ее соблюдения,

298

раньше создается уже как обязательная норма. Юридический обычай тем и отличается от простого обыкновения, что является внешним и притом сознательным выражением уже раньше существующей в народном правосознании нормы. Простые же обыкновения суть те, которые создаются путем случайного, безсознательного однообразия поведения в однородных случаях.

Уже Савиньи указал на невозможность принять это учение Пухты без некоторых поправок. Существуют такие юридические обычаи, образование которых решительно невозможно объяснить сознательным применением уже готового юридического воззрения. Таковы, например, сроки или число свидетелей при заключении сделок, определяемые обычаем. Юридическое воззрение может требовать только того, чтобы сроки или число свидетелей были вообще определены, но не может само определить, каков именно должен быть срок в том или другом случае. Определить ли срок в две или три недели, этого, очевидно, нельзя решить на основании какого-либо юридического принципа. Поэтому Савиньи полагал, что, на ряду с обычаями, слагающимися путем сознательного применения к частным случаям уже имеющейся в народном сознании нормы, существуют и такие юридические обычаи, которые слагаются, несмотря на свой юридический и потому обязательный характер, путем несознательного, случайного соблюдения того или другого образа действия, соввршенно так же, как и простые обыкновения. Но не трудно понять, что такая поправка в сущности нисколько не исправляет теории Пухты, а, напротив, равносильна признанию ее несостоятельности, признанию невозможности посредством ее объяснить происхождение всех юридических обычаев.

К этому следует присоединить еще и другой недостаток — эта теория в сущности ничего не объясняет. Она смотрит на юридический обычай, как на внешнее выражение уже раньше существующей нормы, но не дает, как мы видели уже, объяснения образования этого народного правосознания.

Если принять тот взгляд на происхождение права, который был изложен выше, то и происхождение обычного права объясняется очень просто. Излагая наш взгляд на происхождение права, мы не могли уже там не коснуться в частности и обычного права, как первоначальной формы права. Согласно изложенному объяснению происхождения права, мы должны признать, что содержание обычая определяется помимо сознания, но юридическим обычай делается лишь тогда, кргда в соблюдение его привзойдет сознание его обязательности. Сознание же обязательности является как последствие присущей людям наклонности ожидать при повторении одинаковых условий и повторения одинаковых действий, в силу чего они рассчитывают

299

на соблюдение другими установившогося, обычного порядка, и всякое отступление от него возбуждает их к противодействию.

Принимая такой взгляд, мы получим возможность одинаково объяснять происхождение всех юридических обычаев.

Любопытна также история учения о признаках юридического обычая. У глоссаторов, напр., у Плацентина, дело ограничивается требованием лишь двух условий — долгого времени и разумности. Но затем число их все растет. Бартол насчитывает уже три усло-вия: longum tempus, tacitus consensus populi frequentia actuum. У nocледователей его указывается еще два quod consuetudo sit introducta non erronea, sed cum ratione и quod sit jus non scriptum. Затем, все возрастая в числе, они доходят к началу настоящего столетия до восьми (rationabilitas consuetudinis diuturnitas temporis, consetudo contradicto tudicio firmata, pluritas actuum, uniformitas actuum, continuitas actuum, actus publici, actus consuetudinis introductivi, opinio necessitatis). Ho современные юристы, напр., Белау, опять как и Плацентин, выставляют лишь два условия: 1) обычай должен выражать собой юридическое убеждение, и 2) быть старым обычаем.

Весьма спорным представляется вопрос о том, в каком отношении обычай стоит к закону: может ли обычай отменить закон или нет, имеет ли он так называемую дерогирующую силу? Самым правильным решением этого вопроса представляется, повидимому, то, которое, основываясь на том общем начале, что никакая норма, будет ли это закон или что-либо другое, не может притязать на вечное существование и не может обезсилить будущих норм, признает дерогирующую силу обычая.

Но иногда в законодательстве содержится прямое запрещение применять обычное право или вообще, или вне случаев, прямо указанных законом. Могут ли такия постановления изменить соотношение между законом и обычаем, могут ли они лишить обычай дерогирующей силы? Такия постановления, конечно, весьма затрудняют образование дерогирующего закон обычая: и суды, и частные лица, в том заинтересованные, опираясь на прямое запрещение закона, очень легко могут воспрепятствовать установлению такого обычая. Но если бы, несмотря на запрещение, обычай все-таки сложился, ему нельзя бы было отказать в обязательной силе. Само собой разумеется, что образование подобного обычая возможно только под условием совершенно общего убеждения в неразумности, несправедливости дерогируемого закона убеждения, разделяемого одинаково и судами и заинтересованными сторонами, a при таких условиях, конечно, не может явиться сомнения в обязательной силе обычая, отменяющего такой по общему признанию несправедливый закон.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100