www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. Основные предпосылки и гипотезы государственной науки. Московское научное издательство. 1919 г. // Allpravo.Ru - 2004.
Содержание    Вперед >>
ГЛABA I. Предмет и метод науки о государстве.

Современные учебники государственного права обычно уделяют не мало внимания вопросам методологическим. Юристов, публицистов и государственников не смущает мысль, что метод науки должен зависеть от ее предмета и что всякая методология, стремящаяся опередить предмет, тем самым стоит под угрозой беспредметности. По-этому они считают наиболее важным и плодотворным изучить сначала самый процесс познания и выяснить те постулаты и нормы, которые наш познающий ум ставит в качестве познавательных средств или орудий, служащих для познавательных целей[1]. Эти цели и являются, по мнению современных методологов, определяющими моментами всякого научного исследования[2]; различия методов зависят от того, какие цели ставит перед собой ученый, a вовсе не обусловлены различиями самих предметов. Предмет науки есть результат известной «обработки» действительности, известной ее стилизации, и сколько есть научных стилей, столько существует и предметов[3]. Одна и та же «действительность» (например, Бетховенская соната) для естественно-научного рассмотрения является суммой механических движений, для эстетического—полным смысла и значения музыкальным произведением. Состав предмета зависит, следовательно, от того, с какими целями мы подходим к действительности и что мы от нее требуем[4]. Методология в таком понимания и есть предварительная наука о целях познания, или о тех принципах, которые не только предшествуют образованию предмета, но и впервые его оформляют и строят. Если современная наука о государстве находится в периоде кризиса, это происходит от недостаточной выясненности научных ее целей и заданий. Вывести науку из кризиса может только правильно поставленное изучение методологии. Возрождение всякой науки зависит от нахождения правильного метода, если и не вполне нового, то во всяком случае обладающего особой и новой точностью[5].

Современные методологические искания в науке о государстве создались под преимущественным влиянием практической философии Канта. «Вообще»—как говорит один известный государственник—«большая часть юридических контроверз во всех областях науки о праве неизбежно проистекает оттого, что в юриспруденции до сей поры не было Канта, которому она была бы обязана созданием юридической способности суждения»[6]. Следуя заветам критической философии, современная методология не смущается предположением, что формы мысли нельзя изучить, не приступая к самому познанию предмета, как нельзя выучиться плавать, не входя в воду[7]. Давно уже сказано, что «другие элементы могут быть исследуемы и изучаемы другим образом, кроме производства работы, для которой они предназначены, но что всякое исследование, касающееся знания, может быть совершено только познавая, и что обратить свои изыскания на этот так называемый инструмент знания, значит не что другое, как познавать»[8]. «Различные методы добычи огня и его гашения суть различные средства, направленные к достижению соответствующей определенной цели. Поставленная цель есть чувственно-воспринимаемое явление и средства суть также чувственно-воспринимаемые явления, которые возникают y ставящего цели человека, ибо он знает, что при посредстве их произойдет именно то, что ему желанно. Есть столько способов искать свое счастье, сколько представлении о счастливой жизни и о путях ее достижения. И кто хорошо не знает, что он хочет, тот не может знать, от каких условий зависит реализация его смутно предчувствуемых целей; его метод будет бессистемным блужданием ощупью»[9]. Но можно ли применить все эти рассуждения, когда дело идет не об огне, и не о воде, и не о человеческой счастий, а о целях познавательных; когда предмет познания не воспринимаем чувственно, когда предметом познания является само познание? Но допустим, что этой трудности не существует. Допустим что нам удалось ранее познания предмета познать те цели, которые ставит себе наука и которыми она руководствуется, — удалось определить средства познания или научные методы. Но, спрашивается, как нам удалось это отыскать? Очевидно, при помощи какого-то метода. Допустим, что мы открыли и этот метод; но перед нами опять возникает вопрос: какими же методами мы его открыли и т. д. Проблема таким образом становится бесконечной и тем изобличается нелепость ее постановки[10]. Нельзя бесконечно спрашивать о методах нашего познания и о методах познания этих методов и т.д., нужно ясно понять, что предметность лежит в самой природе нашего познания и что, следовательно, в основе своей каждое учение о методе есть уже некоторое учение о самом предмете. «Нельзя идти на поиски тогда, когда не знаешь, каков искомый предмет,—есть ли он камень или зверь, красный ли он или зеленый. Но и в каждом научном исследовании должно наличествовать представление - или по крайней мере первоначальное предположение о том, к какому классу предметов принадлежит исследуемое»[11]. Различные методы наук и отличаются друг от друга сообразно представлениям этим, и каждый прогресс в методах науки покоится на неопознанном проникновении в новые свойства самой вещи. Безусловную истинность этого вывода можно подтвердить не только общими и отвлеченными соображениями, но и рядом доказательств, взятых из истории науки.

Не так далеко ушло время, когда в науках социальных — и в частности в государствоведении признано было исключительное господство естественно-научных методов. В этом смысле и составлялись методологические введения в изучение общественных наук, равно как относящиеся сюда главы из общей логики. Формулировав основные пути, ведущие к познанию общих законов природы, исследователи переходили затем к рассмотрению вопроса о том, какие из методов естествознания применимы к изучению общества, какие неприменимы и как изменяются эти методы в зависимости от новых задач, возникающих перед социологом и государствоведом. Так, например, и написаны те страницы из Логики Д.С. Милля, которые посвящены изложению логики наук социальных и которые могут служить классическим образцом всех подобного рода методологических изысканий. Но нетрудно заметить, что основным мотивом всей логики социальных наук y Милля, так же как и y всех его предшественников и последующих сторонников, является предположение о глубоком внутреннем сходстве предметов, природы и предмета наук социальных. По мнению Милля, как бы ни были сложны социальные явления, «все их последовательности и сосуществования вытекают из законов их отдельных элементов. В области общественных явлений следствие сложного рода обстоятельств равняется как раз сумме следствий этих обстоятельств взятых поодиночке, и сложность вытекает здесь не из многочисленности законов (которых не особенно много), a из необычайно большого количества и разнообразия данных, или элементов, т. е. тех факторов, которые, подчиняясь этому небольшому числу законов, участвуют в произведении данного следствия»[12]. Другими словами, предмет социологии не качественно, a количественно только отличается от предметов наук естественных: он запутаннее и сложнее последних, a потому «труднее для изучения, потому и требует некоторого видоизменения научных методов. Д.С. Милль полагает, что запутанность и сложность эта наблюдается уже в науках биологических и может быть формулирована в следующей аксиоме: «нет ни одного общественного явления, которое не испытывало бы большего или меньшего влияния со стороны всякого другого факта жизни того же общества, a следовательно со стороны всякой причины, которая влияет на всякое другое из явлений этого общества»[13]. Милль называет эту запутанность социальных связей «согласием», или «гармонией» (consensus), подобной той, которую мы наблюдаем между различными органами и функциями человеческого и животного организма[14]. Ha этом покоятся многочисленные и обычные аналогии между общественными явлениями и явлениями биологическими. Отмеченная, чисто предметная особенность социальных явлений необходимо обусловливает собою изменение в применении к социологии естественно-научных методов. Логика Милля исходит из чисто предметных определений, выводя из них уже методологические особенности социальных наук. Раз социальные явления обладают такой сложностью взаимносплетенных отношений, наука о них не может быть дедуктивной по образцу математики. В обществе—говорить Милль—«всякая причина, по мере распространения своего следствия, должна приходить в соприкосновение с различными группами факторов, при чем ее действие на те или другие общественные явления будет различным образом видоизменяться; a эти изменения, оказывая, в свою очередь, воздействия на причину, обусловят различия далее в тех ее следствиях, которые без этого были бы одинаковы»[15]. Эта особенность предмета обусловливает собою особенности внутреннего состава науки об обществе. Социальная наука не может быть похожа на математику. Она не устанавливает теорем, «утверждающих во всеобщей форме следствия какой-либо причины: она скорее научает нас, как построить теорему, соответствующую обстоятельствам всякого данного случая. Она дает не законы общественной жизни вообще, a средства определять явления любого общества и основании отдельных элементов или данных этого общества»[16]. «Короче говоря, метод общественной науки есть тот конкретный дедуктивный метод, наиболее совершенное применение которого мы находим в астрономии, несколько менее совершенное — в физико-химических науках, и употребление которого (с соответствующими предмету приноровлениями и предосторожностями) начинает пpeoбpазовывать и физиологию»[17].

В изложенных нами мыслях Д. С. Милль является типичным сыном той эпохи, которая верила, что существует, строго говоря, только один возможный для познания предмет: это—природа и ее строгие, нетерпящие исключений законы. Никаких других предметов нет и быть не может, и все то, что существует сверх природы, являет собою образ существования призрачного и мнимого. Придерживаясь веры этой, Милль повторяет ранее его высказанные идеи Огюста Конта, который также полагал, что развитие цивилизации подчинено строгим естественным законам[18]. Вера эта воодушевляла многих людей XIX века, и под непосредственным ее влиянием были написаны многочисленные сочинения по государственной и социальной науке. Когда сторонники этих взглядов писали свои «методологические» введения в государственную науку, они, подобно Миллю, высказывали свое заветное убеждение, что государство есть предмет природы и что, следовательно, методы естествознания являются необходимо методами и государствоведения. По мнению одного из наиболее известных представителей этих воззрений, Гумиловича, глубоко ошибались те государствоведы и ученые юристы, которые считали государство и право за нечто совершенно иное «чем земля и планеты, чем животное и растение»[19]. Существует только один научный предмет: природа, и только одна истинная наука: естествознание. «Ясно, что может существовать одно лишь правильное понятие о науке. Невозможно, чтобы натуралист понимал ее иначе, чем государствовед и юрист. Если бы y нас было два различных понятия о науке, то одно из них, очевидно, являлось бы ложным, другое—правильным»[20]. Но в соответствии с этим существует только один основной метод изучения явлений,—метод естественно-научный. «Когда натуралист исследует явления природы, он систематизирует их и этим путем старается раскрывать управляющие ими таинственные законы, Точно такую же задачу имеет теперь перед собой историк, политик и философ права. Он должен наблюдать явления истории, государственной в правовой жизни, должен классифицировать эти явления и исследовать таинственные законы их развития. Данная задача имеет двойную аналогию со сферой деятельности натуралиста: ведьво-первыхявления эти изображают известную сторону природы, причем—во-вторых—приемом исследования служит один и тот же научный метод»[21].

Посмотрим теперь на методологические воззрения тех государствоведов, которые не разделяли веры в то, что государство ничем не отличается от земли и солнца, животного и растения. Социологам и натуралистам в политике издавна противостояли юристы, которых первые обычно считали мечтателями и метафизиками. Юридическое направление в науке о государстве, как широкое научное течение, возникло также в прошлом столетии и обосновано было главным образом германской юридической школой, ведущей свое начало от Гербера[22]. Современная юридическая теория государства имеет довольно обширную методологическую литературу и своих различных толкователей. Но как бы ни были велики различия у отдельных сторонников применения юридического метода в науке о государстве, всех их объединяет основной взгляд, сводящийся к тому, что сам предмет, сама внутренняя природа государства теснейшим образом связаны с правом. Это умственное усмотрение юридической природы государственных явлений, мы бы сказали даже—своеобразная правовая интуиция, составляет душу юридической методологии. Юристы в конце концов просто видят то, что недоступно взору многим из крайних и односторонних последователей натуралистической социологии: совершенно особое и в понятиях природы невыразимое лицо государства.

По мнению одного из новейших сторонников юридического метода, «юридический анализ тем более необходим, что только он позволяет выявить, существенные и постоянные элементы государства, построить, другими словами, ту часть учения о государстве, которая в настоящее время является фактической и идейной основой государственного бытия: и все это потому, что, несмотря на все постоянные и бесчисленные, разнообразные формы, постоянно воспринимаемые государственным организмом под влиянием политических изменений, существует; в качестве постоянной основы государства, некоторое невыводимое начало, составляющее его жизненный нерв и в то же время силу, при помощи которой государство во временном процессе своего бытия сохраняет свою целостность и противодействует враждебным политическим влияниям»[23]. С этой точки зрения юридическая теория государства и имеет целью своей постигнуть этот жизненный принцип государства, «без которого нет науки, но есть только бесформенная и лишенная органического характера куча фактов и эмпирических обобщений»[24]. И чтобы достигнуть такой цели, наука о государстве «должна руководствоваться в своих изысканиях методом, существенно ей свойственным, чуждым всяким социологическим, историческим и политическим влияниям; этот метод может быть только методом юридическим»[25]. Бесспорно, что не всегда высказывалась и признавалась так открыто предметная, мы сказали бы даже, субстанциальная сила юридической методологии. Но не уверенностью ли в эту силу вдохновлялись исследования тех юристов, которые построения юридической теории государства сделали своей основной жизненной задачей? Так, по мнению Гербера, правовая сторона государственного бытия конечно не покрывает собою государственного целого. Право подчиняет себе только одну часть культурной жизни государства, однако часть эта по своей интенсивности имеет огромнейшее значение, так как она определяет собою условия жизни государства[26]. Именно, волевая мощь государства, государственная власть, есть его право. Государственное право есть, стало быть, учение о государственной власти, и оно решает основной вопрос: каково может быть содержание государственной воли[27]? Юридический метод с этой точки зрения, по правильному замечанию Отто Гирке, «есть такой способ научного исследования, который обусловлен особыми свойствами исследуемого материала, поскольку материал этот является «правом»[28].

Если мы перейдем теперь к тем направлениям в государственной науки, которые одинаково отрицательно относятся и к естественно-научному социологизму и к чисто юридической теории государства, то и у них мы не сможем не отметить убеждения, что пути, ими предлагаемые, внушены первоначальным представлением о свойствах и принципах исследуемого ими объекта. Когда науке о государстве предлагают идти путями истории, делается это из соображения, что «только одна история может доставить политической науке необходимые для нее данные, в согласии с ее объектом и с ее целями»[29]. Поэтому противники юридизма, призывающие государственную науку к историческим изысканиям, упрекают юристов в том, что их метод ведет к денатурализации государственных явлений. Предмет исследования ускользает из рук юристов и основные понятия совершенно искажаются. И все это потому, что предмет науки о государстве иной, чем предмет, подлежащий исследованию юристов. В то время как область частноправовых отношений, будучи областью где проявляются постоянные свойства человеческой природы, не ставит никаких естественных препятствий тому, чтобы в юридической науке всех народов образовалась система понятий, развитая уже во всей полноте римскими юристами,—в области публичного права «бесчисленное разнообразие индивидуальных признаков делает совершенно невозможным выработку абстрактных формул»[30]. А, следовательно, «в историко-генетических изысканиях,—как говорит один из представителей излагаемого воззрения, немецкий юрист Штерн,—мы видим единственный суррогат, способный для области публичного права заменить методологические приемы логической абстракции обобщений цивилистического метода»[31]. Нельзя не видеть, что и здесь принципиальный взгляд на свойства объекта определяет методологическую точку зрения автора.

Мы касались до сей поры тех методологических направлений в науке о государстве, которые создались без всякого влияния со стороны критической философии. Но в истории науки о государстве, как мы видели, пробил час, когда она начала искать, своего Кайта. С этого момента, казалось, методологические искания в государственных науках должны были приобрести совсем новое направление: тяготение к объекту должно было замениться стремлением познать тот разум, который исследует государство, ставит свои познавательные цели и приискивает средства для их успешного выполнения. Ибо, как было уже сказано ранее, критицизм имеет сознательное и обоснованное намерение «изучать формы мысли ранее самого познания предмета или выучиться плавать, не входя в воду». К чему же фактически привело это задание, теоретическая трудность которого была уже нами выяснена?

При ответе на этот вопрос приходится повторить все то, что нами было высказано о методологии, еще непросвещенной светом критики. Заслуги «критической методологии» государственных наук весьма велики и значительны, но главным образом определяются они тем, что критическая философия помогла государственникам узреть в предмете их такие новые стороны и такие особенности, которые ранее, если и чувствовались, то не получали разумной формулировки. О философии Канта вообще нужно сказать, что заслуга ее сводится не к тому, что она перенесла познавательный интерес с предмета познания на познающий и рассуждающий ум. В подобной направленности на субъект не было бы еще ничего оригинального, если бы она не сопровождалась обнаружением и открытием в области познавательной деятельности совсем новых и чисто предметных горизонтов. Как известно, Кант сделал объектом своей критики самый факт естественно-научного опыта. Мир природы или мир опыта, согласию Канту, слагается из необходимых пространственно-временных и причинно-обусловленных отношений, но,—так поставил вопрос Кант,—само пространство и время и сама причинная связь являются ли они предметами естественно-научного опыта, т-е. подчинены ли они в свою очередь условиям пространства, времени и причинности? И, отвечая на этот вопрос, Кант попытался утвердить мысль, что сами условия опыта не являются уже предметами природы, по представляют собою особые объекты особого рода философского знания. Философское предприятие Канта с этой стороны своей было одной из значительнейших попыток ограничить универсальную силу естественно-научного наблюдения, и попытка эта основывалась на том, что сверх природы был открыт еще мир предметов, не менее достойных познания, чем сама природа, и даже составляющих как бы условие для построения самого естественно-научного опыта. Отныне безусловному сомнению подвергается взгляд, что сверх природы вообще ничего не существует и не познается, и положительное стремление философии направилось к отысканию именно того, что лежит вне естественно-научного опыта и, несмотря на это, может быть предметом для познания. Другими словами, если отрицательная задача критики сводилась к ограничению естествознания, то положительная задача может быть определена, как более или менее явно выраженное стремление к интуиции новых предметов. Критицизм очистил почву для такой интуиция и в этом лежит величайшая его заслуга. И это есть заслуга всей критической методологии,—заслуга, которую сами критицисты иногда преуменьшают и даже не чувствуют: ибо их устремленность на субъективный процесс мысли заставляет как бы позабывать, что на самом деле осуществляется ими интеллектуальное прозрение новых познавательных возможностей, новых предметов и новых предметных отношений.

Из различных направлений, возникших при толковании этой основной идеи Канта, особое влияние на методологию государственных наук оказали взгляды двух германских философов: Виндельбанда и Риккерта. Мы хотели бы рассмотреть здесь взгляды их, отвлекаясь от интересов философских школ, от темных и иногда запутанных философских рассуждений, просто, с точки зрения их непосредственного предметного значения для нашей науки. Что могло дать ей, на самом деле, это критическое ограничение познавательного значения природы и вытекающая отсюда философская жажда к познаванию новых связей и новых отношений? Прозрели ли что-нибудь новое те представители науки нашей, которые стали искать Канта в государствоведении? И нужно признать, что несомненно нечто прозрели,—при чем нечто, для государственной науки немаловажное и значительное. Увидели они, прежде всего, что предмет науки о государстве далеко не обнаруживает той необходимой законосообразности, которая характерна для большинства предметов природы. Правда, многими это и ранее чувствовалось. Мы видели, что даже Д. С. Милль находил в предмете политики некоторое своеобразие; тем более должны были находить его сторонники юридического и исторического методов в науке о государстве. Однако, это смутно предчувствуемое своеобразие не находило понятий для того, чтобы быть точно формулированным. Школа Виндельбанда и Риккерта как раз и доставила для этого новые и удачные формулировки. Продолжая дальнейшую работу Канта в области ограничения значения естественнонаучного опыта, Виндельбанд, a за ним Риккерт, усмотрели, что в самих науках о действительности, в эмпирических науках, наблюдается некоторое, незамеченное еще Кантом, расчленение, указывающее, что с точки зрения философской идея «опыта» вовсе уже не так единообразна, как это кажется многим естествоиспытателям[32]. Напротив того, есть два рода «опытных» наук: науки обобщающие, с одной стороны, науки индивидуализирующие с другой. «Опытные науки,—говорит Виндельбанд,—ищут в познания реального мира либо общее, в форме закона природы, либо единичное, в его исторически-обусловленной форме; они исследуют, с одной стороны, неизменную форму реальных событий, с другой—их однократное, в себе самом определенное содержание. Одни из них суть науки о законах, другие—науки о событиях; первые учат тому, что всегда имеет место, последние—тому, что однажды было»[33]. Первые из них суть науки номотетические, вторыя—идиографические[34].

Это противопоставление двух родов знания у Виндельбанда и Риккерта имеет смысл методологический[35]. Однако, легко видеть, что оно может иметь также и значение чисто предметное, или онтологическое. Как справедливо учит один французский автор, свободный от субъективно-психологических устремлений неокантианской философии, существует, вообще говоря, в природе два рода фактов—факты повторения и факты последовательной смены (les laits de répétition et les faits de succession)[36]. Существенной особенностью первых является воспроизведение того же самого явления, и в этом воспроизведении совершенно неважны те изменения, в которых явление повторяется. Напротив, в фактах последовательности главным моментом является, именно, то, что отличает предшествующий момент от последующего; для них существенен не общий, а дифференциальный элемент[37]. Повторяющиеся факты являются основой всего существующего; тогда как изменение есть тот цветок, который вырастает на этой основе. «Это различие,—говорит Ксенополь, — заложено в наш дух самой природой наблюдаемых фактов; оно объективно. Повторяющиеся явления обнаруживают перед нами свое постоянное лицо; явления же последовательности—лицо изменчивое... Это не мы выдумываем статическую и динамическую природу вещей: сама материя обладает этими двумя ликами»[38].

Вот это-то принципиальное различение двух разнородных по своему смыслу фактов, сделанное в методологических изысканиях индельбанд-риккертовской школы, не могло не оказать самого существенного влияния на государствоведение. И прежде всего перед государствоведами стал кардинальный вопрос, к какой области наук принадлежит наука о государстве,—к области ли наук, изучающих законы, или к области наук идиографических? Или, переводя на язык чисто предметных различий,—принадлежит ли государство к фактам повторяющимся или к явлениям последовательности? В области общего учения о государстве вопрос, так поставленный, бесспорно был новым вопросом, ставящим новые проблемы и открывающим новые горизонты. Рассмотрение его тотчас же обнаруживает перед нами, что государственные явления ни в коем случае не представляют собою тех везде и всюду, в пространстве и времени, повторяющихся событий, к каким принадлежит, скажем, факт движения, изучаемый в механике. Если факт государства и повторяется, то повторение это имеет гораздо более частный характер, чем повторяющиеся явления механической и физической природы. Вывод этот и был той новой интуицией в области изучения государственных явлений, которую не замедлили сделать те3 кто попытался применить идеи новейшей кантианской методологии к области науки о государстве. Мы должны назвать здесь прежде всего одного из выдающихся германских юристов, Георга Еллинека, методологические воззрения которого создались под непосредственным влиянием Виндельбанда и Риккерта. По мнению Еллинека, «явления природы отличаются от социальных тем, что в первых можно проследить влияние общих законов таким образом, что каждое отдельное явление может быть непосредственно рассматриваемо, как типичное для каждой группы. Выяснив в отдельном случае отношение, в котором кислород в соединении с водородом образует воду, мы можем распространить результат на все возможно случаи того же рода; если мы знаем строение какого-либо отдельного животного, то тем самым мы внаем строение и всех других представителей того же вида»[39]. Этой особенностью, по мнению Еллинека, отнюдь не обладают явления социальные и исторические. Конечно, можно и в этой области пытаться отыскать общие законы,— и мы знаем, что философия истории и социология не раз выполняли эту попытку, которая, однако, едва ли приводила к неоспоримо положительным результатам. Так называемые социальные и исторические законы оказывались или «общими местами», или же лишь «конструкцией», основанной не на могущих быть доказанными предположениях и недостаточном знакомстве с фактами»[40]. это зависит от того, что социальные явления не суть действия вечно повторяющихся, общих сил, но всегда происходят, как продукты бесконечной, разнообразной и неповторяющейся деятельности человека. «Если таким образом влияние основного фактора всех социальных явлений—индивида—никогда не может быть предусмотрено во всей его полноте, то тем самым доказана невозможность широкого познания социальных законов. Всякий исторический факт, всякое социальное явление, как бы оно ни было однородно и аналогично с другими, всегда определяется индивидуальными моментами, специфически отличающими его от всех других явлений, даже наиболее ему родственных. Ни одно социальное событие никогда не является только представителем определенного рода явлений, но всегда в то же время есть нечто происходящее только однажды, никогда не повторяющееся, как никогда не повторяется тот же индивид в необозримом многообразии человеческих индивидуальностей»[41]. Этим предметным различием объяснятся и существенная особенность метода социальных и государственных наук. «В однородных явлениях природы преобладающее значение для науки имеют элементы тождественные, между тем как в социальных явлениях последние настолько отодвигаются элементами индивидуализирующими, что социальное событие никогда ин повторяется в тождественной, a только в аналогичной форме»[42]. Поэтому в социальных науках общие законы не могут объяснить отдельное явление. Справедливое замечание римского юриста относительно гражданского права: «что всякое определение опасно, так как содержит слишком мало для того, чтобы его нельзя было опровергнуть», приложимо ко всем общим положениям во всей области социальных наук. Полнота жизни не умещается в общие шаблоны, Если же расширить эти шаблоны, то они станут либо настолько бессодержательными и само собою понятными, что едва ли представят какую-либо научную ценность, либо настолько неверными, что будут опровергнуты при самой поверхностной критике»[43]. Задачи и цель социальной науки, если она хочет стать на путь обобщений, сводятся не к отысканию общих законов, но к нахождению аналогичных явлений или к установлению, так называемых, типов. Социальный тип есть тот средний, типический образ, который является как бы наиболее концентрированным индивидуумом из всех других, менее ярких и стилизированных. В типе, так сказать, выражается яркость индивидуального, но не погруженность во всеобщее.

Но совершенно такие же задачи стоят и перед той частью социальных наук, которая изучает государство. Государствоведение, по мнению Еллинека, всегда имеет этот индувидуалистический уклон,—даже тогда, когда оно хочет идти путем обобщений. Сообразно с вышеизложенным, можно наметить две основных отрасли наук о государстве, каждая из них по устремлениям своим ближе к наукам идиографическим, чем к наукам номотетическим. Возможно, прежде всего, подвергнуть чисто конкретному изучению отдельное индивидуально-определенное государство. Это будет чисто описательная, историческая наука о государстве, по предмету своему имеющая дело с временными последовательностями, а не с повторениями. Но всякое государство обнаруживает свою связь с другими государственными образованиями, разделяет с ними не малое количество общих черт и признаков. «К изучению отдельного государства должно таким образом присоединиться изучение государства вообще.... Только благодаря такому изучению конкретное государство вообще может быть понято в его своеобразии, ибо только оно отделяет типичное от индивидуального, что равно важно как для теоретического познания, так и для политической деятельности»[44]. Это будет общее учение о государстве т общая теория государственных явлений.

Но выяснение особой, индивидуализирующей природы государственных наук является только одной стороной того влияния, какое оказала критическая методология на науку о государстве. Государствоведы, ищущие своего Канта, увидели не только то, что предмет их обладает особой природой общности,—им удалось увидеть в предмете своем еще некоторые и немаловажные черты. Сторонники критической философии, стремясь вслед за Кантом ограничить значение науки о природе и усмотреть то, что лежит сверх природы, не только расчленили на две несхожие ветви самую область опыта, они, кроме того, пытались утвердить мысль, что сверх этих повторяющихся и неповторяющихся предметов, существует еще одна сфера, доступная для нашего познания,—сфера предметов не действительных, однако же не менее способных к познанию точному и достоверному. В качестве таких предметов Виндельбандом был указан, как известно, мир норм. То, что мы называем нормой, не есть нечто существующее и действительное; норма есть нечто, утверждающее должный порядок вещей. Когда я говорю: нечто должно быть, я не высказываю этим никакого суждения о существовании. Сущее не есть должное и может не иметь с должным ничего общего. Обыкновенно областью должного считают нашу нравственную деятельность, где долженствование проявляется в наиболее простой и доступной всем форме. Но, по мнению Виндельбанда, существуют не только этические, существуют также логические и эстетические нормы, устанавливающие познавательно должное, как истину, и эстетически-должное, как идеал красоты. Из различных моих суждении и мыслей далеко не все истинны. В моей умственной деятельности истина мне задана, a не дана готовой, я стремлюсь к истине, выставляю известные постулаты истины и нормы истинности; подобным же образом существуют и нормы прекрасного. Эти нормы истины, добра и красоты могут быть познаны по своему внутреннему смыслу, могут служить особым предметом для изучения. Предмет этот не есть предмет природы, не есть сущее и действительное. Изучая мои действительные мысли, я одинаково найду в моей голове и добро и зло, и истину и ложь и т. д. Существующее содержание мыслей, изученное в действительном опыте, не дает нам отличия между тем, что есть, и тем, что должно быть. Нужно обладать особым актом усмотрения и различения, при помощи которого устанавливается различие между сущим и должным, между законом существующего и нормой. Мир должного поистине есть особый мир предметов, для познания которого нужны особые, сообразные ему средства[45].

Поэтому существует еще новое различие в науках, сообразно с этими различиями их предметов: существуют науки о фактах и науки о нормах. Мы видели уже, что к первым принадлежит естествознание и история; вторые суть науки по преимуществу философские. Но, спрашивается теперь, в каком же отношении стоит к этому новому делению наука о государстве? Есть ли это наука о сущем или наука о должном?

Критическая методология государственных наук принимает все эти выводы, стремясь соединить их с принятием уже делением наук о государстве на науки обобщающую и исторически описательную. По мнению Еллинека, существует еще новый принцип деления наук—именно, различие наук каузальных и нормативных. «Существуют»,—говорит он, своеобразно формулируя взгляды кантианцев,—«двоякого рода правила: такие, которые выражают причинную связь явлений, и затем такие, которые должны быть осуществлены человеком, его мыслью и деяниями,—другими словами, правила существования и правила долженствования»[46]. «Отсюда»,—продолжает Еллинек, - «вытекает важное методологическое различие между социальным учением о государстве и учением о государственном праве. Содержание первого является фактическое, историческое или – как не совсем правильно выражаются - естественное бытие государства, второго — те юридические нормы, которые должны найти свое выражение в этом реальном бытии. Эти нормы не суть что либо само по себе существующее, a нечто, долженствующее быть осуществленным в деяниях человека. Это различие—коренное, устраняющее всякую возможность смешения обеих частей учения о государстве»[47]. Нормы, с одной стороны, могут быть предметом описания — так образуется конкретная, идиографическая наука о данной, чисто индивидуальной системе государственно-правовых норм; но нормы могут быть изучаемы и со стороны их повторяющегося, типического содержания, что составляют основу для общего учения о государственном праве. Ибо, по словам Еллинека, «типы, исследуемые учением о государстве, могут быть двоякого рода, соответственно двум научным точкам зрения, с которых государство может быть рассматриваемо: историко-социальной и юридической. Поэтому необходим и различные методы исследования той и другой стороны государственной жизни. Социальная природа государства познается при помощи методов, применяемых в исторических и общественных науках, a юридическая природа его—посредством метода, господствующего в правоведении»[48].

Если попытаться теперь резюмировать те результаты, к которым привело стремление в государствоведении к поискам своего Канта, то можно сказать, что критическая методология государственных наук узрела многогранность состава своего предмета и обусловленное ею многообразие путей государственного знания. Отсюда так называемый методологический плюрализм критического учения о методе. Государство есть предмет сложный, слагающийся из разных планов существования и обнаруживающий не одно лицо, a несколько, не одну сторону—но множество различных стихий. Поэтому нельзя для изучения его предлагать какого-либо одного метода—социологического, или исторического, или юридического. Все они подходят к изучению государства, и целое государственных явлений можно познать посредством последовательного и разнообразного их применения. Нельзя отдать предпочтения ни одному из методов изучения государства и утверждать, что он, именно, дает познание сущности государственных явлений. Истина лежит в соединении точек зрения, стремящемся как можно полнее охватить предмет. Конечно, вполне ими предмет не охватывается, всегда остается в конце концов некоторый непознаваемый остаток—непознаваемая сущность явления, «вещь в себе». Нельзя вместе с тем образовать какое-либо одно понятие о государстве, которое бы выражало сущность его. Понятий о государстве столько, сколько точек зрения, сколько методов: могут быть социально-научное, юридическое и т. д. понятия о государстве[49].

Критическая методология не установила совершенно точно совокупности всех всевозможных точек зрения, с которых может быть рассматриваемо государство. Сколько их и каковы они—в этом у критических методологов нет общего согласия. Люди, склонные в науке к дистинкциям, любят устанавливать весьма большое количество таких точек зрения, плюрализм их истинно безграничен. Но кто не обладает жаждой различений, ограничивается, обычно, указанием на некоторые основные линии познания государственных явлений, сводя их к немногочисленному количеству основных типов. Так, в новейшее время, наш русский государственник, сторонник критической методологии, Б. А. Кистяковский, в своем сочинении «Социальные науки и право», устанавливает четыре таких основных линии для изучения государства: историко-политическую, социологическую, психологическую и, наконец, философски-идеологическую[50]. Цельное и полное знание государства может быть получено в результате применения всех этих различных точек зрения, установленных методологией критического плюрализма.

Следует отметить, что плюралистическое направление в изучении государства и права было предвосхищено и некоторыми предшественниками неокантианцев. Весьма многие из юристов и государственников, обсуждая проблемы методологии, не раз указывали на недостаточность применения какого-либо одного метода к изучению столь сложных явлений, требуя пополнения другими вспомогательными точками зрения[51]. В этом отношении как бы умаляются заслуги тех, кто искал Канта для юриспруденции. Однако есть большое различие между кантианским плюрализмом и методологическими исканиями его предшественников. Для кантианцев каждый метод есть некоторый самостоятельный принцип исследования, некоторая автономная гипотеза, которая служит основоположением для отдельной ветви науки о государстве. В этих выводах кантианский плюрализм воспользовался тем богатым опытом, который критическая философия приобрела в области чисто логических изысканий. Поэтому сторонники критической методологии всегда настаивали на тщательном разделении отдельных точек зрения и отвергали всякое их слияние и смешение. Если государственные явления многолики, то каждое лицо нужно последовательно изучить во всех его особенностях, не смешивая с другими лицами и не путая отдельные черты их. Кантианский плюрализм всегда восставал поэтому против искусственного соединения методов в одной дисциплине, против так называемого синкретизма. Полное познание государства может быть достигнуто в результате образования целого ряда самостоятельных наук о государстве, из которых каждая идет своим путем и осуществляет свои, только ей свойственные цели[52].

Изучение так называемой критической методологии не может не убедить, что и она вращалась в области предметных различий и предметных определений. Строго говоря, только такая методология и может иметь сколько-нибудь общий и принципиальный философский интерес, отличаясь от простой методики, как суммы некоторых технических приемов и навыков, необходимых в определенной отрасли познания и изучения мира. Существует и в нашей познавательной деятельности определенная духовная гимнастика, необходимая для тех, кто хочет посвятить себя знанию и науке. Гимнастике этой можно учиться и можно, следовательно, создать некоторую техническую дисциплину, излагающую правила, по которым нужно поступать, работая в лаборатории, собирая гербарии, изучая собственную методологию. Методология для них всегда есть философская наука о принципах или основных гипотезах нашего духа, которые играют творческую, созидательную роль в образовании самого предмета познания. Кант старался обнаружить принципы, лежащие в основании так называемого чистого, математического естествознания. Но другие совершенно самостоятельные принципы лежат и в основании истории и в основании наук нормативных. При помощи их устанавливаются определенные системы объективации, родятся предметы и соответствующие им науки. Можно разно смотреть на вопрос, познаваема ли действительность сама по себе, и кантианцы не пришли в этом вопросе к единомыслию. Однако, в пределах познаваемого мы можем познавать только, устанавливая гипотезы и соответствующие им системы предметов. Это есть основное кантианское убеждение, на котором стоит и с которым падает критический идеализм. И в этом смысле предпосылки познания или принципы должны всегда иметь для кантианца, если не онтологическое (в смысле познания действительности в себе), то во всяком случае чисто предметное значение. Поэтому критическая методология не есть методика, но всегда философская наука о принципах[53].

С этой точки зрения есть в критической методологии, созданной под влиянием Виндельбанда и Риккерта, один существенный недостаток. Конечно, и она, устанавливая основные гипотезы государствоведения, необходимо вводит нас в самый предмет государственных явлений, в самую стихию государственного бытия. Однако же, предмет этот, как мы видели, множится в нашем умственном зрений, разлагается на несколько вполне самостоятельных предметов. Спрашивается, почему же предметы эти, столь различные по своим принципам (напр., государство, как социологическое явление, как явление психологическое, юридическое и т. д.), все же заслуживают того, чтобы объединяться в одном общем понятии «государства»? Казалось бы, что множественность различных лиц государства, усмотренных плюралистической методологией, не может, однако, препятствовать наличности чего-то единого, общего, какой-то родовой сущности. Отдельные принципы или гипотезы, устанавливающие отдельные стороны государственных явлений, как будто требуют объединения в каком-то общем принципе принципов или в какой-то основной гипотезе[54]. Государствоведы, ищущие своего Канта, не чувствуют всей острой необходимости, с которой ставится этот вопрос. Даже еще более, они решают эту основную проблему так, как привыкли решать ее сторонники чистого эмпиризма и позитивизма. Этими последними подобное общее учение о родовой сущности государства отвергалось, как наследие старого времени, отжившего ныне учения об естественном праве. Если может быть какое-либо «общее» учение о государстве, то только как опытное обобщение исторического материала, устанавливающее некоторый чисто исторический тип. В этом отношении современное общее учения о государстве должно быть только учением о государствах германской и галльской культуры, которая обнаружила некоторое единство в понимании государственных идей; из такого общего учения нужно исключить не только государства других, не христианских культур, но даже, например, государства славянские, государство русское[55]. В своем учении о типах Еллинек всецело воспринимает эти воззрения, утверждая, что сравнения государств друг с другом не должны заходить слишком далеко, чтобы не получилось типов бесцветных и неопределенных[56]. Поэтому объектом общей теории государства является только «жизнь современных западных государств», далее этого не может идти правильно построенная государственная наука[57]. Иными словами, государство, по мнению Еллинека, недостойно того, чтобы иметь свою идею. Нет и не может быть какого-либо общего понятия о государстве в том смысле, в каком могла бы требовать этого философская наука, нет никакой науки о «сущности» государства, но только отдельные ветви государствоведения.

Эти взгляды не только не соответствуют основным предпосылкам критической методологии, но сами по себе являются весьма оспоримыми. Нельзя распылить родовую сущность государства настолько, чтобы она перестала всегда и везде обнаруживать некоторые черты всеобщности и постоянства[58]. При таком распылении необходимо теряется сам предмет, который всегда проявляется, как некоторое единство многообразного, как некоторая длительная связь разнообразных изменений. Государство, если только оно подлинно обнаруживает свою природу, везде выявляет некоторые общие черты,—и в Европе, и в Азии, и y славян, и y германцев. Другими словами, существует идея государства или его постоянная родовая сущность. Могут возразить, что идея эта очень бедна по своему содержанию, что в конце концов она сводится к нескольким банальностям и общим местам. Но такое возражение бьет, в сущности говоря, мимо цели. Пусть это будут «общие места», но все-таки они должны быть вскрыты. Но, кто знает, будут ли это только общие места? Возможно, что идея государства обладает своим, довольно богатым содержанием, которое не было вскрыто потому, что не было еще сделано самостоятельным предметом исследования. Возможно, что общая, родовая природа государства вскроет веред исследователями целый ряд общих истин или аксиом, которые и составят содержание общей теории государства или философской науки о нем. Не предвосхищались ли некоторые из них новейшими методологическими учениями, стремящимися постигнуть предмет ранее погружения в его стихию, на самом же деле устанавливающими некоторые наиболее общие определения самого предмета?

Изложенные мысли устанавливают основные черты той науки, которую можно назвать общей теорией государства. Наука эта, по замыслу своему, должна быть первоначальной и основной. Она призвана по своей идее изучать не формы мысли, но самый предмет в его наиболее общих определениях. Не гносеологией будет, стало быть, она, но наукой о сущности или онтологией. К науке этой можно применить разные названия: ее можно назвать учением об идее государства или идеологией, можно назвать ее философией государства, ибо философское знание всегда имеет предметом своим те всеобщие отношения и связи, которые лежат в основании изменчивых и текучих событий временной действительности; можно назвать, наконец, ее модным ныне именем—феноменологией, подразумевая под этим науку, описывающую родовую сущность государства в ее чертах. Такая основная наука покоится на некоторой присущей нашему разуму способности умственного созерцания всеобщих истин, на интеллектуальной интуиции, как называли такую способность философы. Строго говоря, всякое наше знание истекает в конце концов из такой способности, ибо только при ее помощи познается то, что мы считали наиболее достоверным и истинным, - общие определения или аксиомы. На таких свободно созерцаемых аксиомах покоится наиболее достоверное наше познание - математика, слывущая образцом точности и идеалом всякой науки. Но, подобно тому, как мы умственно усматриваем общие определения величины или пространства, подобно этому совершается усмотрение общих принципов, лежащих в основании других предметов и других областей знания. Этим, конечно, не утверждается, что наука о государстве может быть такой чистой наукой (mathesis pura), которая во всем подобна математике. Аксиомы здесь другие, и иное отношение их к разнородной по существу своему и индивидуально-определенной материи. Но как бы то ни было, аксиомы эти должны быть познаны в особой основной науке, предметом своим имеющей идею государства вообще, независимо от определения места, времени, исторических и социальных условий[59].

Следует еще раз подчеркнуть, что для открытия аксиом этих нельзя построить какой-либо методологии в вышеупомянутом, философском смысле этого слова. Первый принцип не может иметь что-либо, что первее его и чем он в свою очередь обусловливается. Первый принцип сам обнаруживает себя, свою философскую силу и свое научное значение. Силу эту нужно просто умственно усмотреть и постигнуть. Но мы не отрицаем того, что философия может дать некоторые, чисто методические указания о том, как этот принцип нужно искать и где он может быть найден.

Идея государства, как и всякий другой идеальный предмет, в известном смысле лежит в нашем сознаний, составляет одно из «содержаний» этого последнего. По-этому она познана может быть только через сознание, через его особое углубление и его определенную актуализацию. И первым техническим условием такого рода умственной деятельности нужно считать особо направленный на идею акт нашего внимания[60]. При помощи внимания мы концентрируем силы нашего духа на одной точке, «устанавливаем» на ней умственное наше око, откидываем все чуждое, этот центр окружающее, и таким образом проясняем предметность в ее особых, только ей свойственных чертах. В смысле чисто внешней окружающей обстановки всякая познавательная деятельность связана с нашей личной душой, с психическими содержаниями нашего «я», в котором лежит весь мир предметов, как вино в сосуде. В этом смысле слова, именно с точки зрения техники познавания, так называемый психологизм является совершенно неизбежным фактом. Нет другого орудия познания, чем моя душа, и кроме нее нет других носителей предметности. На собственный страх свой призвана она решить, что истина существует, и что значит, как истина. Однако ошибочно было бы думать, что личный душевный опыт является единственным вспомогательным средством познания. Нужно помнить, что опыт этот производит не одно мое «я»; его производило все человечество в процессе своего исторического развития. И, именно производило оно его в двух основных направлениях: с одной стороны, размышляя, что такое государство, строя свои государственные теории, творя политические идеи, с другой стороны,—воплощая эти идеи в жизнь, в историческое бытие государственных, политических и правовых институтов. Было бы непоправимой ошибкой полагать, что этот исторический опыт можно игнорировать, как вспомогательное средство для познания общих идей о государстве[61]. Напротив того, история политических идей и история учреждений должна быть сделана органом философии государства. Этот вывод, впервые примененный столь успешно Гегелем в истории философии и его учениками—в других разнообразных областях духа, нужно сделать краеугольным камнем при построении общей науки о государстве. При чем следует подчеркнуть, что дело не идет здесь об обосновании идеи государства, но только о приемах для ее выявления. История не может нам служить обоснованием, также, как психология. Исторический опыт и исторические учреждения, равно как и «эмпирически известные условия движения наших представлений», могут быть только поводом для уяснения общих аксиом о государстве[62]. Когда геометр рисует свои линии и фигуры на доске, ведь чертежи эти только помогают ему уяснить внутреннюю необходимость математических отношений. Поэтому все равно, как он их рисует – на доске ли, в воображении или в галлюцинации[63]. Рисунок не есть для него обосновывающий акт, но и для философа государства не являются обосновывающим актом мои переживания по поводу государства, переживания других людей, их мысли, гипотезы и воплощения последних в исторических и положительных установлениях. В общую науку о государстве все эти элементы входят как технические приемы познания, научающие нас, где искать предмет и как искать его, a также помогающие нам выявить во всей полноте его основные черты.



[1] Ср. Б. А. Кистяковский. «Социальные науки и право», М. 1916, стр. 235: «С нашей точки зрения наиболее плодотворным является то течение в неокантианстве, которое обращает свое главное внимание на самый процесс познания. Оно проводит строгое разграничение между нормами, обязательными в качестве средств познания, и законами самого познанного» (к. а.).

[2] Так определяет задачи логики и методологии Хр. Зигварт. Logik, 2 Bd., 1904, p. 3. («Логика». СПб. 1908, пер. с 3-го посм. изд. I. А. Давыдова, т. II, стр. 3—4): «Мы поставили логике задачу дать указание, согласно которому можно было бы достигнуть цели: придти к достоверным, общезначимым положениям»... «Общая задача учения о методе заключается в том, чтобы дать указание для того приема, при помощи которого мы могли бы, исходя из данного состояния нашего процесса представления и знания и применяя имеющиеся от природы в нашем распоряжении мыслительные деятельности, достигнуть полагаемой себе человеческим мышлением цели совершенным образом»... Методология подобна в этом отношении гимнастике: «Как гимнастика может обращаться лишь к тому, кто уже произвольно приводит свои члены в движение, как она стремится, с одной стороны, лишь развить естественно привычные движения и сделать их более разнообразными, с другой—освободить от нецелесообразных побочных движений, как она не в состоянии одним ударом уничтожить все привычки или создать новые мускулы и суставы,—так и логическая гимнастика никогда не должна забывать, что все мыслительные деятельности, каких она требует, выполнимы лишь при помощи тех элементов, которые всякий приносит уже с собой, и они могут удаваться лишь в той мере, в какой они могут развиваться и преобразовываться из уже естественным путем заложенных и безыскусственно выполняемых деятельностей». В словах этих формулируются принципы целого направления в логике и методологии, к которому, кроме вышеназванных авторов, принадлежат также: В. Виндельбанд, Г. Риккерт; y нас—А. А. Чyпров.; Критику философских основ этого направления можно найти, с одной стороны, y сторонников марбургской школы в философии, с другой — y Гуссерля. Ср. в особенности: Ernst Саssirer. Substanzbegriff, und Functionsbegriff, Berlin, 1910, s.s. 1—23, 292—313 (есть р. Э. Каcсирер. «Познание и действительность». СПБ. 1912). Е. Husserl, Logische Untersuchungen, 1902; есть второе переработанное издание (первая часть переведена на русский язык С. Л. Франком, СПБ. 1909). Виндельбанд и в особенности Риккерт под влиянием этой критики довольно сильно изменили свои воззрения, но изменения эти мало отразились на понимании методологии социальных наук. Ср. Н. Rickert. Zwei Wege der Erkenntnistheorie в Kantsstudien, XIV (1911) и Vom Regriff der Philosophie в Logosе I (1910). W. Windelband. Die Prinzipien der Logik, в Encyclopädie der philosophischen Wissenschaften, Tübingen, 1912, Erster Band, Logik.

[3] Cp. A. A. Чупров. «Очерки по теории статисчтики», 2 изд., СПБ. 1910, стр. 44 и сл.

[4] Cp. G. Jellinek. System der subjectiven öffentlichen Rechte, 2-te Auflage, 1905, s. 14—15; Th. Kistjakowsky. Gesellschaft und Einzelwesen. 1899, s. 62 ff., где эта точка зрения получила особо яркую стилизацию.

[5] М. Deslandres. La crise de la science politique, Revue du droit public, 1900, t. XIII, p. 6.

[6] G. Jellinek, 1. c, s. 13.

[7] Слова Гегеля, взятые из Энциклопедии (переработанное и вошедшее в полное собрание сочинений издание) часть I, § 10. (Есть русский пер.В. Чижова: «Энциклопедия философских наук», ч. I, Логика, Москва, 1861, стр. 13).

[8] Ibid.

[9] W. Schuppe. Die Methoden der Rechtsphilosophie, Zeitschrift für vergleichende Rechtswissenschaft, Bd. V, 2 Heft, 1884, p. 210.

[10] Эта трудность впервые, сколько мы знаем, прочувствована была Фихте. Ср. его «Ueber den Begriff d. Wissenschaftslehre»; есть русский пер. под ред. кн. В. Н. Тpyбецкого: «Классики философии». I. Г. Фихте, М. 1916, стр. 45.

[11] W. Schuppe, 1. с., р. 211.

[12] Д. С. Милль. «Система логики», пер. под ред. В. Н. Ивановского, стр. 723.

[13] Ibid, стр. 726.

[14] Идею consensusa Милль заимствовал, как известно, y Oг. Конта. Ср. об этом ст. покойного В. А. Савальского. «Критика понятия солидарности в социологии Ог. Конта». «Ж. М. Нар. Просв.», 1905, № 9.

[15] Ibid., стр. 726.

[16] Ibid., стр. 726—727.

[17] Ibid., стр. 723.

[18] Эти идеи, в качестве научно-философской программы всей своей будущей деятельности, Ог. Конт формулировал уже в своих первых сочинениях. Cp. Plan des travaux scientifiques nécessaires pour réorganiser la société, 1822, в приложении к четвертому тому «Système de politique positive», Paris, Librairie positiviste, 1912, p. 91, 103, и др. Здесь Конт приписывал себе изобретение этой идеи; однако, идея эта существовала много ранее него. Ср. об этом Е. В. Спекторский, «Проблема социальной физики в XVII ст.» т. I и II, a также мою книгу «Науки общественные и естественные в историческом взаимоотношении их методов». Девятнадцатый век был всецело увлечен этой идеей, которую ярко выразил известный химик Berthelot в следующих словах: «La méthode qui raisone chaque jour les problèmes du monde matériel et industriel est la seule qui puisse résoudre et qui résoudra tôt ou tard les problèmes fonda-menteux relatifs à l'organisation des sociétés». Cp. R. Beudant, Les méthodes biologiques dans les sciences sociales, Revue du droit public, 18S6, t. V, p. 435.

[19] L. Gumplowicz, Allgemeines Staatsrecht, 1907, p. 2. Л. Гумплович. Общее учение о государстве, р. п. Неровецкого, СПБ, 1910, стр. 3.

[20] Ibid., стр. 1.

[21] Ibid., отр. 3—4.

[22] Как практический прием, так называемый юридический метод имеет весьма старое происхождение и связан с судебной практикой. Ср. Ф. В. Тарановский, Юридический метод в государственной науке. Очерк развития его в Германии. Историко-методологическое исследование. Варшава, 1904. Его же, Догматика положительного государственного права во Франции при старом порядке. Юрьев, 1911. Относительно юридического направления в английском государствоведении см. П. И. Новгородцев. Государство и право, Вопр. Фил. и Псих., кн. 74, 1904, стр. 405 и сл.

[23] Ignace Tambaro. Le principe organique de la constitution politique, Revue du droit public, t. 24, 1907, p. 213.

[24] Ibid., p. 215.

[25] Ibid., p. 214.

[26] С. F. V. Gerber. Grundzüge eines Systems des deutschen Staatsrechts. Zweite vermehrte Auflage, Lpz. 1869, p. 3, № 1.

[27] Ibid., p. 3.

[28] Otto Gierke, Laband's Staatsrecht etc, Schmoller's Jahrbuch, Bd. VII, p. 1102.

[29] Deslandres, La crise etc, Revue du droit public, t. XVI, 1901, p. 404.

[30] F. Störck. Zur Metodik des öffentlichen Rechts, 1885, p. 34.

[31] Ibid., p. 31.

[32] Cp. W. Windelband, Präludien, 3 Aufl. 1907 (p. п. со 2-го изд. B. Виндельбанд, Прелюдии, СПБ, 1904, где помещена в приложении важная статья его «Naturwissenschaft und Geschichte»). H. Rickеrt, Die Grenzen der Naturwissenschaftlichen Begriffsbildung, 1902 (p. п. Г. Pиккepт. Границы естественно-научного образования понятий, 1905). Его же, Kulturwissenschaft und Naturwissenschaft, 1899 (p. n. Культуроведение и природоведение, 1905); Его же, Die Philosophie der Geschichte в сборнике Die Philosophie im Beginn des zwanzigsten Jahrhunderts. Pestschriftl für Kuno Fischer, Heidelberg, 2-te Aufl. 1907. (P. пер. Г. Риккерт, Философия истории, 1908; в приложении к этому переводу приложен библиографический указатель). Для ознакомления с обще-философскими воззрениями Риккерта см. статью Б. В. Яковенко, Учение Риккерта о сущности философии, в Вопр. Фил. и Псих. кн. 118 и 119.

[33] Прелюдии, р. п.

[34] Виндельбанд называет иначе эти два рода наук «Gesetzwissenschaften» и «Ereigniswissenschaften». Другие наименования: «номологические», «номографические»—науки об «общем», «исторические» науки—науки об «индивидуальном», «единичном». Ср. А. А. Чупров, Очерки по теории статистики, 1910, стр. 45.

[35] «Итак, мы имеем здесь чисто-методологическое деление опытных наук... Принципом деления служит формальный характер познавательных целей наук... Вообще не надо упускать из вида, что эта методологическая противоположность классифицирует только приемы познания, a не его содержание». Ср. Прелюдии, р. п. стр. 320—21. Это— остоянный мотив школы, который обусловлен ее основными философскими предпосылками. Ср. примеч. 1, 2 и 3 этой главы.

[36] A. Xénopol, La théorie de l'histoire, 1908, p. 2.

[37] Ibid., p. 3.

[38] Ibid., p. 4—5.

[39] G. Iellinek, Das Recht des modernen Staates, 2 Aufl. 1905. p. 26. Г. Еллинек, Право современного государства, СПБ. 1903, стр. 16.

[40] Ibid., p. 27; p. п. стр. 17.

[41] Ibid., p. 28; p. п. стр. 18.

[42] Ibid.

[43] Ibid.

[44] Ibid., p.32; p. п. стр. 21.

[45] Эти мысли изложены в статье Виндельбанда Нормы и законы природы, Прелюдии, стр. 195 и сл.

[46] L. с, р. 19; p. п. стр. 11.

[47] Ibid., p. 20; p. п. стр. 12.

[48] Ibid., p. 40; p. п. стр. 26.

[49] Cp. Th. Kistjakowski, Gesellschaft und Einzelwesen, p. 60 ff. G. Jellinek. System d. subject. Rechte, p. 12 ff.

[50] L. c, стр. 442 и сл.

[51] Кроме Гирке, отчасти Деландра и Штерка, можно указать еще, как на представителя этого взгляда, на Rieker'a, Ueber Begriff und Methode des allgemeinen Staatsrecht, Vierteljahresschrift für Staats-und-Volkswirtschaft, Bd. IV.

[52] Jellinek, System, etc, p. 15. Кистяковский, Социальные науки, стр. 439.

[53] Эта сторона кантианства в особенности выявлена марбургской школой в философии. Cohen, Das Princip der Infinitesmal-Methode und seine Gesschichte, 1883; Kants Theorie der Erfahrung, 2 Aufl 1885; Kants Begründung der Ethik 2 Aufl 1910; System der Philosophie, 1 Theil Logik, 2 Theil Ethik. P. Natorp, который является одним из наиболее плодотворных писателей современности. Сюда относится из новейших его произведений в особенности Die logische Grundlagen die Exacten Wissenschaften, 1910 г. Е. Cassirer, I. с. и др.

Особой заслугой школы Когена нужно считать то, что ей удалось показать глубочайшую связь данного толкования Канта с предшествующей историей философии, в особенности же с историей идеализма. Замечательные исследования античной философии, в особенности же Платона, вышедшие из марбургской школы, открыли интимное родство между платонизмом и кантианством. C p. P. Natorp, Platon Ideenlehre, 1903. N. Hartmann, Platos Logik des seins. 1909. Сколько бы ни указывали критики на некоторую односторонность когенианской интерпретации Платона, все же здесь был открыт некоторый новый аспект платонизма, который непростительно игнорировался школьной философией. Впрочем аспект этот был самостоятельно вскрыт и англичанами и французами. Ср. Lutoslawskie, The origin and growts of Platos logik, 1905. L. Robin, La théorie Platonicienne de l'amour, 1908; La théorie Platonicienne des idées et des nombres d'après Aristote 1908. Об идейной связи когенианского понимания Канта с новейшей философией см. Ernst Cassirer, Das Erkenntnisproblem in der Philosophie und Wissenschaft der neueren Zeit, Bd, I, II, Berl. 1910. Также Cassirer, Leibnitz. 1902. У нас в России Б. П. Вышеславцев чрезвычайно удачно показал, что основные понятия критицизма в когенианском понимании целиком содержатся y Фихте, ср. Этика Фихте, М. 1913. Надо признать, что для Марбургской школы это было весьма неожиданным открытием, которое коренным образом меняет ее отношение к послекантовскому идеализму.

[54] Об этой трудности умалчивает Б. А. Кистяковский в своем новейшем выше цитированном сочинении, несмотря на то, что на нее не раз указывали критики. Ср., напр., мою старую статью «Социальная философия Рудольфа Штаммлера» в Вопр. фил. и психол., кн. 96.

[55] Ср. Ricker, Ueber Begriff und Methode etc, 1. c.

[56] L. c. стр. 23.

[57] Ibid., стр. 13.

[58] Старая наука о государстве как раз и стремилась, в противоположность новейшей, отыскать это родовое понятие, эту общую сущность государственных явлений. В этом заключается еще неоцененное философское значение теории естественного права. Ср., напр., P. F. Schmier, Iurisprudentia publica universalis, Salisburgi, 1723, p. 1—2: «Iurisprudentia., si quа in rerum natura experiatur, erit occupata circa Leges Publicos Universales, in toto, qua excurrit, mundo vim obligandi habentes. At hujus modi Leges, in toto urbi vim obligandi habentes, non immerito referri possunt inter entia rationis politica: quippe cum quaelibet Respublica specialibus Legibus publicis, in suum proprium commodum unice collimantibus, instructa noscantur; nee in Gallia vel Hiepania valeant Leges, in Moscovia latae»... Также популярный в свое время словарь J. G. Walchs'a (Philosophisches Lexicon, Lpz, 1775, Bd. II, p. 980), где задачи общего государственного права определяются след. образом: оно «gründet sich auf die natürlichen Gesetze, welche einen jeden bürgerlichen Stat regieren müssen, und trägt noch denselbigen der Regenten und Unterthanen Pflichten und Rechte für». Cp. совершенно справедливые замечания Л. И. Петражицкого, Теория права и государства, т. I, изд. 2, 1909 стр. 213—14 прим. 1: «В новейших учениях о государстве, Еллинека и др., выставляется лозунгом историческое или динамическое понятие о государстве.... Но это противоречить природе и смыслу научных понятий. Несмотря на это, Еллинек и др. называют свои учения о государстве «общими» учениями. В действительности подлежащие «общие» понятия и «общие» учения представляют не общие понятия и теории, a попытки описать новейшие явления государственного быта».

[59] Относящиеся сюда определения задач философской науки о праве, a также отношения этой последней к теории естественного права см. в моем «Введении в изучение права», Москва, 1918, особенно главы II, VII и VIII.

[60] Cp. C. Л. Франк. Предмет знания, стр. 260: «Возникновение знаний есть интуиция, в силу которой слепые «переживания» сознаются, как содержания всеединства и тем становятся содержаниями знания... Простое самонаблюдение говорит нам, что основное условие этого акта есть внимание.... Пока мы просто «имеем» впечатления или переживания, они образуют поток, в который всецело погружено сознание, вернее сказать—в котором и состоит акт сознания. Акт внимания преобразует эту пассивную, целостную, текучую жизнь в характерную двойственность: мы имеем тогда, с одной стороны, себя самих, «поток сознания», и, с другой стороны, то что противостоит нам, как предмет, на который направлено наше сознание. Внимание с этой точки зрения может быть определено, как состояние направленности, как дифференцирование сознания на субъект и объект, на «я» и «предстоящее мне», и объединение этой действительности через устремленность первого ее члена («я») на второй («предмет»)... Внимание есть не имманентное сосредоточение сознания в переживании, как таковом, a направлено всегда на предметное содержание, т.е. на содержание в том смысле, в котором оно есть содержание предмета—содержание сверхпредметного бытия... В этом смысле внимание есть опредмечивающая, объективирующая функция сознания. Это не противоречит тому, что при особом напряжении внимания, при углублении сознания в предмет, мы теряем сознание «себя самих» и как бы живем в самом предмете, и что, в сущности, всякий акт внимания до известной степени содержит такое погружение в предмет. Ибо это единство основано не на слиянии «я», как потока переживаний, с объектом, a не отрешение от этого потока. Жизнь самого сознания, или субъекта, не «замечается», ибо вся она состоит именно в направленности на объект; и то, во что мы погружены, есть не «поток сознания», не наша жизнь, как она состоит из предметов и смен впечатлений, a именно предмет, как нечто, выделившееся из этого потока и логически противостоящее ему даже и тогда, когда сам поток остается незамеченным». Ср. также чрезвычайно интересные методологические изыскания из области «опредмечивающей» деятельности нашего сознания, возведенные на степень особой теории познавания, y Гуссерля, Ideen zu einer rеinеn Phänomenologie etc., 1. c, S. 48 и след. И. A. Ильин в своей диссертации «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», т. I, М. 1918, гл. III приводит очень интересные характеристики предметной интуиции, данные Гегелем.

[61] Эта «ориентация» философского опыта на истории идей была впервые проведена Гегелем и его школой. В этом смысле можно противополагать культурный историзм Гегельянской школы психологизму школы Фриса,—две различные дороги, по которым пошел кантовский критицизм. По правильному замечанию Виндельбанда ведущаяся от Канта общность этих путей «besteht darin, dass beiden die empirische Vorerkenntnis nur als Mittel gilt, um zu der selbstevidenten Besinnung auf die Vernunftwahrheit vorzudringen; fur beide ist diese Vorerkenntenis nur ein Hilfsmittel der Auffindung, aber keine Begründung der philosophischen Wahrheit. Ihre Unterschied ist der, dass diesen Handlangeroienst für Fries die Anthropologie, für Hegel die Geschichte leisten soll»... См. его статью в «Die Philosophie im Beginn des XX Jahrhundert, 1. c, p. 184. Cp. также мою статью «Русский Гегельянец Б. H. Чичерин», Логос, 1911 г. кн. I. стр. 195: «Никакая эпоха не знала такого расцвета истории философии как наша; не знала его и та александрийская эпоха, с которой иногда нас сравнивают. И этот исторический уклон философии вырабатывает особый, ему имманентный, научный дух, особые научные постулаты и методы. Период, когда вся сила философской мысли полагалась в индивидуальном творчестве, сменяется периодом, где от философии требуется прежде всего знакомство с «философиями», погружение в чужую мысль, работа по источникам и ориентировка на фактах. Западная европейская философия в процессе обоснования и проведения этого историзма, породила целый ряд значительнейших философских явлений, которые навсегда войдут в европейское культурное сознание. Таковы труды Целлера, К. Фишера, Виндельбанда, Вергмана. Русским представителем этого направления был Б. Н. Чичерин. Чичерин прежде всего историк философских идей, их внимательный летописец и исследователь. Его особенность, впрочем, состоит в том, что он, юрист по образованию, прилагает идею исторического развития не столько к области чистой философии, сколько к области политических и социальных теорий. Его пятитомная «История политических учений» представляет собою в этом отношении единственный в своем роде труд. И в ней культивируется тот же научный дух, который, как было упомянуто, стал характерной особенностью нового историзма: убеждение, что исторический процесс развития идей не есть бесплодное блуждание взад и вперед, но содержит в себе некоторый разум, некоторую логику, уважение к прошлому философии, я бы оказал, своеобразный классицизм—пиетет к великим философским образцам и творениям; стремление проникнуть в это прошлое и понять его, в твердой уверенности, что

«Die Wahrheit war schon längst gefunden,

Hat edle Geisterschaft verbunden,

Das alte Wahre fass es an!»

[62] Bиндельбанд. Прелюдии, стр. 249: «Правда, основание значений аксиом лежит не в этих поводах к нам; но последние образуют как бы леса, которые нам необходимы для работы»...

[63] Husserl, Ideen, p. 16—17.

Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100