www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. Основные предпосылки и гипотезы государственной науки. Московское научное издательство. 1919 г. // Allpravo.Ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
3. Государство, как отношение между социальными группами.

Мы видели, что под влиянием новейших органических теорий в социальной философии XIX века создалось учение об особых социальных целостностях, в которых, по убеждению органистов, воплощалась истинная и первоначальная реальность социальных явлений. Государствоведы и юристы видели воплощение этих целостностей в государственном организме; в противоположность им многие представители новейшей социологии склонны были противопоставлять государству еще более подлинные и первоначальные коллективные реальности, как-то: реальность племени, нации, общества, человечества, и, наконец, отдельной социальной группы или класса. По сравнению с этими реальностями государство мыслилось, как нечто производное, до известной степени искусственное,— как своеобразное отношение, но уже не человеческих индивидуумов, a особых социально-коллективных монад. Так выработалась новая теория реальности государства, представляющая собою некоторое сочетание двух, нами уже изложенных теорий— персоналистической и органической. Эта новая теория заимствовала y органической гипотезы убеждение, что общественное целое «первее» личности; и, в то же время, она попыталась сочетать это воззрение с древнейшим взглядом на государство, как на более или менее искусственную связь, которая устанавливается между отдельными социальными единицами. Не представляя из себя какой-либо принципиально новой гипотезы, теория эта получила весьма широкое распространение в конце XIX и в начале XX века. Она глубоко запечатлелась и в современных воззрениях на государство, при чем нельзя не заметить, что, будучи сначала чисто политическим и даже партийным лозунгом, она постепенно стала входить в науку и ныне занимает в ней далеко не последнее место. На ней мы еще раз увидим все достоинства и недостатки персоналистической и органической гипотез, a потому она, не являясь каким-либо принципиально новым решением вопроса о реальности государства, все же заслуживает научного изучения и анализа.

Наиболее яркое свое воплощение изложенные воззрения нашли в классовой теории государства, развитой и формулированной Марксом, Энгельсом и многочисленным их последователями. Классовая теория государства исходит же знакомого уже нам воззрения на человеческую личность, как на некоторую нереальную величину, как на продукт абстракции. В этом отношении сторонники теории исторического или экономического материализма являются верными учениками Гегеля и вообще всей органической школы начала XIX века. По мнению Маркса, человек не есть «абстрактное, вне мира прозябающее существо. Человек это—человеческий мир, это—государство, это—общество»[1]. Нельзя, как это делает крайний индивидуализм, говорить о человеческой индивидуальности, как о какой-то самостоятельной, независимой, абсолютной единице. Человека «вообще»—вне зависимости от исторической эпохи, от национальности, от класса и т. д.—не существует. Старая, классическая политическая экономия культивировала эту идею абстрактной человеческой личности, отвлеченного человека, человека «вообще», Робинзона, живущего на необитаемом острове и наделенного самой природой неизменными свойствами. Однако, этот «отдельный и изолированный охотник и рыбак, с которого начинают Смит и Рикардо, принадлежат к безвкусным выдумкам XVIII столетия»[2]. Истинной предпосылкой экономической—и всякой другой—науки «может быть только индивидуум, производящий в определенной исторической форме общественной организации. Чем глубже мы погружаемся в изучение истории, тем более мы убеждаемся, что человеческая личность является частью великого социального целого. Человек, в буквальном смысле этого слова, есть животное общественное, и только в известных социальных условиях он может обособляться от общества, как отдельная изолированная единица»[3]. Но не только политическая экономия, также и историческая наука рассматривает общественный процесс развития, как продукт действия отдельных человеческих личностей. «Каков бы ни был ход истории, люди делают ее так: каждый преследует свои собственные, сознательные цели, a в результате множества действующих по различным направлениям стремлений и их разнообразных воздействий на внешний мир—получается история»[4]. Подобное распространенное воззрение на историю совершенно не задается вопросом, «каковы же те силы, которые дали воле людей то или иное направление?»[5]. Стоит только поставить этот вопрос, как станет ясным, что истинными причинами исторических событий являются не действия отдельных личностей, хотя бы самых замечательных, но «те побуждения, которые приводят в движение большие массы: целые народы, или целые классы данного народа»[6]. С научной точки зрения вся прошедшая история человечества есть не что иное, как «история борьбы классов». Это понятие класса или социальной группы должно заменить в научном понимании истории старую и отжившую идею человеческой личности. Но такая же замена должна совершиться и в области политической науки, в которой также господствовала идея человеческой личности. С резким отрицанием относится экономический материализм к идеологии той политической философии, которая нравственность, право и государство выводит, «не из действительных общественных отношений... но из понятия или из, так называемых, простейших элементов общества»[7]. Это, как мы видели, метод старого естественного права и ныне имеющий своих сторонников. К числу их принадлежал Дюринг, против которого Энгельс написал одно из известных своих полемических сочинений. Метод Дюринга, именно, и состоит в том, «чтобы разлагать каждую группу объектов познания на их мнимо-простейшие элементы, применять к этим элементам столь же простые, яко бы само собой разумеющиеся аксиомы и затем уже оперировать с добытыми таким образом результатами»[8]. Дюринг, совершая этот акт социальной атомизации, считает, что человеческое общество в его простейшем виде состоит, по крайней мере, из двух, совершенно равных по своим свойствам, отвлеченных личностей. Равенство их он считает самоочевидной истиной. Но, по мнению Энгельса, «это не только не аксиома, но и сильное преувеличение. Два человека могут быть прежде всего, даже как таковые, неравны по полу, и этот простой факт тотчас же приводит нас к тому, что простейшие элементы общества, если мы на ми-нуту согласимся на эту детскую штуку, представляют не двое мужчин, но мужчина и женщина, которые образуют семью, простейшую и первичную форму обобществления ради производства»[9]. Поэтому нельзя не признать, что учение о политическом атоме сводится в конце концов к оперированию с теми «скудными остатками реального содержания», которым еще владеет оторванная от социальной среды личность. К этому скудному содержанию атомизирующие политики прибавляют собственные нравственные и правовые воззрения, заимствованные ими из окружающей социальной жизни. «Наш идеолог может вертеться и изворачиваться, как ему угодно; но историческая реальность обладает именно таким свойством, что, выброшенная за дверь, влетает обратно в окно. Автор, воображая, что он составляет нравственное и правовое учение для всех миров и всех времен, на самом деле выработал теорию, представляющую собою оторванное от своей реальной почвы, искаженное, словно в вогнутом зеркале, изображение консервативных и революционных течений своего времени»[10].

Изложенные взгляды Энгельса воспроизводят, как мы видим, те обычные возражения, которые делались представителями органических и исторических теорий XIX столетия против учений о договорной и естественно-правовой природе права и государства. Но сторонники экономического материализма делают только из этой критики новые выводы вытекающие из их взгляда на историю, как на продукт классовой борьбы. Для них первоначальной социальной реальностью является не государство в его целостности, но те классы, которые входят в состав государства. Государство и есть отношение этих классов. «Государство,—по словам Энгельса,—никоим образом не представляет из себя силы, извне навязанной обществу». Государство не есть также «действительность нравственной идеи», «образ и действительность разума»,—как утверждает Гегель. Государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. A чтобы эти противоположности,—классы с противоречивыми экономическими интересами,—не пожрали друг друга и общества в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство»[11]. «Общество создает орган для защиты своих интересов от внутренних и внешних нападений. Этот орган есть государственная власть. Едва возникнув, она старается встать в независимое отношение к обществу и тем более успевает в этом, чем более она является органом одного какого-нибудь класса и чем более она поддерживает господство этого класса. Борьба угнетенного класса против класса угнетающего неизбежно становится прежде всего политической борьбой, борьбой против политического господства угнетателей. Сознание связи этой политической борьбы с ее экономической основой ослабевает, a иногда и пропадает совсем. У политиков по профессии, y теоретиков государственного права, y юристов, занимающихся гражданским правом, экономические отношения совсем исчезают из виду. Чтобы получить санкцию закона, экономические факты должны в каждом отдельном случае принять вид юридических отношений. При этом приходится, разумеется, считаться со всей системою уже существующего права. Вот почему юридическая норма кажется всем, экономическое содержание — ничем. Государственное и частное право рассматриваются как независимые области, которые имеют свое отдельное независимое развитие и которые должны и могут быть подвергаемы самостоятельной систематической разработке путем последовательного устранения всех внутренних противоречий[12]. Таким образом, в воззрениях Энгельса снова повторится старый взгляд на государство, как на результат борьбы противоположных социальных элементов. Но, в отличие от древнейших философских построений, в качестве борющихся единиц выступают здесь не отдельные люди; арена битвы не расширяется до «борьбы всех против всех», действующими лицами общественной драмы выступают более или менее ограниченные своим числом общественные группы. Борьба их не есть физический, но чисто социальный факт, временный и относительный по своему существу, соответствующий не изначальному положению вещей, но только известной стадии социального развития. Ибо расчленение общества на социальные классы и явление, конечно, гораздо более относительное, чем расчленение живого вещества на индивидуальности. Каждый новый исторический период порождает новые общественные классы, и настанет, наконец, время, когда вообще сотрутся классовые различия, когда человечество превратится в состояние социально-однородной общественной среды, когда оно образует единое цельное общество, когда, как говорил Маркс, действительный индивидуальный человек превратится в родовое существо и сольет свои личные силы с силами социальными[13]. Поэтому государство не может в системе экономического материализма обладать той степенью необходимости, какой оно обладало в учении старой политики. Отношение между социальными группами может существовать только до тех пор, пока существуют самые группы. В процессе исторического развития, идущего по пути уничтожения классовых противоречий, государство не может не «отмирать». В будущем оно совершенно умрет, чтобы уступить место чисто безгосударственному состоянию. Мы говорим о так называемых анархических тенденциях в учении исторического материализма, которые с полной ясностью вскрыты не только критиками этой теории, но и ее применением в активной политике[14]. Мало того, если даже отвлечься от идеалов будущего, в самой структуре современного общества государство, по взглядам марксистов, не играет той роли, какую оно играло в теории естественного права. При «борьбе всех против всех» государство являлось средством всеобщего спасения. Этот момент почти что отсутствует в историческом материализме. Борьба между классами, по мнению сторонников этой теории, не только не ведет к всеобщей гибели, но составляет постоянное содержание государственной жизни. По учению естественного права, в случае постоянной борьбы человека с человеком, невозможной становится не только социальная жизнь, но и вообще жизнь; но когда перманентно класс борется с классом, когда гражданская война свирепствует в государстве, от этого, как думают марксисты, не может быть никакого ущерба целому. Такой взгляд возможен только при том предположении, что государство и не есть какое-либо целое, а оно просто временный и случайный агрегат, случайная и хаотическая схватка враждебных сил. Государство не есть то замиренное общество, в котором обнаруживается идейная сила порядка; оно является, напротив того, постоянной ареной угнетения и борьбы. В нем отсутствует всякий элемент ценности,— и если Энгельс принужден иногда признать его, то делает он это с видимой неохотой и с злой иронией[15]. Государство со всеми его сложнейшими и обширнейшими функциями просто сводится к тому, что несколько более сильных, жестоких и хитрых, захватив в свои руки власть, ведут постоянную практику насилия, т.е. иными словами, ведут скрытую классовую борьбу. Государство строит школы, проводит железные дороги, заботится о жизни граждан, улучшает материальные основы их существования, —но все это на самом деле есть классовая борьба, тем более вредная, что она ведется в замаскированных формах. Если последовательно провести этот взгляд, то придется признать, что в жизни современного государства нет ни одного мероприятия, которое имело бы в виду не только классовый, но общий интерес. Нет, стало быть, никакой солидарности между классами, нет никакого сотрудничества и взаимности.

Можно сказать, что классовой теории государства наиболее чуждо воззрение, усматривающее в государственном единении какой-либо органический характер, хотя учение о социальной группе, как первоначальной реальности, несомненно создалось под влиянием новейшей органической социологии. Эта сторона теории экономического материализма является, несомненно, ее наиболее слабым местом. Совершенно правильно указывают, что за исключением некоторых крайних деспотий, всякая государственная организация, даже ведущая классовую политику, является организацией, преследующей также и цели «самостоятельного нейтрального регулирования»[16]. Мысль, что государственная власть обладает «по крайней мере частичной независимостью от господствующего класса и может, благодаря этому, принимать меры, противные интересам этого класса»[17]—следует признать просто одной из аксиом государственной науки. Сторонники теории классового государства добросовестно не видят этой стороны государственной деятельности, как человек, страдающий дальтонизмом, добросовестно не различает некоторых цветов. Ошибки, которые могут произойти от подобного искаженного зрения, по последствиям своим совершенно фатальны. Государство, превращенное в арену открытой классовой борьбы, утрачивает всякое единство организации, превращается в более или менее длительный status belli и в состояние совершеннейшего анархического разброда. Классовые борьбы необходимо приводить к борьбе всех против всех, о которой учил Гоббс. Единственным выходом из этой анархии является новое укрепление государственной власти, которое происходит обычно в формах наиболее суровых и жестоких. История указывает нам многие примеры подобного reductio ad absurdum последовательной теории классовой борьбы,—и, может быть, наиболее ярким из таких примеров нужно считать знакомые нам события русской революции. Государственник не может не видеть в их внешних проявлениях внутреннего, чисто логического процесса, протекающего с неумолимой неизбежностью и выявляющего разумную необходимость некоторых идейных начал, заложенных в основании всякого государственного бытия.

Но классовая теория государства, обоснованная сторонниками экономического материализма, представляет только один из аспектов воззрения на государственную организацию, как на отношение между социальными группами. Несколько иное направление воззрение это приобретает y австрийского социолога Людвига Гумпловича. Отправной точкой государственной теории Гумпловича является не общественный класс, как y Маркса и Энгельса, но гораздо более природная и изначальная индивидуальность,—особое самостоятельное существо, если угодно даже монада[18]. По мнению Гумпловича, вся предшествующая социология ошибочно колебалась до сей поры между двумя крайностями— между индивидуализмом и коллективизмом. Первый отправлялся от отдельной, изолированной личности, второй— от некоторой универсальной человеческой общности[19]. Но оба одинаково ошибались. Истина лежит в том, что «социальный мир с самого начала всегда и повсюду движется только группами, группами приступает к деятельности, группами борется и стремится вперед[20]. История человеческого рода убеждает нас, что даже и генетически не существовало никакого «единого» человечества, но «всегда и всюду, начиная с древнейших времен», мы находим человечество состоящим из разнородных этнических элементов[21]. Исторически государство и произошло из взаимоотношения отдельных человеческих рас. Все государства возникли как результат насилия одного племени над другим, как результат завоевания и покорения слабых сильными[22]. Поэтому по социальному составу своему всякое государство есть властвование одних групп над другими. Вопрос о том, из каких элементов состоит государство, является одним из самых неразработанных в науке. Государствоведы отвечали на этот вопрос указанием, что государство состоит из людей, индивидов или граждан. «Но человек так относится к государству, как атом к сложному телу. Можно ли быть удовлетворенным, когда на вопрос: «из чего состоит здание»?—отвечают: «из атомов». Будет ли анатом доволен разъяснением, что тело животного состоит из клеток? Конечно, здание состоит из атомов, a животный организм из клеток, однако же эти атомы и клетки образуют прежде всего разнообразнейшие составные части здания и организма, как, напр.,—камни, кирпичи, цемент, дерево, железо и т. д., или мясо; кости, кровь, шерсть и т. д.»[23]. Действительными и имеющими преимущественное значение составными частями государства являются не отдельные люди, как атомы, и не семейства, как социальные ячейки, но различные социальные группы[24]. Государство, возникши из борьбы племен, с течением времени превращает победителей в правящий класс, a побежденных — в класс рабочих и служащих[25]. Взаимоотношение этих групп и составляет внутреннюю жизнь государства. При чем взаимоотношение это сначала характеризуется чисто физическим преобладанием.

Потребность могущества и собственного благосостояния, сознание силы и жажда власти—вот первоначальные стимулы государственной деятельности[26]. Но с течением времени внутренние отношения властвования смягчаются, пробуждается общее национальное чувство[27], крепнет сознание того, что самосохранение и благополучие государственной власти зависит от «счастия и благосостояния граждан, от хорошего положения всего народа»[28]. Государственная власть начинает таким образом преследовать нравственные цели, «хотя и стремится в конце концов к достижению своих намерений»[29].

Хотя государственная теория Гумпловича, подобно экономическому материализму, рассматривает государство, как отношение между социальными группами, однако в ней отсутствует тот анархический элемент, который столь характерен был для взглядов Маркса и Энгельса. Прежде всего, сама идея группы y Гумпловича обладает более устойчивым характером, чем идея класса в воззрениях сторонников экономического понимания истории[30]. Групповое состояние человечества не есть временное явление, характерное только для некоторых периодов истории. Группа есть природный факт, и люди иначе и не живут, чем в группах. A потому и отношения между группами должны обладать некоторыми постоянными чертами, обнаруживающими свои свойства всегда и везде. В общем отношения эти характеризуются, как отношения силы,—и с этой своей стороны теория Гумпловича замечательно напоминает естественно-правовую теорию Гоббса или Спинозы с той разницей, что 1) на место атома-личности поставлена социальная группа и 2) отсутствует договорный элемент, который, как мы видели, был достаточно ослаблен уже y Спинозы. Расы борются между собою, как борются личности в естественном состоянии. Равенство сил этих последних вело к всеобщему истреблению, от которого спасал или разумный акт договора или же сама природа, инстинктивно ведущая к порядку и организации. Неравенство сил отдельных рас ведет к покорению слабых сильными, но эту борьбу рас нельзя считать простым проявлением произвола; напротив, она является естественным фактом, частным выражением общих законов природы. С этой точки зрения «государство, вся его классовая организация и классовая борьба» являются «лишь средством в огромном хозяйстве природы,—средством, при помощи которого природа стремится к достижению неизменных, совершенно вне государства лежащих предначертаний[31]. Борьба рас есть проявление общего закона борьбы за существовании и вместе с тем государство является одним из средств этой борьбы, ведущей не только к сохранению жизни, но и к ее улучшению. Для Гумпловича государство является, следовательно, некоторым целым, преследующим особые цели, имеющим свои собственные интересы и потребности. Это, конечно, не организм, но некоторое организованное единство,— момент, отсутствующий, как мы видели, в воззрениях на государство Маркса, Энгельса и их последователей.

Взгляд на государство, как на социальное отношение) совершенно особую формулировку приобрел в теориях некоторых французских государствоведов, y которых групповая теория государства до известной степени примиряется со старым политическим персонализмом,—с воззрением на государство, как на отношение междуличное. Такова, например, весьма интересная теория автора выдающихся работ в области философии права и государствоведения—Леона Дюги. Дюги также исходит из критики политического индивидуализма и персонализма, указывая, что постулат изолированной личности есть непроверенное и априорное допущение, что утверждение полного равенства политических атомов совершенно несовместимо с фактами[32]. Нужно исходить поэтому из того неоспоримого предположения, что человек всегда живет в обществе, что «общество есть первоначальный и естественный факт и ни в коем случае не проистекает из человеческой воли»[33]. Человек всегда является членом какой-либо социальной группы, однако, согласно взглядам Дюги, группа эта не всецело поглощает индивидуальность, последняя продолжает существовать и в социальном своем бытии. Человек всегда имел более или менее ясное сознание своей индивидуальности, был лицом, обладающим своими собственными потребностями, стремлениями и желаниями. Таким образом, принадлежность к какому-либо социальному целому и неугашенная индивидуальность—вот те основы, на которых покоится человеческое общество[34]. Отдельные социальные группы и отдельные люди связаны между собою некоторою постоянною связью, которую Дюги, примыкая к ведущему свое начало от Огюста Конта учению французских социологов, именует социальной солидарностью[35]. Эта солидарность обнимает и всех людей вообще и отдельные более или менее обширные социальные группы. Следуя французскому социологу Дюркгейму, Дюги различает два вида солидарности — механическую и органическую. Первая может быть названа также солидарностью по сходству, так как люди сближаются между собою, имея общие, сходные интересы и потребности, которые могут быть удовлетворены только в их совместной жизни. Общество, построенное на такой солидарности, предполагает некоторое механическое равенство личностей, о котором учили сторонники политического атомизма; но в то же время общество связывается и разностью членов общения, индивидуальными особенностями входящих в общение людей и групп, взаимным обменом различных услуг,—словом. вторым видом солидарности—солидарностью по разделению труда. В этом последнем разрезе общество обнаруживает свою истинно органическую природу, отдельные члены его взаимно связаны и обусловлены так же, как отдельные части организма[36].

С изложенной точки зрения государство является одним из видов общества,—и, именно, тем обществом, в котором имеются дифференциации между властвующими и подвластными[37]. Государство не есть организм, но одно из проявлений построенной на разделении общественных функций органической солидарности. Нет спора, что для юридических конструкций возможно применять к государству идею личности, однако конструкции эти всегда будут иметь фиктивный характер и по существу своему государство всегда останется социальным отношением. Поэтому в действительности y государства нет и не может быть никакой собственной субстанциальной воли, как того хотят органисты. Их теории походят „на объяснения прежних «психологов, которые, чтобы найти основание феноменам психологического порядка, помещали за ними мыслящую субстанцию, которую называли душой[38]. Подобно им и политики, чтобы оправдать факт государственной власти, «утверждают существование за нею суверенной субстанции, личности нации. Они говорят о национальной душе, как о суверенной субстанции, и об ее атрибутах, как некогда говорили об индивидуальной душе, мыслящей субстанции и об ее способностях. Все это лишь схоластические формулы, исчезающие при простом исследовании действительности[39]. На самом деле государственная воля и государственная власть есть некоторое фактическое социальное отношение. «Постоянно были и, вероятно, постоянно будут в обществах индивиды, классы, большинство, которые фактически, в силу бесконечно разнообразных обстоятельств, концентрируют в себе силу принуждения[40]. Государство таким образом не есть элементарно простое и непосредственное отношение между личностями, как думали теоретики старого естественного права; это есть сложное и запутанное отношение, в котором индивидуумы выступают и как члены организованных социальных групп и как самостоятельные личности.

Мы рассмотрели наиболее типичные воззрения на государство, как на отношение между социальными группами. Но воззрения эти различно формулировались и многими другими представителями государствоведения и социологии новейшего времени, образуя едва ли не самую популярную ныне социологическую теорию государства[41]. Характернейшим моментом теории этой было признание в идее социальной группы некоторого специфического социального явления, обусловливающего собою характер государственного союза. Поэтому принципиальная научная оценка этой теории может быть сделана только после общего рассмотрения вопроса о том, что такое социальное единство вообще, есть ли это отношение между личностями, или какое-либо самостоятельное существо, самостоятельный духовный центр, субстанция, монада, личность?



[1] Aus dem literarischen Nachlass v.-K. Marx u. Pr. Engels, hrsg. v.-Mehring, Bd. I, p. 384; p. п. «Литературн. наследие», книгоизд. «Освобождение Труда», 1908, I, стр. 516.

[2] Neue Zeit, Bd. 21, I, p. 710.

[3] Cp. мою кн. «Науки общественные и естественные», стр. 230.

[4] Фр. Энгельс. «Очерк философских воззрений Л. Фейербаха», пер. с предисл. Г. Плеханова, Женева, стр. 40.

[5] Ibid.

[6] Ibid., стр. 42.

[7] Fr. Engels. «Heren Bugen Dührings Umwälzung der Wissenschaft», 4-te Aufl., 1901, p. 91.

[8] Ibid.

[9] Ibid., p. 92.

[10] Ibid.

[11] Engels. «Die Ursprung d. Familie» etс 6. Aufl., p. 177—8.

[12] Фр. Энгельс. «Очерк воззрений Л. Фейербаха», стр. 46—47.

[13] Nachlass, p. 424; p. п., стр. 565.

[14] Cp. глубоко интересное исследование П. И. Новгородцева «Обь общественном идеале», вып. I, 1917. Активно-политическая сторона этой стороны марксизма своеобразно раскрыта в брошюре В. Ильина (Н. Ленина), «Государство и революция», Петроград, 1918.

[15] Ср. П. И. Новгородцев, 1. с., стр. 312—13.

[16] Ibid., стр. 313.

[17] Слова покойного Ф. Ф. Кокошкина, цитированные П. И. Hoвгородцевым, 1. с., стр. 313.

[18] L. Gumplowicz, «Grundriss der Sociologie», 1885, p. 82 . Not. 1

[19] Ibid., p. 165.

[20] Ibid., p. 167.

[21] Ibid., p. 82.

[22] Gumplowicz. «Allgemeines Staatsreht», 1907, p. 38; p. п., стр. 47.

[23] Ibid., p. 90—91; p. п., стр. 115.

[24] Ibid., p. 95—96; p. п., стр. 120.

[25] Ibid., p. 96; p. п. стр. 121.

[26] Ibid., p. 45; p. п., стр. 55.

[27] Ibid., p 202; р. п., стр. 208.

[28] Ibid., p 287; р. п., стр. 272.

[29] Ibid.

[30] Классовое единство для марксистов лишено субстанциальной основы. «Если социология»,—как говорил один толкователь исторического материализма, не принадлежавший к направлению ортодоксальному,—«обращается к социальной группе и из нее выводит личность, то она делает это не потому, чтобы она присваивала социальной группе самостоятельное, независимое от составляющих ее личностей существование, a просто потому, что личность, как некоторая индивидуальность, есть производная всех ранее живущих и современных ей личностей, т.е. социальной группы», Ср. П. Б. Струве, «Критические заметки», стр. 31.

[31] Gumplowicz, I. с, р. 45—46.

[32] Leon Duguit. «Droit constitutionnel», 1907, p. 6—7.

[33] Ibid., p. 9.

[34] Ibid.

[35] По философии солидарности имеется весьма обширная литература. Cp. Durkheim. «Division du travail», 1893. (Cp. пер.) L. Bourgeois, «Philosophie de la solidarité», Paris, 1902 (3 éd.). Essai d'une philosophie de la solidarité. «Conférences et discussions», 1907 (2 éd.). Les application sociales de la solidarité par M. M. Budin, Ch. Gide etc. Préface de M. L. Bourgeois. L. Duprat. «La solidarité sociale», 1907. Ch. Gide. «Les applications sociales de la solidarité», 1904. H. Marion. «De la solidarité morale», 1899. Bougie. «Le solidarisme», 1907.

[36] Duguit, 1. c., p. 12.

[37] Ibid., p. 19.

[38] Вывод этот Дюги решительно делает в своих лекциях «Социальное право, право индивидуальное» и т. д., р. п. A. C. Ященко 1901, стр. 37. В своих юридических конструкциях Дюги находится, впрочем, под значительным влиянием германской волевой теории. Cp. Droit constitutionnel, p. 117 ss.

[39] Дюги. «Социальное право», p. п., стр. 38.

[40] Ibid., стр. 64.

[41] Выдающийся опыт конструкции государства, как сложного социального отношения, дает M. Hauriau. «Principes de droit public», 1910. Cp. также его «La science socialе traditionnelle, 1896 и Précia de Droit administratif», 1907.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100