www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. Основные предпосылки и гипотезы государственной науки. Московское научное издательство. 1919 г. // Allpravo.Ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
1. Идеал совершенного безвластия.

Государство можно определить, как властное отношение между личностями. Этот элемент власти есть одно из самых обычных явлений в междуличных отношениях. Эмпирически мы его наблюдаем повсюду: и в чисто-случайных сборищах людей, нередко обнаруживающих уже преобладание одних над другими,—«вожаков» и «героев» над «толпой»; и в общениях, основанных на физической и кровной связи—в семье, в роде, в родовой общине и в разных товарищеских организациях, основанных на договорах и соглашениях; в артели, рабочей общине и т. п.; и в разного рода правовых отношениях между людьми,—словом, почти всюду, где имеется какая-либо хотя бы первоначальная социальная связь. Он имеет только различные способы проявления: в одних отношениях он содержится ів скрытом, чисто иррациональном и неорганизованном виде; в других, напротив, он опознается людьми и своеобразно ими организуется, образуя так называемые учреждения властвования, приобретая разумную, нравственную или правовую форму. Но эта эмпирическая всеобщая распространенность власти не может быть основанием для того, чтобы признать отношения властвования совершенно необходимыми отношениями между личностями. Напротив того, многие считают властные отношения между людьми чем-то ненормальным и безнравственным. Очень распространено убеждение, что истинно-совершенный социальный союз не может быть союзом властным. Идеальное общение должно быть таким, что в нем нет места авторитету одних и послушанию других, нет места власти и подчинению. Абсолютный общественный идеал есть поэтому общение безвластное или анархическое, Анархия же, по своему логическому смыслу, является состоянием постоянного и устойчивого равенства индивидуумов, исключающего всякий элемент преобладания. «Анархизм есть в действительности статический индивидуализм, вытекающий из совершенного и самопроизвольного равновесия индивидуумов в обществе»[1].

Надо признать, что многие искренно верящие в то, что такое вполне безвластное общение является вечным идеалом человеческого общества, даже приблизительно не представляют себе все те трудности, с которыми связано не практическое осуществление,—о нем мы уже не говорим,—но просто теоретическая мыслимость подобной общественной формы. В самом деле, основной элемент общения—индивидуальный психический центр, душа или монада—по существу своему есть нечто в высшей степени особенное, оригинальное, специфическое, есть истинная индивидуальность или личность. Поэтому никогда не может быть двух между собою сходных личностей; допущение такой мысли было бы просто противоречием. Не может быть также и двух, вполне равных личностей, если только под равенством их понимать не нравственное и правовое требование искусственного уравнения в системе учреждений, но при-родные свойства каждого индивидуального существа. Еще об относительном равенстве личностей можно говорить в применении к их чисто физическим силам, но духовные силы совершенно уже не поддаются никаким эгалитарным принципам, ибо всегда мы здесь наблюдаем разные «больше» и «меньше», величайшие различия сил, способностей и качеств. И, следовательно, при взаимодействии этих всегда неравных сил с некоторой неизбежностью должны возникать и отношения, построенные не на статическом и непроизвольном равновесии, но на некотором преобладании одних над другими. В этом отношении можно сказать, что подлинная анархия есть одно из самых противоестественных и труднопредставляемых отношений между индивидуумами. В ней могли бы пребывать разве только истинно-совершенные, божественные существа,—да и то только при том условии, что каждый член общения был бы своеобразной полнотой и бесконечностью совершенства. Так как между двумя такими бесконечностями можно было бы поставить знак равенства, то в общении их могло бы, по-видимому, установиться постоянное и самопроизвольное статическое равновесие индивидуальностей. Но вполне последовательно поступали те языческие религии, которые, допуская разные степени совершенств их богов, отношения между ними представляли, как отношения властные и иерархические. Также последовательно и христианское учение об иерархии бесплотных духов, различающихся по чинам и степеням. В этих мифических представлениях выражается та чрезвычайно ценная мысль, что между качественно различными духовными индивидуальностями общение естественно воплощается в отношения авторитетные, a не чисто эгалитарные.

Если мы попытаемся вдуматься в теорию анархизма, то мы увидим, что, несмотря на все усилия, ей почти никогда не удавалось последовательно провести идею общественного строя, основанного на чисто статическом равновесии личностей. Обычное недоразумение, в которое впадают анархисты, заключается в том, что, отвергая определенные формы властвования, они думают, что тем самым ими безусловно отвергнута всякая власть и всякий авторитет. Между тем этот гонимый элемент авторитета чудесным образом, вливается в концепции идеального общества, мыслимого как состояние чистой анархии. Наиболее характерен в этом отношении Макс Штирнер, - этот самый крайний из крайних отрицателей власти и авторитета. Известны те неистовые филиппики, которые произносит он против всякого проявления властного начала, против власти всех земных и неземных авторитетов. Но когда акт их свержения совершен, когда от высоко-стоящих кумиров остались одни обломки, из праха их вырастает то же старое начало власти, при этом в формах чистых, природных и ничем не прикрашенных. Освобожденные от власти личности не только не становятся в отношения гармонического равновесия, но объявляют войну всех против всех[2]. Ибо они все яснее и яснее начинают чувствовать в себе «великую силу»—власть над собой и власть над всем тем, что лежит вокруг меня и может быть мною захвачено[3]. Человек выступает по отношению ко всему окружающему, как собственник, как захватчик. Сила решает вопрос собственности; она же становится и основным двигательным началом общежития. Всякий другой человек, мой ближний, не может быть рассматриваем иначе, как предмет использования, эксплуатации. Если другой человек мне выгоден, я могу с ним сговориться и вступить в союз, основанный исключительно для умножения моей силы[4]. Нет никакого основания думать, что в среде такого общения водворится какая-либо высшая справедливость, гуманность, какой-либо особый общественный строй, который можно было бы назвать «идеальным», «совершенным» и т. д. Кто так толкует Штирнера, тот позабывает, что им решительно отвергнуты все эти «бредовые» понятия. Для него дело идет о фактических отношениях силы, которые, конечно, никогда не сложатся в какую-либо длительную гармонию статического равенства. Из столкновения этих сил может получиться только один результат—различные отношения власти над людьми, путем ли прямого физического воздействия, или путем хитрости и обмана, или, наконец, путем взаимных угроз. Когда Штирнер говорит о союзе эгоистов, по-видимому, он и разумеет «общество» тех людей, которые, хотя и спят под одной крышей, однако же, для безопасности держат под подушкой браунинг. Нельзя не видеть, что при таких отношениях всегда возможно запастись бомбой и перетянуть «статическое равновесие» в свою пользу. По всем вероятиям, Штирнер открыто не упоминает о такой возможности из соображений тактических. Но то сознательное молчание, которое он хранит по поводу социально-политических отношений будущего «освобожденного» строя, наводит нас на мысль, что учреждение союза эгоистов явится ничем иным, как простой передачей власти в другие руки[5].

Если мы обратимся теперь к своеобразному анархическому антиподу Штирнера, к Л. Н. Толстому, то мы еще яснее убедимся, что социальная философия анархизма не есть учение о чистом безвластии, но только отрицание определенных форм власти. Л. Н. Толстой, отвергая во имя закона христианской любви принцип голого насилия, столь откровенно культивируемый Штирнером, стремится поставить на его место власть авторитета нравственного и религиозного. По мнению Л. Н. Толстого, люди должны двигаться в обществе не внешней физической силой, но силой духовной, «влекущей их к постигновению истины и осуществлению ее, той духовной силой, которая составляет источник всякого движения вперед человечества»[6]. «Решителем всего, основною силою, двигавшею и двигающею людьми и народами, всегда была и есть только одна невидимая, неосязаемая сила, равнодействующая всех духовных сил известной совокупности людей и всего человечества, выражающаяся в общественном мнении»[7].

Мы видим, что Л. Н. Толстой далек от того, чтобы изгнать из общественной жизни начало авторитета вообще, он стремится только к уничтожению в общественной жизни внешнего физического принуждения. Поэтому современное государство он и хочет заменить царством Божиим, в котором будет существовать господство, но господство нравственное. «Мы не признаем никакого человеческого правительства. Ми признаем только одного Царя и Законодателя, только одного Судию и Правителя над человечеством»... «Мы подчиняемся всем узаконениям и всем требованиям правительства, кроме тех, которые противны требованиям Евангелия»... «Мы... намерены не переставая нападать на дело мира, где бы оно ни было, вверху или внизу, в области политической, административной или религиозной, стремясь всеми возможными для нас средствами к осуществлению того, чтобы царства земные слились в одно Царство Господа Нашего Иисуса Христа»[8]. Фактически идеал чистого безвластия обычное свое воплощение находит в отрицании той формы властвования, которая именуется государством, мечты же о вечном статическом равенстве индивидуумов остаются, обыкновенно, весьма туманными представлениями о каком-то конечном идеале, основные черты которого теряются в безграничных пространствах будущего. Государство умерло, отжило свой век, одряхлело, утонуло в крови и насилии, погрязло во зле—вот основные мотивы анархических учений. Анархисты не могут принять правомерность того положения дел, что властные отношения между людьми сплетаются в организовавшую систему «зависимости и связанности», в своего рода «сопринадлежность», «взаимоподчинение», «в порядок зависимости»[9]; их пугает та великая система, которая воплощает в себе представительство «государственного единства и могущества»[10]; они не могут помириться с мыслью о том, что власть в человеческих отношениях образует некоторое единое устройство[11], некоторый единый центр действия, что она кем-то монополизируется. Это—постоянный мотив всех склонных к анархизму политических теорий,— безразлично, отправляются ли они от личности или от социальной группы, смотрят ли они на государство, как на отношение междуличное или междуклассовое[12]. Другими словами, анархисты не могут принять то, что образует политический характер государственного властвования. По их мнению, нельзя противопоставлять деспотическую власть политической, как это делали политики, начиная с Аристотеля. Всякая политическая власть не может не быть деспотической,—и это видно из тех атрибутов, которые издревле приписывала себе политическая власть. Уже в древнем античном государстве выступала она в качестве некоторой абсолютной силы, притязающей на безусловный и божественный авторитет. В особенности таковой была политическая власть римского государства, римское ітреriит. «Imperium»—как говорит Дюги—«есть абсолютное, неделимое субъективное право приказывать, существующее само по себе. Это—государственная власть, подчиняющая себе на том только основании, что она государственная власть. Она принадлежала общине, римскому народу, императору; это не важно. Важно то, что представитель коллективности, наделенный ітреriитом, делает обязательной свою волю, и это составляет его право. Эта воля выражается в различных формах: она законодательствует, управляет, судит. Все эти качества не затрагивают существенного характера этой воли: она может подчинять себе индивидов, так как она стоит выше их собственной воли»[13]. Государство, наделенное такой властью, разве не является абсолютным деспотом? Поэтому-то с таким особым вниманием взирают анархисты на те периоды человеческой истории, в течение которых идея imperium'a теряла свою мощь и свое абсолютное влияние. Так было в средние века, в эпоху феодального строя. «В недрах феодального общества зарождается освободительное движение. Города свергают иго своих господ; их жители «клянутся» друг другу в взаимной поддержке, стремятся к независимости, организуются и объединяются для производства и обмена, промышленности и торговли... Свободные города, эти «приюты, открытые для трудовой жизни», по своему внутреннему устройству уподобляются лигам независимых корпораций. У каждой корпорации своя юрисдикция, администрация, милиция. Каждый житель решает самостоятельно все вопросы, касающиеся не только его ремесла или торговли, но и всех тех отраслей общественной жизни, которые позже вошли в ведение государства: обучение, санитарные меры, уголовные и гражданские дела, военная защита страны. Эти корпорации, как органы политические, промышленные и торговые, объединяются при помощи форума, народ сзывается набатом и обсуждает дела, касающиеся всего города; он разрешает споры между отдельными корпорациями и устанавливает соглашения относительно общих крупных предприятий»[14]. Такова идиллия средневековой феодальной жизни, которая в своеобразных чертах пережита были всеми народами нашей христианской культуры и y нас русских воплотилась в учреждения удельно-вечевого периода нашей истории. Власть государства здесь распылена, нет единого центра действия государственных сил, нет imperium'a. В эту эпоху вместо современного централизованного государства «можно было видеть обширное, очень космополитическое общество, иерархизованное и интегрированное, из которого почти совершенно были исключены римские понятия государственной власти и абсолютной собственности, Imperium и dominium»[15]. В эту сторону и идет преобразование современного государства, как мыслят его новейшие, заигрывающие с анархизмом реформаторы. «В противовес закону регальному мало-помалу выступит закон частных соглашений, в противовес властному государственному авторитету выступит общественное самоуправление (la gestion publique), в противовес безответственному государству— «глава предприятий» (le chef d'entreprises), в противовес иерархическому режиму государственной службы—режим договорного найма, в противовес частному праву—право публичное (!?), свобода—в противовес невыносимому государственному социализму,—«этой отвратительной системе монополий, которая колеблется между меркантилистской анархией и централизаторской автократией», как говорит Прудон. Все службы общественного характера будут стремиться войти в область исполнительного административного управления (la gestion), по образцу коммерческих и частнопромышленных предприятий, с обыкновенными гарантиями для служащих и для публики». Просто выражаясь, государство превратится в фабрику, a правители—в бухгалтеров и надсмотрщиков[16].

На самом деле в явлениях властвования и подчинения, так же как и во всех других явлениях этого мира, есть своя, особая законосообразность. Можно, конечно, отрицать власть, считать, что отношения властвования суть вообще отношения ненормальные. При всей трудности мыслить отношения между душами по типу статического равенства было бы слишком смело утверждать, что такие отношения просто немыслимы. Авторитетные отношения нельзя считать чем-то само собою разумеющимся, аксиоматическим, вроде истины 2х2=4, отрицание которой ведет к абсурду. Тот, кто стал бы утверждать идеал чистого безвластия, тем самым не впал бы еще в нелепость, не погрешил бы против законов логики. И для него, конечно, не были бы обязательны те законы, которые с неизбежностью вытекают из любого отношения власти. Но кто признал наличность властных отношений, кто вступил в стихию власти, тот наложил на себя тем самым все бремя законов, природой власти обусловленных.



[1] Оливетти. «Проблемы современного социализма», 1918, стр. 38.

[2] М. Stirner. «Der Einzige und sein Eigentum», Lpz. von Ph. Reclam, p. 301; p. п. Гиммельфарба и Гогшиллера, изд. «Светоч», т. II, стр. 118 і.

[3] Ibid., p. 299; p. п., стр. 118 ж.

[4] Ibid., p. 365; p. п., стр. 181.

[5] Ibid., p. 303; p. п., стр. 118 л.

[6] Л. H. Толстой. «Царствие Божие внутри вас», ч. I, Берлин, 1894, стр. 68.

[7] Ibid., стр. 71.

[8] Ibid., стр. 6. Из «Провозглашения основ, принятых членами общества, основанного для установления между людьми всеобщего братства», Бостон, 1838.

[9] Stirner, 1. с, p. 259; p. п., стр. 83.

[10] Толстой, 1. с., стр. 86.

[11] Л. Н. Толстой. «Закон насилия и закон любви», изд. «Свободного Слова», № 106, Лондон, 1909, стр. 20.

[12] Ср. К. Маркс. «Восемнадцатое Брюмера», р. п., изд. «Молот», 1905, стр. 112—13: «эта исполнительная власть с ее громадной бюрократической и военной организацией, с ее крайне сложным и искусным механизмом; эта полумиллионная гражданская армия чиновников с полумиллионной же армией солдат; этот огромный корпус паразитов, густо усеявших тело французского общества и затыкавших все норы этого тела,—все это возникло еще во времена абсолютной монархии, в эпоху падения феодализма, гибель которого этот механизм исполнительной власти ускорил. Сеньоральные привилегии землевладельцев и городов превратились в атрибуты государственной власти, феодальные сановники превратились в наемных чиновников и пестрая смесь средневековых взаимно исключавших друг друга прав и полномочий превратились в правильную, планомерно-действующую правительственную власть, труд которой, подобно фабричному труду, был затем разделен и централизован. Первая французская революция, задача которой состояла в том, чтобы сломить все местные, территориальные, городские и провинциальные власти и создать вместо того буржуазное единство нации,—эта революция должна была развить далее то, что начато было абсолютной монархией: развить централизацию, но вместе с тем развить также размеры, атрибуты и аксессуары правительственной власти. Наполеон и закончил развитие этого государственного механизма. Легитимная же монархия и монархия июльская добавили от себя лишь большее разделение труда, которое возрастало по мере того, как разделение труда внутри буржуазного общества создавало новые группировки интересов,—следовательно, и новые объекты государственного управления. Всякие интересы общего характера тотчас стали обособляться от общества и противополагаться ему в качестве интересов общенародных, интересов высшего порядка, a затем они, как раньше, были изъяты из сферы самостоятельности отдельных членов общества и превращены в объект деятельности правительственной». В этом отношении новейшее государство по деспотизму своему ничуть не отличается от старого: «Представительный режим—этот компромисс со старым режимом, сохранил правительству все атрибуты неограниченной власти»... «Как ничтожна, в самом деле, власть Людовика XIV, дерзнувшего сказать: «государство—это я», по сравнению с властью конституционного министерства наших дней». Ср. Кропоткин. «Речи бунтовщика», 1917, стр. 83. Но тот же мотив можно найти y Штирнера и др.

[13] Дюги. «Социальное право», стр. 30—1. М. Леруа. «Эволюция государственной власти», р. п., 1907, особ. гл. 2.

[14] Кропоткин. «Речи бунтовщика», 1917, стр. 88.

[15] Дюги, 1. с., стр. 32.

[16] Леруа, 1. с, стр. 192. В. Ильин. «Государство и революция», 1918. Впрочем, все эти идеи, пересаженные на русскую почву из теорий французских синдикалистов, были брошены Марксом в его различных политических брошюрах и памфлетах, из которых названный автор сделал исчерпывающие выборки.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100