www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Мухамет-Ирекле А. Методология правового и социального государства. Краткий очерк. М.: Изд-во РАГС, 2003. 170 с.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Глава 1. Отправные точки правового анализа как теоретическое основание практических действий

Состояние дел в российском, «постсоветском» обществе дает основание говорить об общем кризисе государства и права. Если ранее только наука говорила об этом, например: что уроки последнего российского референдума по поводу принятия Конституции России от 12 декабря 1993 г. говорят об одном – доверие народа к власти достаточно хрупко, чтобы долго испытывать его терпение;

что необходимо укреплять правопорядок и добиваться общественного согласия в мирном обустройстве России;

что имеет место распад государственности;

что проблема определения стратегии социально-экономического развития имеет особенно острый характер в силу переживаемого страной системного кризиса [1], то теперь, можно говорить, что факт кризиса российской государственности официально признан и самой российской властью.

Кризис российской государственности признан не в каком-то в ординарном акте, а в ежегодном послании Президента России ее Федеральному Собранию от 3 апреля 2001 г. под названием – «Не будет ни революций, ни контрреволюций». Там было сделано это печальное признание, что «…у нас уже формируется и своего рода «теневая юстиция». И как показывает практика – граждане, потерявшие надежду добиться справедливости в суде, ищут другие, далеко не правовые «ходы» и «выходы». И подчас убеждаются, что незаконным путем имеют шанс добиться по сути часто справедливого решения. Это подрывает доверие к государству» [2].

Следует сказать, что и представление очередного послания Президента России ее Федеральному Собранию от 18 апреля 2002 г. – «Надо быть сильной и конкурентоспособной», также показывает, что многие проблемы, обозначенные как цели в 2001 г. остались для россиян нерешенными, в том числе: «…судебную систему просто дискредитирует то, что сплошь и рядом один и тот же спор рассматривается в разных судах, которые принимают прямо противоположные решения… принятые законы часто противоречат друг другу... будучи принятыми – не исполняются. Постоянно подвергаются изменениям, иной раз – даже не вступив в силу… одним из факторов, который делает нашу страну некомфортной, к сожалению, для граждан – является преступность» [3].

Может быть, в том, что, говоря о кризисе российской государственности, проявляется некая корысть автора? О неблагополучии дел в государстве на таком уровне говорилось ежегодно, начиная с 1994 г., когда Президент России впервые обратился с посланием. Однако, с юридической точки зрения, если под юстицией понимать «правосудие», которое, в соответствии со ст. 118 Конституции России, осуществляется только судом, то видно как зашло далеко дело. Этому вторит наука теории права, что «…правосудие есть высшая юрисдикционная деятельность, осуществляемая непосредственно судами от имени государства. Они единственные в государстве органы, компетентные в отношении того или иного юридического дела на основании закона «судить о праве» – признавать правомерность или неправомерность фактов, выносить по ним юридически окончательные, с точки зрения права, решения» [4]. Значит, в государстве уже существуют квазисудебные структуры, а само государство уже не востребуется людьми в этом качестве?

Думается, что задачей сегодняшнего дня для юридической науки является задача оказания реальной помощи своему государству в тяжелое для него время. Данная помощь может состоять как в научном анализе причин, вызвавших кризис, так и предложении путей выхода из него. Тем более, что государство само об этом просит «юридическую общественность и науку». Президент России своим Указом от 6 июля 1995 г. №673 «О разработке концепции правовой реформы в Российской Федерации» постановил, что «в целях реализации положений Конституции Российской Федерации и укрепления на ее основе российской государственности и правовых основ российского общества, с привлечением юридической научной общественности, необходимо установить в качестве основных элементов концепции правовой реформы вопросы правового обеспечения ряда важнейших направлений формирования и функционирования российской государственности и развития полноценного гражданского общества, в том числе: законодательное обеспечение системы прав человека в обществе, прежде всего реальных гарантий прав и законных интересов личности; упрочение основ и защита конституционного строя; и т.д.». Представляется, что настоящее исследование могло бы дать свои, может и небесспорные, научные ответы на многие из поставленных выше вопросов.

Итак, по порядку…

* * *

В стране много острых проблем, среди которых можно выделить и экологическое неблагополучие, которое является негативным последствием так называемого рационального природопользования. Указанная проблема может рассматриваться нами как частный случай проявления общего кризиса в государстве, как некий микрообъект научного комплексного анализа (с использованием всего арсенала средств и способов научного познания), результаты которого могут быть распространены на макро-уровень (государство и право).

Заметим сразу, на возможные упреки, вызванные отнесением «экологического кризиса» к, скажем так, прерогативе российского государства, что это вызвано изменением содержания общественных отношений в стране после законодательного закрепления права частной собственности. Думается, была, отчасти, права советская юридическая наука, когда отмечала как отсутствие такового в СССР, так и острый экологический кризис в капиталистических странах [5]. Следовательно, и в наших суждениях указанный кризис рассматривается как некое общественное противоречие (как аномальное состояние в отношениях россиян). Во взаимоотношениях же природы и человека, в силу потребительского отношения последнего, никакой гармонии никогда и не было, что означает только одно – состояние противоречия есть самое, что ни на есть естественное состояние между природой и человеком. Это неизбежная плата за сделанный им антропоцентристский выбор в отношениях с природой [6].

Комплексный правовой анализ субъективных и объективных причин так называемого экологического кризиса представляется возможным провести на конкретном примере действующего российского водного законодательства и его применения. Почему? Чтобы, как говорится, зря «не лить воду». Там, где ради краткости в научной работе могут быть (и должны быть!) применены такие известные приемы познания (как-то: индукция, обобщение и моделирование) как требование к приличной работе, ее антипод – многословие по сути об одном и том же в предмете исследования, грозит превратить ее в пустословие. Иначе говоря, необязательно съедать всю кастрюлю супа, чтобы понять его вкус.

Составной частью системы российского экологического законодательства, которое было призвано обеспечить эффективное правовое регулирование общественных отношений (конституционных отношений!) в сфере природопользования, являлись и природоресурсные отрасли права. Последние призваны обеспечить нормальное регулирование общественных отношений по использованию и охране различных природных объектов – например, земель, их недр, вод, лесов, животного мира [7]. Заметим, что они имеют много общего в правовом регулировании, что предопределено единообразием, в том числе в определении предмета регулирования, применением одних и тех же институтов и методов (например, государственная собственность на природные объекты, право пользования природными объектами, административно-правовой метод).

Например, Федеральный Закон «Водный кодекс Российской Федерации» от 16 ноября 1995 г. №167-ФЗ в ст. 5 говорит, что регулирует отношения в области использования и охраны водных объектов (водные отношения); отношения, возникающие в области геологического изучения, разведки и охраны подземных вод, регулируются законодательством о недрах и водным законодательством. А ст. 34 – в России устанавливается государственная собственность на водные объекты.

Федеральный Закон от 3 марта 1995 г. №27-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации «О недрах» регулирует отношения, возникающие в связи с геологическим изучением, использованием и охраной недр; содержит правовые и экономические основы комплексного рационального использования и охраны недр, обеспечивает защиту интересов государства и граждан, а также прав пользователей недр. Ст. 1-2 – недра в границах территории России, включая подземное пространство и содержащиеся в недрах полезные ископаемые, энергетические и иные ресурсы, являются государственной собственностью.

Федеральный Закон от 29 января 1997 г. №22-ФЗ «Лесной кодекс Российской Федерации» в ст. 5 говорит, что регулирует отношения в области использования, охраны, защиты и воспроизводства лесов, как входящих, так и не входящих в лесной фонд, а также земель лесного фонда, не покрытых лесной растительностью. В ст. 6 – объектом лесных отношений является лесной фонд России.

Федеральный Закон от 24 апреля 1995 г. №52-ФЗ «О животном мире» в ст. 2 отмечает, что закон регулирует отношения в области охраны и использования животного мира как неотъемлемого элемента природной среды. В ст. 4 – животный мир в пределах территории России является государственной собственностью.

И, наконец, Земельный кодекс Российской Федерации от 25 октября 2001 г. №136-ФЗ в ч. 1 ст. 3 определил, что земельное законодательство регулирует отношения по использованию и охране земель как основы жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории. В ч. 1 ст. 16 – государственной собственностью являются земли, не находящиеся в собственности граждан, юридических лиц или муниципальных образований.

При этом все природоресурсные отрасли права являются составной частью системы экологического права, так как экологические отношения, в их прежнем понимании, имеют рельефно выраженный производственный характер – наибольшим загрязнителем окружающей среды является производственная сфера деятельности человека, когда в процессе труда посредством использования отдельных природных объектов он загрязняет всю окружающую среду.

К сожалению, российский законодатель сегодня так не считает, несмотря на указанные веские научные основания. В п. 4 ст. 2 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» говорится, что предметом его регулирования являются отношения, возникающие в области охраны окружающей среды как основы жизни и деятельности народов, проживающих на территории России, в целях обеспечения их прав на благоприятную окружающую среду. И, далее, в п. 5 той же статьи сказано, что отношения, возникающие в области охраны и рационального использования природных ресурсов, их сохранения и восстановления, регулируются земельным, водным, лесным законодательством, законодательством о недрах, животном мире, иным законодательством в области охраны окружающей среды и природопользования.

Возврат к порицаемой юридической наукой дифференциации (то есть по объектному регулированию), думается, негативно отразится к эффективности самого законодательства, так как «…в природе ничто не совершается обособлено. Каждое явление действует на другое, и наоборот»[8]. То, что и ранее, и сегодня предметом регулирования экологического права являлись и остаются «отношения охраны окружающей среды и рационального использования природных ресурсов» свидетельствовало и подтверждает их объективный интегрированный характер [9].

Относительно же отмечаемой «конституционности» данных общественных отношений, думается, что у юристов вопросов не должно быть. В противном случае, их внимание следует обратить к Конституции России.

Например, к ч. 3 ст. 36, что «условия и порядок пользования землей определяются на основе федерального закона»; что слово «земля» надо понимать в собирательном смысле, в соответствии с ее ст. 9 о «земле и других природных ресурсах». И, вообще, данную ремарку можно адресовать тем юристам, которые отрицают саму возможность размышлять о «высоком» в праве на конкретном примере «низкого»(?) природоресурсного законодательства. Примером того, к чему приводит отсутствие связи юридической теории и реальной жизни, а также междисциплинарного подхода в науке может служить нижеприведенный пример с так называемой экологической функцией государства.

Итак, в условиях экологического неблагополучия в стране, или, если угодно, экологического кризиса, «экологическая функция» государства, начиная с советских времен, представляется основным его инструментом в этой сфере [10]. Если вспомнить, что значение латинского слова «функция – это исполнение, осуществление», то нетрудно согласиться, что функция государства может быть эффективно реализована лишь в совокупном действии законодательства и его правоприменения органами государства [11].

Нарочитое подчеркивание «так называемая» по отношению к одной из признанных юридической наукой функций государства, а именно, к экологической, думается, может быть объяснено тем, что она определяется в числе основных функций государства с подозрительным, с диалектической точки зрения, постоянством – и в советском праве, и в российском. Все вокруг течет и изменяется, а эта функция – сама статичность. При этом, основным назначением данной функции советского государства (ее содержанием?) считалось «обеспечение согласованного соотношения экономических и экологических интересов общества, учитывающего необходимость дальнейшего развития производительных сил и сохранение, улучшение, рациональное использование, воспроизводство окружающей природной среды» [12].

Однако после 15-ти лет, прошедших с момента указанного определения, что есть «экологическая функция» государства; после смены общественного строя в России – можно ли повторять нам сегодня то же самое определение [13]?

Вопрос в том, почему же указанная «экологическая функция» государства (по сути, в том же своем содержании) остается «одной из основных и самостоятельных функций современного российского государства», у которого мало чего общего с содержанием советским государством [14]?

Может быть, так и надо? Видимо – нет, так как член РАН Д.А. Керимов, отмечает, что знакомство с учебниками по общей теории права и государства «…вызывает чувство горькой печали и разочарования. Беда в том, что они повторяют друг друга, а все вместе компилируют то, что было написано в учебнике… изданного свыше полувека тому назад» [15].

Думается, что корректнее по отношению к памяти уже ушедших из жизни известных советских, а затем и российских, ученых юристов, которыми так много сделано для развития юридической науки, будет как спросить у себя: «Будет ли оно сегодня истинным?», так и самим же и дать внятный ответ.

Представляется, что подобным образом вопрос был поставлен в эколого-правовой науке, например, при определении, что «экологическая функция государства включает в свое содержание деятельность по распоряжению в интересах общества природными ресурсами, находящимися в собственности государства, а также деятельность, направленную на обеспечение рационального использования природных ресурсов с целью предупреждения их истощения, на охрану окружающей среды от деградации ее качества, охрану экологических прав и законных интересов физических и юридических лиц» [16]. Скажем прямо, что данное определение содержания «экологической функции» государства подвергается сомнению в других работах его автора. Видится, что именно такой диалектический подход, немалые размышления над предметом исследования обуславливают такое поступательное движение вперед всей науки российского экологического права. Вместе с тем, думается, чтобы указанное определение могло засверкать в своем великолепии и быть примененной в реальной юридической жизни, к нему следовало бы, как говориться, «добавить соли» – в виде признания сегодня частного (имущественного) характера отношений, называемых как «экологические».

Итак, относительно «деятельности по распоряжению в интересах общества природными ресурсами, находящимися в собственности государства» можно сказать, что кроме приведенной ниже по тексту оценки автора настоящей научной работы, пока скажем, что еще ранее самим уважаемым в юридической науке ученым юристом (то есть автором рассматриваемого определения «экологической функции»), отмечалось, что «оценку роли государственной собственности на природные объекты дала практика политического и социально-экономического развития в России: ни экономического, ни экологического благополучия российский народ не получил» [17].

Научная оценка «деятельности, направленной на обеспечение рационального использования природных ресурсов с целью предупреждения их истощения», также не дает оснований для оптимизма. Речь идет о том, что можно, как говорится, лишь понарошку охранять то, что изначально предназначается к уничтожению, то есть к потреблению природных ресурсов (как изъятой посредством труда части природных объектов) в процессе производства.

Как же быть с «деятельностью, направленной на охрану окружающей среды от деградации ее качества», если экологическим законодательством по-прежнему допускается возможность сверхлимитного пользования, в том числе и загрязнения? Например, даже обновленный Федеральный Закон от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» в п. 2 ст. 23 допускает, что технологические нормативы устанавливаются для стационарных, передвижных и иных источников на основе использования наилучших существующих технологий с учетом экономических и социальных факторов. Если ранее в Законе РСФСР от 19 декабря 1991 г. №2060-1 «Об охране окружающей природной среды» нормативы качества окружающей среды были научно необходимо привязаны к величине некого предельно допустимого значения (ПДК), которые приходилось как-то обходить (например, в тех же подзаконных актах – постановлением Правительства России от 3 августа 1992 г. №545 (с изменениями от 16 июня 2000 г.), был утвержден «Порядок разработки и утверждения экологических нормативов выбросов и сбросов загрязняющих веществ в окружающую природную среду, лимитов использования природных ресурсов, размещения отходов», в п. 6 которого, наряду с «предельно допустимым сбросом», вводились так называемые временно согласованные выбросы и сбросы загрязняющих веществ в окружающую природную среду), то теперь стало, как говорится, все о,кэй? Представляется, что – нет!

Юридический дефект всего этого в том, что замена неугодных хищническому капитализму норм-правил на принципиально иные неизбежно, по крайней мере, согласно логике, должны привести к изменению норм-принципов самого закона. В ст. 3 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» принципы не только не изменены, но и был поставлен своеобразный рекорд – провозглашены, как бы не сбиться, 23 принципа, среди которых есть принципы «охраны» и «сохранения окружающей среды». Сохранить окружающую среду действительно возможно при строгом выполнении условий охраны ее качества, нормативом которой могли быть те же самые ПДК (с учетом фонового состояния окружающей среды). И ее не возможно «сохранить», если не охранять ее качество, которое ставится законом в зависимость не от возможностей (экологической емкости) самой окружающей среды, а от потребностей хищнического природопользования. Значит, законодателю недостаточно этих 23 принципов – нужен, как минимум, еще один – законности, который, кстати, является заглавным в правотворчестве?

Далее, по сути своей демагогическими, то есть которые вносят заведомый хаос в правовое регулирование, являются принципы о «воспроизводстве» и, особенно, «обеспечения снижения негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности на окружающую среду в соответствии с нормативами в области охраны окружающей среды, которого можно достигнуть на основе использования наилучших существующих технологий с учетом экономических и социальных факторов». При освещении механизма действия права в отношениях природопользования, в числе объективных причин неэффективности правового регулирования, указанная демагогичность принципов в законодательстве будет показана.

Возвращаясь к краткому анализу содержания определения «экологической функции» государства можно сказать про «деятельность по охране экологических прав и законных интересов физических и юридических лиц» лишь то, что, по свидетельствам общественности, даже «беспристрастный и независимый» суд не свободен и зависит от чиновников, которые единым фронтом выступают против граждан [18].

Итак, если же реальных позитивных результатов «объективной по своему содержанию и методам осуществления функции государства» нам не удалось обнаружить, то, может быть, ее содержание в современных условиях в действительности иное? Думается, что предложенный нами акцент на частном (имущественном) характере так называемых экологических отношений позволил бы указанному определению, в какой-то мере, отвечать сегодняшней потребности дня.

А с формальной юридической точки зрения, есть ли вообще она у российского государства сегодня? Если сама конструкция ст. 36 Конституции России возлагает юридическую обязанность не нарушать окружающую среду и прав иных лиц на самого природопользователя, которым российское государство не является;

если в соответствии со ст. 8 Конституции России природопользователь, как говорится, один «снимает сливки» от уничтожения природных объектов – общего достояния;

если в ст. 79 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» государство уже не сделало себя, скажем так, субъектом субсидиарной ответственности за вред, причиненный здоровью граждан (как это было в ст. 89 прежнего экологического закона), то почему в юридической науке эта пресловутая «экологическая функция» государства продолжает иметь место? При том, что даже по логике здравого смысла этого не должно быть!

Однако в ст. 1 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» наши законодатели некритически записали, что охрана окружающей среды – это деятельность органов государственной власти России и органов государственной власти ее субъектов, органов местного самоуправления, общественных и иных некоммерческих объединений, юридических и физических лиц. При этом, деятельность органов государственной власти и «и иных некоммерческих объединений, юридических и физических лиц» в вопросе «сохранения и восстановления природной среды, рационального использования и воспроизводства природных ресурсов, предотвращения негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности на окружающую среду и ликвидации ее последствий» поставлена, как говорится, «на одну доску». Значит, содержание их деятельности одинаково?

Может быть, и, забегая несколько вперед, скажем, что у пресловутой «экологической функции» государства теперь только одна роль (и не благовидная) – быть законным основанием для ограбления россиян, в том числе и со стороны чиновников-бизнесменов. Думается, что общая обязанность государства охранять права граждан в любых отношениях не может быть выделена в самостоятельную (в данном случае в «экологическую») функцию. Значит, тезисный подход, на краткость которого рассчитывали, поставил больше вопросов, чем дал ответов, нам пока не помог.

Однако в этом месте можно было бы заострить внимание россиян на отмеченной проблеме «несоответствия норм-правил смыслу норм-принципов». Так говорится по той причине, что это только первый пример как правовое содержание Конституции России выхолащивается экологическим законодательством. Значит, такое законодательство есть неконституционное (неправовое) законодательство?

Следовательно, придется набраться терпения и специально рассмотреть вопрос о содержании «экологической функции» государства (пока безотносительно намечающихся выводов о «необходимо социальном» содержании функции государства в отношениях природопользования и о несовпадении содержания определения современной социальной функции государства сегодняшним реалиям).

Однако несколько слов как экспресс-выводов относительно уже сказанного: если общество не в силах остановить производство как основу потребляющей цивилизации;

если оно не может обеспечить даже «сохранение качества» окружающей среды, то почему не отказаться от профанации исполнения так называемой экологической функции государства и не бросить все силы на сохранение человека? Как, например, не запрещают же вредные производства, а защищают самого работника от его вредного воздействия путем решения его социальных вопросов (дополнительное питание, диспансеризация, сокращают рабочий день и трудовой стаж и т.д.).

Другими словами, нужна смена подходов или парадигм, что обусловленно изменением конкретно-исторической обстановки в России – сегодня все силы государства надо направить на решение социальных проблем россиян, которые вызывает, в том числе и само реальное природопользование.

* * *

Пока же приходится констатировать, что разные научные мнения «есть ли так называемая экологическая функция у российского государства?», на первый взгляд, оторванные от реальной жизни и, вроде бы, не представляющие для россиянина никакого интереса, весьма дорого ему обходятся. Бюджетный кодекс России от 31 июля 1998 г. №145-ФЗ в ст. 21 определил, что «функциональная классификация расходов бюджетов Российской Федерации отражает направление бюджетных средств на выполнение основных функций государства». И, из приказа Минфина России от 29 декабря 1994 г. №177 «О бюджетной классификации Российской Федерации» (в редакции его приказа от 3 сентября 1997 г. №66Н), как определена структура расходов бюджетов России: «0801– Водные ресурсы; 0802 – Лесные ресурсы; 0803 – Охрана окружающей среды; 0804 – Гидрометеорология; 0805 – Картография и геодезия; 0806 – Прочие расходы в области охраны окружающей среды и природных ресурсов». Значит, теоретическая недоразрешенность вопроса привела к тому, что, в соответствии с советским пониманием о содержании функции государства в современных отношениях природопользования, некую круглую сумму (суммируй указанные статьи бюджетов всех уровней) в ущерб большинству россиян, ежегодно закладывают в бюджеты на цели «охраны окружающей среды и природных ресурсов». Это означает, что средства из скудного бюджета, в буквальном смысле, отрываются от россиян. Вот и следующий пример неконституционного, теперь уже бюджетного, законодательства!

Следует уже сейчас без обиняков говорить, что никто проблемы самих россиян не решит; что эти проблемы нельзя решать как прежде. Например, на основе того же чиновничьего опыта: «Дайте больше средств, а мы бесследно потратим!». К сожалению, этому потворствует своей принципиальностью типа: «Требуем от государства выделения все больших бюджетных средств на цели «охраны природы!», так называемая «зеленая» общественность, уже ставшая на этой ниве профессиональной. Что более всего печально, среди них есть и юристы. Именно последние и должны были бы показать: что «охранять природу», безусловно необходимо – только за счет средств самого природопользователя;

что в действующем законодательстве это так и прописано;

что дело только за неукоснительным исполнением закона, а, в случае необходимости, дать свои компетентные рекомендации по его пониманию и, главное, по правоприменению.

Думается, что можно отметить наличие в обществе проблемы, скажем так условно, ожидания чуда от реализации «экологической функции» государства, которая всем видится, главным образом, в необходимости увеличения продолжающегося бюджетного финансирования природоохранных мероприятий. Так считается и в юридической науке, и в обществе [19]. К сожалению, никто не хочет видеть иные реалии в стране и законодательстве, особенно те, кому это подобает, как говорится по должности. В числе «невидящих» и ученые, и депутаты, и аудиторы Счетной Палаты России, которые сетуют, что скудные средства на экологические цели выделяются не по утвержденным нормативам (дескать, мало). Может и, слава богу, что мало – ведь все равно бы их разворовали!

Однако не будем забывать, что правовой анализ следует проводить не только по состоянию действующего законодательства, но и с помощью теоретического инструментария. Например, понятий «правовое и социальное государство, естественные права человека» и иных. Это требование российского законодательства – ведь идеи указанных понятий уже нашли свое закрепление в ряде статей действующей Конституции России. С другой стороны, это является и актуальной практической проблемой, связанной с низкой эффективностью правового регулирования вообще, так как «причина малой пригодности теории для практики заключалась не в самой теории, а в том, что здесь было недостаточно теории» [20].

* * *

Наш анализ проведен под углом зрения соответствия законодательства российского государства («сущего», то есть что практически происходит») законодательству желаемого всеми нами демократического федеративного правового и социального государства, соответственно ст. 1 и 7 Конституции России, («должному», то есть что нужно делать») [21]. Такой подход признан юридической наукой весьма актуальным – несмотря на то, что принципы демократического правового государства последовательно закреплены в Конституции, однако они являются скорее задачей, которую предстоит решить в ходе реформирования России, нежели свершившимся фактом [22].

В своем ответе на вопрос: «Что нам практически понимать под содержанием правового государства?», постараемся быть последовательно прагматичными. Это значит, что, несмотря на великое множество его определений, о которых еще Кант говорил уже не первый, за основу дальнейших сравнений возьмем то, которое ближе всего к людям, то есть каким-нибудь образом закрепленному в действующем законодательстве. В силу того, что как такового готового ответа нет, попробуем сами хоть как-то определиться. При этом последовательно обратимся к юридической литературе, к самой Конституции России и к ее научно-практическим комментариям. Последние, вроде бы, стоят ближе всего к россиянину, которому простое прочтение Конституции с ее разбросанными по тексту признаками содержания правового государства мало что дают. Однако и они могут повергнуть его в бесконечное уныние, в результате которого искомое понимание правового государства может показаться не иначе как мифом, придуманным самими юристами для самих себя [23].

Слава богу, что вышеуказанные сомнения обывателя, вызванные противоречивой научной позицией авторитетных ученых, были разрешены в действующем законодательстве, заметим еще задолго до выхода в свет тех научных трудов. В постановлении Пленума Верховного Суда России от 31 октября 1995 г. №8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» сказано, что «закрепленное в Конституции Российской Федерации положение о высшей юридической силе и прямом действии Конституции означает, что все конституционные нормы имеют верховенство над законами и подзаконными актами, в силу чего суды при разбирательстве конкретных судебных дел должны руководствоваться Конституцией Российской Федерации.

В целях единообразного применения судами конституционных норм при осуществлении правосудия Пленум Верховного Суда Российской Федерации дал следующие разъяснения:

1. В соответствии со ст. 18 Конституции Российской Федерации права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием.

2. Согласно ч. 1 ст. 15 Конституции Российской Федерации Конституция имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации. В соответствии с этим конституционным положением судам при рассмотрении дел следует оценивать содержание закона или иного нормативного правового акта, регулирующего рассматриваемые судом правоотношения, и во всех необходимых случаях применять Конституцию Российской Федерации в качестве акта прямого действия.

Суд, разрешая дело, применяет непосредственно Конституцию, в частности: а) когда закрепленные нормой Конституции положения, исходя из ее смысла, не требуют дополнительной регламентации и не содержат указания на возможность ее применения при условии принятия федерального закона, регулирующего права, свободы, обязанности человека и гражданина и другие положения; и т.д.».

В сказанном постановлении Верховного Суда России, представляется, найдена правильная линия в разрешении коллизий многих авторитетных мнений, дескать, норма Конституции России о правах человека – есть красивая декларация. Наверное, стоит вспомнить Канта, который отмечал как типичную судейскую ошибку смешение природы прав – думается, что естественные права требуют своего метода реализации, который не может быть уложен в «прокрустово ложе» метода реализации так называемых субъективных прав, в котором, как говорится, «нет закона – нет самой реализации провозглашенных прав». Однако принципы естественного права уже могут быть реализованы в частном праве, которое уже получило свое законодательное закрепление в нормах Гражданского кодекса России. Значит, никаких оснований для отрицания права на реализацию естественных прав россиян, уже закрепленных в Конституции России – нет!

Следовательно, лучше будет если обратить внимание на то позитивное, что может помочь обывателю поверить в реальность его трудного пути к правовому государству. Это то, прежде всего, гегелевская мысль, что «люди уверены в том, что государство должно существовать и что только в нем может осуществляться особенный интерес, но привычка скрывает от нас то, на чем зиждется все наше существование. Когда человек в ночное время спокойно выходит на улицу, ему не приходит в голову, что все могло бы быть иначе, ибо эта привычка к безопасности стала его второй натурой и никто не думает о том, что это лишь результат действий особых учреждений. Представление часто мнит, что государство держится на силе, но на самом деле основой этого является только чувство необходимости порядка, которым обладают все» [24].

Думается, что люди с давних времен неравнодушны к идее правового государства, в котором могли быть реально осуществлены их права, прежде всего, естественные (неотчуждаемые). Данные права могут быть реализованы в условиях: признания и соблюдения неотчуждаемых прав человека; верховенства права и правовых законов; надлежащей правовой организации самой системы государственной власти. Значит, правовое государство есть правовая форма организации и деятельности публичной власти в ее взаимоотношениях с индивидами как субъектами права, носителями прав и свобод человека и гражданина. При этом, правовое государство не самоцель, а социально-исторически обусловленные формы выражения, организации, упорядочения и защиты прав и свобод человека и гражданина в общественных отношениях людей. Содержание и характер этой (выражаемой в праве) свободы, ее широта и объем – словом, ее количество и качество определяются достигнутым уровнем развития общества. Свобода относительна в смысле ее фактической незавершенности, исторического изменения и развития содержания, но она абсолютна как высшая ценность и принцип и поэтому может служить критерием человеческого прогресса.

Будем условно считать, что с включением в Конституцию России тезисов о правовом государстве и естественных правах человека ответ на принципиальный для юридической практики вопрос о естественно-правовой природе самых прав человека в разных источниках сегодня не может быть решен неодинаково. Более того, будем также говорить о конституционной концепции естественных прав человека, что означает – без свободных и равных индивидов (как лиц), без их прав невозможно и само право как необходимая форма свободы. Из чего следует, что право, согласно конституционной концепции правопонимания, – это не только позитивное право, но и естественное право и, прежде всего, прирожденные и неотчуждаемые основные права и свободы человека. Именно соответствие (или несоответствие) этим правам и свободам человека как раз и определяет правовой (или неправовой) характер всех нормативных правовых актов государства (всего действующего законодательства) [25].

В условиях, когда содержание права должно быть «конкретно-историчным», именно деятельность по соизмерению закона требованиям Конституции, вернее, ее правовым принципам и будет последовательным движением к праву. Но и для указанного, желаемого движения есть свой критерий. Представляется, что это нормы и принципы международного права, провозглашенные в ст. 15 Конституции России составной частью российской правовой системы. И, в этой связи, весьма интересен подход Конституционного Суда России в понимании предела «неотчуждаемости» прав человека. В своем постановлении от 30 июля 2001 г. №13-П по делу «О проверке конституционности положений подпункта 7 пункта 1 статьи 7, пункта 1 статьи 77 и пункта 1 статьи 81 Федерального Закона «Об исполнительном производстве» в связи с запросами Арбитражного Суда Воронежской области, Арбитражного Суда Саратовской области и жалобой ОАО «Разрез «Изыхский» этот суд высказался, что право частной собственности и свобода предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности, не являясь абсолютными, могут быть ограничены законом. При этом как сама возможность ограничений, так и их характер определяются законодателем не произвольно, а в соответствии с Конституцией России, закрепляющей в ч. 3 ст. 55, что права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства». Словом, и у естественных прав должен быть свой предел, за которым они должны чему-то подчиняться.

Однако обозначить следующее: если рассматривать Конституцию России как заглавный акт российской правовой системы, то есть в качестве нормативного правового акта, то следует исходить из того, что упомянутые права человека, например в ее ст. 2, есть не что иное, как права человека как такого субъекта права как «лицо». Именно такое понимание статуса человека следует также из смысла и буквального текста ч. 3 ст. 17 Конституции России, что «осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц». Значит, речь в Конституции может идти лишь о формальном равенстве «лиц», но никак не так называемых личностей. Думается, что, в соответствии со ст. 13 Конституции России, признающей идеологическое многообразие, на статус «личности» с равным успехом могли бы быть, так сказать, номинированы: от последователей большевиков – А, от последователей национал-социалистов – Б, от последователей либералов – другой Б. Риторический вопрос: «Можно ли ждать социального мира в идеологически-плюралистичном обществе когда «личность» пытаются сделать субъектом права»?

Напомним, что «личность – человеческий индивид в аспекте его социальных качеств, то есть взглядов, способностей, потребностей, интересов, идей, ценностей, моральных убеждений» [26]. Маркс писал, что «…сущность «особой личности» составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество…» [27]. Значит, можно думать, что право, в котором субъектом является «лицо», не одно и тоже, что право, в котором субъект «личность»? Значит, если, к примеру, тот же суд будет рассматривать спор с позиции «у какой же личности больше прав» (субъективных прав), то, может быть, он будет отражать таким образом не что иное, как сущность общества в «естественном состоянии»?

Вопрос далеко не простой, так как в юридической литературе много говорится, что «основными субъектами являются «человек», «гражданин», которым принадлежит подавляющее число конституционных прав и обязанностей. В конституционном праве многих зарубежных стран «человек» трактуется как воплощение естественных и неотчуждаемых физических и духовных ценностей. С такой точки зрения человек предстает в качестве универсального и первостепенного субъекта тех конституционных прав и обязанностей, которые закрепляют и выражают подобные ценности. Наличие в конституциях данного субъекта свидетельствует о демократической и гуманистической направленности государства и его законодательства» [28]. При этом, получается, что такая конституция есть конституция именно либерального государства, так как основной ценностью либерализма (от французского «либертэ» – свобода) является «личность», которая есть высшая ценность.

Напомним, что «правовое равенство» – это равенство людей как «лиц», например, в римском частном праве таковым считался всякий правоспособный, всякий, кому закон разрешал обладать собственностью, вступать в договорные отношения с другими лицами, с тем чтобы приобретать права и за это обязываться к известным действиям. Таким образом конструируется понятие «субъекта права» [29]. Другими словами, место конкретного человека занимает просто «собственник», просто «товаровладелец», абстрактное лицо, выступающее как одна из сторон правоотношения[30]. Кстати, на особенность метода естественного правового учения – доказывать буквально все, и не доказывать ничего, уже обращалось внимание в научной юридической литературе [31].

Однако, возвращаясь к повествованию, нельзя не сказать, что обратно пропорциональная зависимость права с обязанностью (мало прав у россиян – много обязанностей у государства) делает при таком подходе необходимым все большую заботу государства о реализации прав россиян (на что сил и средств, а, главное, желания у должностных лиц органов государства, как правило, не остается). Может не стоит изобретать свое понимание государственности, а принять за основу практической деятельности государства концепцию этатизма в гегелевском понимании, когда в государстве обеспечиваются естественные права человека как «лица», при этом каждый занят своим, только ему присущим, делом: так называемое гражданское общество (через частное право) занимается защитой собственности и осуществлением правосудия, а государство (посредством публичного права) обеспечивает их нормальное функционирование [32].

Может быть, имеет смысл сделать в этом месте некое пояснение, что, казалось бы, абстрактные предыдущие рассуждения о «правовом государстве, об естественных правах» и прочем – не есть свидетельство отвлеченности повествования. Более того, это не уход от предмета настоящего научного исследования. Думается, что основанием иного мнения может быть только невнимательное прочтение основной идеи работы, которая состоит в том, что главное в ней – это предложение метода или, другими словами, наиболее эффективного способа разрешения современных проблем государства (и права). Буквально в двух словах, если говорится о правовом государстве, то это, кроме верховенства принципа формального равенства лиц в правоотношениях, означает, что естественные права человека имеют право «на жизнь». Далее, если они имеют «место быть», то это означает одно – и сам человек имеет право на свою «публичную правоспособность» (у каждой доктрины – свой метод наиболее эффективной ее реализации)!

В методологическом смысле интересно одно решение Европейского Суда по правам человека (по делу «Голдер против Соединенного Королевства» от 21 февраля 1975 г.), смысл которого в том, что если даже сами законы соответствуют правовым нормам, а вот правосудие не доступно народу, то это все равно нарушает принцип верховенства права, одного из основных принципов правового государства.

Но, представляется, что будет все же уместно до конца высказаться, чтобы более не повторяться по этому вопросу. Думается, что признание многих общественных отношений, в том числе и в сфере природопользования, частноправовыми (имущественными) может реально означать, что отныне защита этих прав в правовом государстве будет более эффективно осуществляться в суде по частным искам людей о возмещении конкретного имущественного вреда (в понимании ст. 15 Гражданского кодекса России – убытки), заметим, конкретным лицом – тем же природопользователем. В каком-то смысле, европейское право идет по этому пути. В европейском праве, из решения Европейского Суда по правам человека по делу «Пауэлл и Рейнер против Соединенного Королевства» от 21 февраля 1990 г., видно, что только после частных компенсаций за нарушенные права может идти речь о «справедливом равновесии между конкурирующими интересами личности и интересами общества в целом» [33].

Без всякого сомнения, это будет полезно при понимании природы организации государства, так как следует отметить, что конъюнктурное и не очень вдумчивое, когда, как говорится, «за деревьями не видят леса», отнесение прав человека к разряду естественных, как будет показано далее, еще не стало содержанием законодательства и деятельности российского государства. Хотя, в широко цитируемых в юридической литературе в качестве непререкаемых юридических источников, к примеру, в знаменитой Декларации прав человека и гражданина 1789 г., которая провозгласила свободу и равенство, говорится, что «забвение прав человека и пренебрежение к ним являются единственными причинами общественных бедствий» [34] (в этом Декларация 1789 г. не одинока – Декларация независимости Соединенных Штатов Америки от 4 июля 1776 г. высказалась в том же духе [35]).

Следовательно, правовое государство – пусть и идеал, но реальный, что означает, качественное состояние правового государства не является чем-то принципиально недостижимым. Однако достижение его требует совместных усилий и государства, и общества, отдельных россиян.

Может быть, уже сейчас будет уместной небольшая реплика, что если в науке о государстве и праве сегодня видится важнейшей задачей реализация идей правового государства, то его достижение требует своего метода (в так называемом априорном познании права, которое и является своеобразной предтечей этого феномена, именно методу отводится решающая роль: «…наш долг здесь – поступать в соответствии с идеей этой цели, если даже нет ни малейшей теоретической вероятности того, что цель эта будет достигнута» [36]). Достижение этого качественно иного, именно «правового состояния» требует, прежде всего, реальности защиты прав россиян как отдельных лиц, так и в тесной взаимосвязи с публичными интересами, что предполагает разработку вопросов правовой процедуры.

Отмеченная конституционная концепция естественных прав, несмотря на ее недопонимание и властью, и наукой, уже имеет свое продолжение в действующем российском законодательстве. Отмеченные ранее «свобода и равенство» субъектов в правоотношениях, в том числе и с государством, закреплены в действующем законодательстве. В Гражданском кодексе России, в ч. 1 ст. 1 сказано, что «гражданское законодательство основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения нарушенных прав, их судебной защиты».

Далее, в ч. 1 ст. 2 – «гражданское законодательство регулирует отношения, основанные на равенстве, автономии воли и имущественной самостоятельности их участников». Нельзя не сказать и о том, что в ст. 12 речь идет о «самозащите права» [37].

Следовательно, имеет место тот же феномен, когда «идеальное становится реальным». Хоть и попала случайно в Конституцию России идея естественных прав [38], будучи закрепленной в ряде ее статей стала, хоть и оспариваемой, но конституционной концепцией, которая дала затем свои всходы в законодательстве. Если же указанная конституционная концепция еще только дает свои всходы в законодательстве, то советское наследие, о чем еще будет говориться, своими корнями прочно в нем закрепилось, и, заметим, при этом с ним не считаются.

* * *

Естественно, что в практике российского государства и права осталось некое «советское наследие». Думается, что отрицать иное – наличие советского влияния на тоже законодательство, будет не совсем верно. То, что своими корнями прочно закрепилось, требует соответствующего к себе отношения – с ним необходимо считаться (более того, надо применять к месту). Данный феномен обозначим условно – постсоветское содержание российского государства и права. Отметим по поводу употребления в настоящей работе словосочетания «постсоветское» для государства и права, что это не столько желание быть оригинальным, ведь в юридической науке уже складывается термин «постсоциалистический строй» как форма постсоветского государства [39], сколько определенная позиция автора. Следует сказать, что в основе такой позиции лежит: во-первых, формой государства, чья деятельность сделала указанную действительность «такой ужасной», были Советы депутатов разных уровней, содержанием деятельности которых было, не что иное, как осуществление диктатуры пролетариата, со всеми вытекающими отсюда для человека (как формально равного лица), неблагоприятными последствиями. Отмечая научный характер программы построения коммунизма, говорилось, что «Советская власть осуществляет диктатуру пролетариата»; что «в соответствии с Конституцией РСФСР 1918 г., основная задача заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти…» [40].

Во-вторых, говорить об имевшей место в советской России действительности как о «практике социализма» представляется спорным, так как сама КПСС заявила об этом на XIX Всесоюзной конференции в 1988 г., что считает делом принципиальной важности формирование социалистического правового государства как полностью соответствующей социализму формы организации политической власти [41]. Следовательно, правомерно сомнение – а был ли в СССР социализм вообще?

Думается, что нет. По крайней мере, с точки зрения Канта, который практикой считал не всякое действование, а лишь такое осуществление цели, какое мыслится как следование определенным, представленным в общем виде принципам деятельности. Теория же – это совокупность правил, когда они мыслятся как принципы в некоторой всеобщности, и которые необходимо имеют влияние на их применение [42].

Значит, утверждение, что советское государство – государство диктатуры пролетариата, проводило в жизнь научную теорию социализма (думается, что ее суть в словах – «каждому по труду»), равно как и то, что не имевшая к социализму отношение советская действительность полностью дискредитировала научную теорию, столь привлекательную для человечества, будет обоснованно спорным. Если социализма в советской России, в том виде как он задумывался в теории, не было, то и не говорить о современной России как о постсоциалистическом обществе – позволительно. Тем более, что воплощение в жизнь идей теории социализма может быть совершенно иной (например, так называемый шведский социализм, иные социальные государства, которые пусть и реформированные капиталистические государства, но с весомым социальным содержанием).

Думается, что была весьма близка (и очень короткое время!) к социалистическому содержанию и советская российская действительность, когда начала проявляться инициатива трудящихся масс в условиях арендных отношений конца 80-х, начала 90-х гг. прошлого века (и легального проявления частной собственности от пользования общенародным достоянием), о чем говорит сам автор термина «постсоциалистическое».

Именно советское прошлое российского государства и законодательства, по которому по прежнему лишенный собственности и реальных прав российский народ может получить достойное «человека разумного» существование только от государства, делает сегодняшнее, олигархическое по своему содержанию, государство в России – постсоветским (но никак не по хронологии). Думается, что постсоветское государство означает: «необходимо социальное», в том числе и в силу патерналистской советской предыстории и расхищением общенародного достояния, когда экономическую конструкцию социального государства насильно разрушили «прихватизацией». Следовательно, в силу радикального изменения содержания современных общественных отношений, вызванного закреплением в Конституции России права частной собственности (ее ст. 8 и далее), обостряется вопрос необходимости отнесения социального аспекта отношений природопользования к числу общественных отношений, являющихся предметом российского конституционного права. Почему?

Природные объекты одновременно являются основой жизни и деятельности всех народов России (неким общим достоянием) и, одновременно, естественными средствами производства (предметами труда). В отношениях пользования природными объектами следует видеть главное. Это то, что прибавочный продукт в общественном производстве создается посредством уничтожения части общего достояния – природных объектов (их ресурсов) и самой среды жизни россиян, а затем частным образом присваивается.

При этом социальная поддержка населения по всем направлениям со стороны российского государства сокращается. Вспомним, например, сокращение размеров государственной медицины, образования, физкультурно-массовой и спортивной работы, а также пресловутую жилищно-коммунальную реформу. В этой связи весьма трудно согласиться с мнением действительного члена РАН Р.И. Нигматулина, который считает, что страна не имеет стратегии социально-экономического развития, публично принятой к исполнению государственной властью. Думается, что она есть, только она – антисоциальная, о чем, понятно, вслух не говорят.

Как следствие, катастрофичное сокращение уровня доходов россиян (по официальной статистике в 1996 г. в России было 30,2 млн. человек, а это 20% ее населения, которые имели доходы в размере прожиточного минимума в среднем на душу населения). По данным Госкомстата России, в 3 квартале 2001 г. уже 27,2% россиян имели доходы ниже указанного уровня, который сам по себе недопустимо низкий [43].

В России кроме традиционно социально уязвимых групп (дети, инвалиды, пенсионеры, одинокие матери) в категорию «бедных» попали новые большие группы работающих граждан, которые своим трудом должны и способны самостоятельно обеспечить необходимый уровень благосостояния. К примеру, работники бюджетной сферы, в том числе сами госчиновники, а, главное, ученые юристы, чья позиция относительно содержания социального государства не может не удивлять.

Другой уродливой неправовой формой является то, что уровень жизни россиян в разных субъектах России разительно отличается и зависит, в основном, от степени приближенности к сырьевым запасам.

Дополнительно к этому, природопользователь, как говорится, «снимает шкуру» с россиян и во второй раз, когда в целях своей экономии отходы производства сбрасывает в окружающую среду, в результате чего загрязняется окружающая среда [44], в условиях которой проживает большинство населения страны. В этих условиях уже обделенное российское население не может позволить себе и ряд профилактических мер, включая полноценное питание, что, как уже указывалось, ведет к сокращению средней продолжительности жизни населения в стране.

Думается, не будет большим преувеличением и следующее. Когда слышим «принципиальные и бескомпромиссные» требования так называемой зеленой общественности, ряда депутатов разного уровня о направлении средств и без того скудного бюджета на природоохранные цели, постоянно высказываемые ими на страницах СМИ – это не что иное, как снятие все той же «шкуры» с россиян уже в третий раз. Почему?

Да потому, что выполнение природоохранных мероприятий это наипервейшая обязанность природопользователя и условие выдачи самой лицензии (разрешения) на пользование природными объектами. В п. 4 ст. 16 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» недвусмысленно говорится, что «внесение платы, определенной пункте 1 настоящей статьи, не освобождает субъектов хозяйственной и иной деятельности от выполнения мероприятий по охране окружающей среды и возмещения вреда окружающей среде». Может был прав Адам Смит, который говорил, что великие народы беднеют в результате расточительности и неблагоразумия государственной власти?

Одним из правовых способов, которые могли бы сгладить острое противоречие современного общественного развития, вызываемого неправовым характером частного присвоения прибавочного продукта, полученного от уничтожения части достояния народов России, могло быть закрепление в составе предмета конституционного права постсоветского государства социальных аспектов отношений природопользования. Сказанное о необходимости закрепления в конституционном праве социального аспекта отношений природопользования имеет ту нагрузку, о которой говорится в юридической литературе, что особенность основ конституционного строя состоит в том, что они составляют первичную нормативную базу для остальных положений Конституции, всей системы действующего законодательства и иных нормативно-правовых актов России [45].

Практическое значение сказанного для правосознания россиян трудно переоценить. Представляется, что если бы в Конституции России было без обиняков записано, что россияне гарантированно обеспечиваются достойным уровнем жизни за счет использования принадлежащих им природных богатств (повторено то, что уже сформулировано ООН в международных нормативных правовых актах о неотчуждаемых правах человека – в ст. 25 Всеобщей Декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. и в «Декларации о праве на развитие» от 4 декабря 1984 г.);

что наличие института частной собственности в современных отношениях природопользования необходимо предполагает защиту общества от произвола природопользователя (записать, что государство не имеет финансового отношения к пресловутой «охране природы» и однозначно признать в качестве имущественных (частных) права людей, которые могут ими самими защищаться в судах), то и обманывать их, в том числе и невольно, было бы гораздо труднее.

По крайней мере, часть «по списочных» депутатов, которые были привлечены властью и «собственностью» к законотворчеству как «приятному во всех отношениях» занятию, могли бы осознать: во-первых, что стали марионетками в чьих-то нечистых руках, когда принимают неправовые законы, то есть которые противоречат нормам Конституции России о человеке как цели правового и социального государства;

во-вторых, что юридическая природа «неправа в виде обмана необходимо требует наказания», так как речь идет о нарушении права [46]. Слава богу, что автору не надо следом повторять продолжение гегелевской мысли, что «подлинное неправо есть преступление», так как те, кто «обрядил неправду в красивые одежды», знают об этом.

Однако есть один неприятный момент – сама юридическая наука оказалась не совсем готова к этому. Еще раз, чтобы и сами россияне солидаризировались с настойчивым требованием закрепления в конституционном праве социального аспекта отношений природопользования, скажем, что это все обуславливается еще и тем, что, как отмечается в юридической литературе, «под видом определения предмета науки конституционного права дается перечисление разделов, макротем и микропроблем этой науки, но это не может заменить определение предмета науки, призванного отразить ее сущность» [47]. Именно так без обиняков – нет предмета у важнейшей отрасли права, что иначе как нонсенсом для условий переломного момента российской государственности (от советской системы к капитализму), не назвать нельзя. Имеющиеся множественные мнения на сей счет, как отмечается в юридической литературе, не могут закрыть проблему [48]. Видимо, усилия ученых юристов могли бы дать весомый для россиян практический результат в случае их, так сказать, «скоординированности» в понимании необходимых реалий российского государства: как правового и социального, пришедшего на смену советскому государству.

Следовательно, Конституция России, как демократического федеративного правового и социального государства, однозначно говорит о том, что государство должно реально обеспечить своим гражданам не просто пресловутый прожиточный минимум, рассчитанный на низшем физиологическом уровне человека как биологического существа, а жизненный уровень достойный «человека разумного». Напомним, что это «жизненный уровень, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и благосостояния его самого и его семьи», в соответствии со ст. 25 Всеобщей Декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. Заметим, формально равный во всех субъектах России (в виде так называемого бюджета реального прожиточного минимума?). И все это на основе такого природопользования, при котором в частном порядке может быть присвоена только созданная трудом часть прибавочного продукта, а так называемая природная рента [49] должна возвращаться обществу на социальные нужды россиян посредством исполнения государством своей социальной функции. Ничего нового нет, давняя российская идея «социализации земли» также исходит из этого [50].

Вот и получается из проведенного экспресс-анализа, что постсоветское государство является «необходимо социальным» государством по следующим основаниям: во-первых, лишенный собственности и прав российский народ может получить реальное существование достойное «человека разумного», как и прежде, только от государства;

во-вторых, отмеченная патерналистская предыстория, как обратная сторона собственности всех на весь национальный доход, основывалась на таких принципиальных моментах как государственная собственность, в том числе и на природные объекты, а основным правом природопользователя было право пользования природными объектами.

Вопрос о содержании социальной функции государства не столько сложный, сколько политизированный, в том числе и официальной юридической наукой. Может быть, забвение понимания права как нормативной идеологии [51], а в нашем случае, простой гражданственности, содержат в себе симптомы указанного?

Если в научно-практическом комментарии к ст. 7 Конституции России «Россия – социальное государство», который практикой называть должен не всякое действование, а только в свете требований правовой нормы, отмечает, что в стране в 1996 г. имели заработок ниже прожиточного минимума 17,4 млн. человек (25% работающих), то непонятна позиция, что «…для уяснения природы социального государства необходимо иметь в виду следующее. Его обязанность оказывать социальные услуги населению не означает замену государственным попечительством экономической свободы и активности, предпринимательской инициативы членов общества. Имеется в виду не опека над гражданами, а создание благоприятных правовых и организационных возможностей, чтобы граждане собственными усилиями достигали материального достатка для себя и своей семьи» [52]. Почти, что по Канту – если власть издает законы, направленные на счастье (обеспеченность граждан), то это не истинная цель государства [53]. Однако не будем повторять, что все россияне, которых уже обокрали при проведении «прихватизации», поголовно не могут быть предпринимателями (равно как и учеными – это дар божий);

не будем говорить, что у постсоветской России своя «необходимо социальная» специфика, о чем, кстати, уже много лет говорится [54];

не будем также говорить, что тот же самый Кант добавлял, что «без обеспеченности народа государство не обладало бы достаточными силами, чтобы сохранить себя как общность» [55];

что и Гегель также определял социальным (совершенным) государство, в котором индивиду приходится для себя делать меньше, согласно своему особенному мнению по сравнению с тем, что выполняется путем всеобщих мероприятий [56], а просто скажем, что, начиная с 1994 г., почти ежегодно в своих «посланиях-обещаниях» народу Президент России (как гарант прав и свобод человека) подслащивал горькую пилюлю отсутствия социальной политики государства многочисленными юридическими обещаниями: в 1994 г. в послании Президента России ее Федеральному Собранию от 24 февраля 1994 г. «Об укреплении российского государства» в качестве приоритета правовой реформы была названа необходимость (как пожелание Федеральному Собранию) принять федеральный закон о прожиточном минимуме. Последний был принят 24 октября 1997г. №134-ФЗ «О прожиточном минимуме в Российской Федерации» и вступил в действие с 1 января 1998 г., о чем было доложено в послании Президента России ее Федеральному Собранию от 17 февраля 1998 г. под названием «Общими силами – к подъему России». В 2001 г., как говорилось, задача дня была: «Добиться, чтобы пенсия превзошла прожиточный минимум»!?

Судя по темпам, которые закладывают в законы о бюджете, данная задача будет актуальной еще много лет. Судите сами, в Федеральном Законе от 27 декабря 2000 г. №150-ФЗ «О федеральном бюджете на 2001 г.» в ст. 73 сказано, что «в целях реализации пункта 2 статьи 5 Федерального закона от 24 октября 1997 г. №134-ФЗ «О прожиточном минимуме в Российской Федерации» установить на 2001 г. минимальное среднегодовое соотношение: минимального размера оплаты труда к величине прожиточного минимума трудоспособного населения – 16,7%; а минимального размера пенсии по старости к величине прожиточного минимума пенсионера – 16,8%» (в послании Президента России ее Федеральному Собранию от 18 апреля 2002 г. было отмечено, что «…год назад мы ставили скромную, но чрезвычайно важную задачу – добиться, чтобы средняя пенсия в стране превзошла, наконец, прожиточный минимум пенсионера. Сегодня, можно сказать, эта задача решена»).

А в ст. 100 Федерального Закона от 30 декабря 2001 г. №194-ФЗ «О федеральном бюджете на 2002 г.» говорится, что «в целях реализации пункта 2 статьи 5 Федерального закона от 24 октября 1997 г. №134-ФЗ «О прожиточном минимуме в Российской Федерации» установить на 2002 г. минимальное среднегодовое соотношение между минимальным размером оплаты труда и величиной прожиточного минимума трудоспособного населения в объеме 24,4%». Значит, при ежегодном росте в 7% и получается 10-15 лет мучительного и унизительного для достоинства «человека разумного» ожидания.

Еще раз: по Конституции России, которая есть Конституция правового и социального государства, россиянин должен жить в условиях, обеспечивающих его достойную жизнь и свободное развитие (ч. 1 ст. 7 Конституции). Эти условия должны быть обеспечены как минимальной зарплатой, так и государственной поддержкой (ч. 2 той же ст. 7). Думается, что в общем итоге, не менее, чем реальный и достойный прожиточный минимум. Чтобы не отвлекаться от правовых аспектов природопользования, нарочито не рассматриваем вопрос: «Почему же в России не соблюдаются требования законодательства о соответствии минимальной зарплаты так называемому прожиточному минимуму?». Однако в условиях современного социума, если государство не в состоянии обеспечить выполнение кем-то своих обязанностей, то это может лишь означать, что оно должно взять на себя их исполнение. Но оно никак, думается, не может предать их забвению. Это было бы, даже не профанацией государства как высшего общецивилизационного института (как общество в «правовом состоянии»), а настоящим обрушением достигнутого уровня общественного развития (к обществу в его «естественном состоянии», в котором каждый за себя?).

Образно говоря, если одно из слагаемых равно нулю, а требование обеспечить нужный результат, заданный правовыми требованиями Конституции России, остается, то это означает только одно – что именно государственная поддержка призвана восполнить недостающую разницу, чтобы, в итоге, россиянин имел достойный уровень жизни, в соответствии со ст. 25 Всеобщей Декларации прав человека от 10 декабря 1948 г.

Кстати, указанная «необходимая социальность» постсоветского государства была бы некой страховкой его эволюционного развития (о чем постоянно заклинает власть). Логическая схема развития и разрешения социальных проблем, думается, что развивается по типу: «да – нет». Столкнувшись об искусственную преграду, к примеру, в виде неправового отрицания «собственностью вкупе с олигархическим государством» прав россиян на достойную жизнь от использования природных объектов в интересах всего общества (как путь «нет»), социальное негодование потекло, заметим, посредством самого государства в иную сторону (по пути «да») – к антисоциальным проявлениям: к люмпенизации общества, к росту экстремизма, к погромам, к коррупции. По сообщению действительного члена РАН Р.И. Нигматулина, если так называемый децильный коэффициент фондов (соотношение доходов 10% самых богатых и самых бедных слоев населения, который по данным Госкомстата России в 2000 г. составлял 13,8; и продолжает расти – в первом полугодии 2001 г. уже составлял 14), превышает 8, то это считается социально опасным явлением [57], что, в последствии, необходимо объективно вызывает к жизни указанные экстремистские проявления.

Если в юридической науке говорится, что «природа конституционного права состоит в социальном плюрализме, который есть антипод классового понимания сущности государства и права»; если «государство представляет собой своеобразный общественный договор между людьми»; если «конституционному праву необходимо установить рамки конституционной законности, в пределах которых люди, социальные слои и группы сами бы определяли свое поведение и самостоятельно реализовали бы права» [58], то почему государство, ради своего же самосохранения не делает этого. Неужели в стране, как говорил Энгельс, уже действительно правит «собственность»?

Предположив, что это не так, путем дальнейших логических и юридических приемов, посмотрим на возможное развитие проблемы: во-первых, отметим сразу неразрывную связь функций государства с его сущностью. Если, пропуская все этапы рассуждений, в государстве реально защищаются лишь право частной собственности (частного пользования природными объектами) и не защищены другие права людей, то государство есть несоциальное и…

Во-вторых, если в стране в 2001 г., по словам Президента России, «40 млн. людей были измучены борьбой с бедностью», то «там, где миллионы начинается серьезная политика» [59]. А «политика есть участие в делах государства, направление государства, определение форм, задач, содержание деятельности государства» [60].

В-третьих, если государство несоциальное на практике, если посредством пресловутого парламентаризма, находящегося в услужении у собственности («выделившиеся к настоящему времени основные социальные силы уже имеют и свое социально-политическое представительство, и свое лобби. Наиболее влиятельные объединения – предпринимателей, промышленников, банкиров, отдельные крупные промышленно-финансовые и банковские группировки располагают большими и разнообразными возможностями для прямого и косвенного влияния на политическую и социально-экономическую ситуацию в стране. Они вкладывают значительные суммы в финансирование избирательных кампаний, рассчитывая на открытое политическое представительство своих интересов») [61], и люди ничего поделать не могут в изменении политики государства, то они задают себе традиционный в России вопрос: «Кто виноват?» и «Что делать?»

Затем – «современные буржуазные отношения собственности «поддерживаются» государственной властью, которую буржуазия организовала для защиты своих отношений собственности» [62]. Сегодня в юридической литературе отмечается [63], что по результатам опроса: «В чьих интересах принимаются законы в России?», – процентное соотношение высказанных мнений далеко от идеального. Люди считают, что решения принимаются в интересах: богатых людей – 20,7%; новой номенклатуры – 31,4%; мафиозных групп – 20,5%; всего народа – 2,9%. Какие тут могут быть комментарии?

И, далее, «одного познания, даже если оно идет дальше и глубже познания буржуазной политической экономии, недостаточно для того, чтобы подчинить общественные силы господству общества. Для этого необходимо прежде всего общественное действие» [64]. «Действие» же ищет выхода. Помимо нашумевших погромов в гор. Москве у метро «Царицыно» в 2001 г., скажем, что вся Москва находилась в каком-то заторможенном состоянии в ожидании проявлений неонацистского(?) экстремизма приуроченного к 20 апреля 2002 г. в гор. Москве.

Какое может иметь отношение эта основная идея марксизма (от созерцания к обобщению, от обобщения к практике) к сегодняшним россиянам? Самое прямое – сегодня большинство россиян стали в полном смысле слова «пролетариями», которыми «в Риме становились неимущие граждане, у которых ничего нет, кроме proles (потомства), которые живут на помощь от государства в виде бесплатной раздачи хлеба или на подачки от богачей, которым пролетарии продавали свой голос на выборах» [65]. Как известно, идеология пролетариев, в лучшем случае, марксизм.

Наш акцент на социальной составляющей отношений природопользования в вопросе о современном содержании функции российского государства как правового и социального государства, как совпадает, так и несколько отличаются от имеющихся подходов в юридической литературе. Совпадает, что «тревожно, что под сокращение социальных обязанностей в государстве подводится «теоретическая база», что идет вразрез с практикой передовых западных государств, где господство права утверждалось одновременно и параллельно с совершенствованием демократии и расширением социальных функций государства» [66].

И, отличается – однако, оппонируя в указанных моментах с известным теоретиком государства и права, хотелось бы отметить, что более всего следует пропагандировать его научные работы, в которых он настраивает человека не искать виновных в недостатках окружающей «социальной реальности где-то на стороне (чур не я)», а быть «сопричастными и лично ответственными за нее» [67]. Различия, думается, обусловлены разным углом зрения. Одни – с высот, как говорится, «чистого правоучения», наш же удел – на конкретном юридическом материале. Анализ последнего не дает никаких оснований согласиться, что она основывается только на самообязывании государства (обязанности государства определяются его аппаратом и выполняются по «возможности»);

что социальная деятельность государства в рассматриваемой нами сфере имеет внеправовой характер и не может быть справедливой.

Право на достойный уровень жизни россиян от выгодоприобретения от развития, то есть от получения через государство благ от уничтожения природных богатств России – это как отправная точка, уже отталкиваясь от которой можно вести речь о таком аспекте принципа правового государства – принципа формального равенства лиц, как «возможность иметь частную собственность». Получше понять последнее видится возможным через кантовское понимание «самостоятельности» как аспекта правового состояния, наряду со «свободой и равенством». В этой связи, «собственность» видится не более, чем некая сторона «самостоятельности». Думается, что правовое же состояние, в целом, выводится из смысла «первоначального договора», по которому никто себе самому не может причинить несправедливость [68]. Следовательно, автор видит правомерными высказываемые им мнения о том, что право россиян на достойную жизнь в государстве от перераспределения так называемого выгодоприобретения от развития, как говорится, не из серии о «фактическом равенстве – сути неправового государства».

Может быть, если пересмотреть, в свете ст. 8, 9 и 36 Конституции России, даваемое уважаемыми учеными определение социального государства, в котором «осуществляется деятельность по перераспределению имеющихся в обществе совокупности материальных благ»;

если рассматривать природные объекты как источник богатств, сособственниками которых де-юре являются все россияне – «выгодоприобретатели развития», в соответствии с Декларацией ООН от 4 декабря 1986г. «Декларация о праве на развитие» (в то же самое время использование этого «общего достояния» де-факто приносит им одни проблемы, в том числе и указанные как «экологические»);

если считать, что Конституция России 1993 г. определяет обязанности государства (как социального), в объеме определенном не менее, чем в ст. 25 Всеобщей Декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. (сегодня же уровень развития цивилизации делает «право на достойную жизнь» естественным правом человека – по мнению действительного члена РАН Р.И. Нигматулина, это норма ООН о размере минимальной часовой оплате труда – 3 доллара США в час, что равно 600 долларов в месяц, ниже которой считается в стране геноцид против народа [69]);

если вспомнить Маркса, что бюрократия (аппарат органов государства) считает самое себя конечной целью государства, что так как она делает свои «формальные» цели своим содержанием, то она всюду вступает в конфликт с «реальными» целями, что она вынуждена, поэтому выдавать формальное за содержание [70], то, может быть, и наша точка зрения найдет понимание.

Кстати, процитировав классиков относительно бюрократии, нельзя не сказать несколько слов и об «обязанностях государства, как их определяет его аппарат, которые выполняются по «возможности». Действительно, государство связано с его бюрократией более чем неразрывно, о чем они и говорят: «Функции и сферы деятельности государства связаны с индивидами (государство является действенным только через посредство индивидов)». Однако при этом они так же и не забывают нам добавить: «Но с индивидом в качестве государственного индивида… связаны с государственным качеством индивида. Сущность особой личности составляет ее социальное качество, что государственные функции – нечто иное, как способы существования и действий социальных качеств человека. Понятно, следовательно, что индивиды, поскольку они являются носителями государственных функций и властей, должны рассматриваться по своему социальному, а не по своему частному качеству» [71].

Если в государстве налицо антисоциальная неправовая политика, которую проводят «государственные индивиды», то представителями каких иных, чем большинство россиян, социальных слоев они являются (в чьих интересах они работают)? Не хотелось бы, чтобы юридическая наука, когда говорит, что правовое государство не может быть социальным, становилась выразителем интересов указанных иных, очень и очень узких слоев российского общества – сама ввязывалась в политику и вынуждала бы разглагольствовать на эту, скажем так, весьма спорную и «опасную» для ученого юриста, в настоящем докторанта, тему…

Не желая более вынужденно политиканствовать, тем более, что ответ на этот вопрос все знают, вернемся далее опять к классикам: «Бюрократия имеет в своем обладании государство: это есть ее частная собственность» [72]. Примерами этого могут служить наши сегодняшние реалии. В части того, что государственному аппарату отводится роль определять обязанности государства, можно лишь сообщить, что если чиновники-бизнес-элита определяют антисоциальную неправовую политику в государстве, то рангом помельче, например, чиновники из МПР России и Комитета Госдумы России по экологии разработали, согласно плана НИР МПР России в 2000 г. (за бюджетные деньги!), противозаконные, как будет показано, «нормативные документы» (это упомянутые далее по тексту «Методические указания по привлечению к административной ответственности за нарушение водного законодательства и законодательства о недрах Российской Федерации» МПР России»).

В нашей стране традиционно многое зависит от наличия (вернее, от отсутствия) высшей политической воли. Кроме отмеченных неправовых моментов можно отметить, что и юридическая мысль, будучи невостребованной в полной мере (например, много лет лежит «на полке» концепция цивилитарного права, обосновываемая и предложенная действительным членом РАН В.С. Нерсесянцем), находится в застое (а порой, и «толчет воду в ступе»). Даже такой оперативный юридический инструмент как толкование положений Конституции России эффективным образом не используется. Более того, в этих условиях при толковании порой и фактическую то сторону дела не видят. Когда в науке говорится об «имеющейся юридической воле законодателя», о праве на «свое видение интерпретатором конституционной нормы, устанавливающее государственную волю», которые порой ограничивают содержание прав человека (естественно-правовое), – и это все по отношению к статусу «принятой на всенародном референдуме» Конституции России 1993 г., становится неловко. Видимо не зря в истории права революционный народ уже требовал, чтобы «право толковать (хартии) должно принадлежать тому, кто даровал их» [73].

Затем, как-то «забывают» и о том, что само конституционное право постсоветской России формировалось при последовательном и непосредственном участии россиян. Они сначала добились в 1990 г. государственного суверенитета самой РСФСР, чтобы тем самым «обеспечить каждому человеку неотъемлемое право на достойную жизнь и свободное развитие», – именно так сказано в принятой 12 июня 1990 г. №22-1 Декларации «О государственном суверенитете РСФСР». Именно россияне защитили государственный суверенитет РСФСР в 1991 г. от притязаний ГКЧП, затем в 1993 г. на всенародном референдуме приняли(?) ее Конституцию. При этом они хотели одного – жить еще лучше, в свободном от тоталитаризма обществе. Значит, думать, что россияне желали лишить себя уже имевшихся социальных благ и гарантий, – как-то неловко, более того, абсурдно.

Конечно, можно и нужно сказать, что в советское время россияне также были обделены государством, но это было перераспределение средств сособственников национального дохода, так сказать «бремя собственности». За счет части заработной платы трудящихся формировались общественные фонды накопления и потребления, значительная часть которых шла на содержание жилищного фонда, здравоохранение, образование и т.д. – на социальные нужды россиян [74]. Имелся некий единый уровень социальных благ, при котором равенство членов советского общества, можно сказать, было, в основном, соблюдено.

Поэтому сказать, что все россияне поголовно желали «новенького», в виде ухудшения материальных условий своей жизни, тоже как-то неловко. Даже официальная юридическая наука отмечает, что «рассматривая действующую российскую Конституцию, нельзя обойти вниманием вопрос о ее принятии… итоги референдума вызвали неоднозначную оценку, и в частности из-за несоответствия его проведения процедуре, установленной Законом РСФСР от 16 октября 1990 г. №241-1 «О референдуме в РСФСР», согласно которому для внесения изменений в Конституцию необходимо было получить абсолютное большинство голосов избирателей…» [75].

Из всего этого вынужденного многословия представляется, что объектом правовой охраны российского правового и «необходимо социального» государства являются права человека, так как вся суть права для человека как раз и состоит в том, что именно в реализации своих прав он находит его ценность как социального регулятора.

* * *

Права человека в сфере природопользования могут быть определены в качестве естественных (неотчуждаемых). Под естественными правами россиян на природопользование понимаются права россиян: на выгодоприобретение от развития, на благоприятную окружающую среду и на частнопредпринимательскую деятельность посредством принадлежащих всем природных объектов. В юридической же науке под термином, например, «право на благоприятную окружающую среду», зачастую, понимается разное юридическое содержание (от субъективного до естественного права человека). Как нам быть? Думается, что стоит обратить свое внимание на то, что в этой полемике следует не забыть главного: у каждой доктрины – свой метод, наиболее эффективный способ ее достижения.

Спорить не будем и скажем, что под естественным правом понимаются: во-первых, само природопользование (в его естественнонаучном смысле – кантовская «природная причинность»). Именно как продиктованная богом(?) природа вещей: человек как биологическое существо – не может не пить, не есть, не охотиться, не собирать лесных ягод, не рубить лес, чтобы сварить пищу, построить жилище, не мыться в реке. Как член общества – не может не использовать природные объекты в своей хозяйственной деятельности и т.д. Думается, что можно было бы сказать, что область деятельности человека, имя которой «удовлетворение нужд», есть область опосредованная естественным правом. Как говорится, мать естественного права есть сама природа человека [76]. Получается, что объективное право, в целом, должно опосредовать область иной человеческой деятельности – «удовлетворения потребностей»?

Отсюда следует и второе: правовое регулирование не может не учитывать указанную выше естественную природу отношений природопользования (нужды людей как субъектов этих отношений). Сами же нормы естественного права могут быть отождествлены с основными принципами частного права, естественно рождающимися в отношениях между людьми как частными лицами [77]. Словом, если права людей естественные, то и отношения – частные (имущественные). Перефразируя Аристотеля, который говорил, что искусство законодателя состоит в том, чтобы создавать законы соответствующие государству, а не подгонять государственный строй под придуманные законы, скажем, что подогнать естественные нужды людей под написанные законы (без негативных для него последствий) – не удастся.

Вопрос действительно весьма спорный и, думается, зависит от той системы координат, в которой находится исследователь. Например, в советском государстве было бы просто нелогичным мнение об естественно-правовой природе указанных прав человека. Словом, мы за любое аргументированное мнение и против неаргументированных. Тогда нелогичные в данной конкретно-исторической обстановке определения сами собой отпадут еще до того как будут навязаны государству и не будут мешать нормальному правовому регулированию.

Кстати, может быть, отнесение тех же прав на благоприятную окружающую среду к числу субъективных прав (дарованных со стороны государства) более эффективно? Предположив, что право на благоприятную окружающую среду есть субъективное право, попробуем рассмотреть этот вопрос с формально-юридической точки зрения: как же соотносятся субъективные права и юридические обязанности в экологических правоотношениях. Специфика юридической конструкции такого рода правоотношений состоит в том, что центр тяжести ее находится в обязанности – чтобы человек жил в условиях благоприятной окружающей среды необходимо, чтобы кто-то другой соблюдал юридическую обязанность. Для удовлетворения своего субъективного права человеку (управомоченному лицу) необходимо ждать исполнения юридической обязанности от государства, которое и декларирует это право, а не от природопользователя (обязанного лица), в соответствии с юридической конструкцией ст. 36 Конституции России. Ведь иное, что человек(1) получил субъективное право от природопользователя(2), было бы вообще нонсенсом, так как, слава богу, и первый и второй номинально равны между собой. Это один нонсенс.

Другой, состоит в том, что государство, сегодня, не будучи природопользователем, который «снимает сливки» и при этом не щадит природу, должно оплачивать людям потери, вызванные экологическим вредом. Значит, государство сегодня не является субъектом экологических правоотношений. В них оно вовлекается опосредованно, в качестве публичной власти. Можно сказать, что сегодня государство является квазисубъектом «экологических» (и вообще частных) отношений.

Конечно же, и государство должно отвечать в сфере природопользования, но по другим основаниям – только в качестве публичной власти за бездействие должностных лиц своих органов. Реализация прав на благоприятную окружающую среду, в конечном итоге, зависит от добросовестного исполнения юридической обязанности со стороны органов государства как органов публичной власти, а не природопользователя. И то не всегда. К примеру, может ли местная власть приостановить деятельность Байкальского ЦБК, от которого зависит жизнь целого города? А будут ли органы власти «суверенного» субъекта России поправлять антиэкологическую практику нефтяной компании, подконтрольной семье его главы (на 68%), которая в целях своей экономии закачивает в недра воды, в том числе и сточные, для повышения пластового давления и выдавливания наверх нефти? Население же, которое находится в зоне интенсивной деятельности компании, страдает от отсутствия питьевой воды надлежащего качества, суды не защищают их права [78]. Для объективности можно сказать, что иногда власть «решает» экологические проблемы. Однако все делается, в итоге, за счет людей (за счет средств скудного бюджета). При этом чиновники-бизнесмены, как говорится, убивают двух зайцев: экономят средства своих предприятий, должные быть направленными на выполнение природоохранных мероприятий, и «поддувают» свой рейтинг [79]. Только беда в том, что, как всегда, за счет россиян, продолжительность жизни которых, к великому сожалению, очень коротка…

Продолжая тему можно сказать, что, говоря гражданско-правовым языком, с одной стороны, государство сделало себя должником граждан в «экологических» отношениях. Кстати, когда говорится «гражданско-правовым языком» – это не метафора, именно таким образом в ст. 18 Гражданского кодекса России определяется содержание правоспособности граждан – граждане могут иметь имущественные и личные неимущественные права, к числу которых отнесены и рассматриваемые нами права (на свободную предпринимательскую деятельность посредством природных объектов и на благоприятную окружающую среду).

Далее, в соответствии со ст. 58 Конституции России, каждый обязан сохранять природу и окружающую среду, бережно относиться к природным богатствам. Значит, государство теперь становится в положение некоего кредитора, то есть лица имеющего право требования в тех же самых «экологических» отношениях. Как известно, в гражданском праве (ст. 413 Гражданского кодекса России) совпадение в одном лице кредитора и должника прекращает обязательство!

Может ли такое быть по отношению к обязанности государства (пусть и лица, но, прежде всего, как органа публичной власти), обеспечить благоприятную окружающую среду? Конечно же, нет!

В гражданском законодательстве также допускается, что для охраны и защиты своих прав, в случае неисполнения обязанным лицом своих юридических обязанностей, управомоченное лицо осуществляет самостоятельно реализацию (в виде исполнения кредитором) юридической обязанности за него. Только возможно ли такое в «экологических» отношениях? Может ли человек или местное их сообщество взять да и построить соответствующие очистные сооружения, к примеру, того же пресловутого ОАО(?) Байкальский ЦБК?

Следовательно, государство ни при каких обстоятельствах не может отказаться от обеспечения прав каждого человека на благоприятную окружающую среду. Как говорилось в советское время, от обеспечения своей «экологической функции». Только вот содержание этой деятельности иное. Также не будем забывать, что государство сегодня в так называемых экологических отношениях выступает как власть, осуществляемая в интересах общества (а не собственник и природопользователь), которая должна найти возможность устроить всех, но только не за счет слабой стороны (россиян). Власть должна заставить природопользователя компенсировать россиянам потери и т.д.

Думается, есть все основания относить право на благоприятную окружающую среду к категории естественных или, как говорится в ст. 17 Конституции России, неотчуждаемых прав. Далее, при правовом регулировании «экологических» отношений должна быть учтена эта естественно-правовая природа в юридических конструкциях, технике, идеологии. Международное право, к примеру, Стокгольмская конференция ООН от 16 июня 1972 г. «По проблемам окружающей человека среды» высказалось об этом в том же ключе.

С точки зрения людей, их благо (их особенное) – вещь весьма субъективная, именно так, как они это себе представляют. Всегда имеется основание для коллизии, с одной стороны, желаний, которые весьма отличаются у большого количества потребностей разных людей и, с другой стороны, возможного, обусловленного состоянием государства. Поэтому «расхождения мнений» государства (как стороны правоотношения в случае отнесения права на благоприятную окружающую среду к разряду субъективных прав) и человека в экологическом споре не бывает. И, вроде бы, как и права не нарушаются (ведь дали, что могли). Сплошная идиллия, только по В.С. Высоцкому: «А на кладбище, все спокойненько…».

И, наоборот, в случае, когда указанные права квалифицируются естественными правами человека. Мнения государства и человека никогда не совпадут, что, в свою очередь, видится как сплошное нарушение прав человека. Для законодательства такое расхождение между провозглашенными и реальными правами является звонкой пощечиной. Вроде бы эффективность закона страдает. Как же быть?

Действительно, вопрос определения объема прав человека на благоприятную окружающую среду не становится менее острым в правоприменении в случае отнесения указанных прав к разряду естественных. Однако в этом случае выигрыш государства и, прежде всего, человека состоит в том, что человек приобретает, так сказать, «публичную правоспособность», которая имеет большой позитивный потенциал для развития и удовлетворения прав человека. В случае, когда права субъективные, человек (как «неправоспособный» субъект) может только ждать исполнения государством юридической обязанности, что требует средств, которых, в итоге, нет. «Активная» же конструкция правового регулирования могла бы подвигнуть самих людей на борьбу за расширение «жизненного пространства», так как именно право объективно способствует и стимулирует развитие инициативы среди людей, как самой основы социального прогресса цивилизации.

Мнение о необходимости, как говорят, «перевести стрелки» от государства в сторону самих людей, «наделив» их публичной правоспособностью для самостоятельного решения частных (подчеркнем) проблем, не экстравагантная выдумка исследователя, а само необходимое проявление юридической логики самой Конституции России. Кстати, и самой науки, так как у каждой доктрины – свой метод (или способ ее наиболее эффективной реализации). Если ряд прав человека конституируется в качестве естественных;

если признается, что естественные права как частные (имущественные) права опосредствуются частным правом, то почему человеку не прописали объем его публичной правоспособности в частных делах? Ведь еще Кант писал, что «каждый человек имеет свои неотъемлемые права, о которых он сам имеет право судить» [80].

В такой конструкции, где частные отношения – дело самих субъектов, вдруг сразу хочется сказать и том, что имеет смысл пересмотреть наш устоявшийся взгляд на конституцию как на соглашение между властью и гражданами. По Канту первоначально имеет место соглашение между людьми – договор об установлении гражданского устройства. Если даже его как такового и не было, он предполагается необходимым. Это проявляется в необходимости соответствия законодательства правовым требованиям. Если, право(1) есть ограничение свободы каждого условием согласия ее со свободой всех других, насколько это возможно по некоторому общему закону; а публичное право(2) есть совокупность внешних законов, которые делают возможным такое полное согласие [81], то, значит, первое и есть «частное право», а второе – «публичное», возглавляемое конституцией? Значит ли это, что по своей юридической природе конституция более процессуальный акт, обеспечивающий нормальное функционирование частного (естественного) права со стороны публичной власти? Когда смотришь на Конституцию Соединенных Штатов от 17 сентября 1787 г. сомнения не проходят [82], а когда вспоминаешь недавнюю российскую конституционную историю, тем более!

Относительно такой важной для человека составной части рассматриваемых отношений природопользования, опосредствующей отношения россиян по реализации права на благоприятную окружающую среду (как их традиционно называют «природоохранные отношения»), то представляется очевидным, что этот важный вопрос уже нашел свое закрепление в юридической конструкции ст. 36 Конституции России – природопользователь не должен нарушать права и охраняемые законом интересы иных лиц. Дело только за исполнением закона с учетом как субъективных, так и объективных условий, о которых расскажем при освещении механизма действия права в отношениях природопользования.

Относительно же природы другого аспекта права природопользования – права частнопредпринимательской деятельности посредством общих природных объектов, можно сказать, что оно также естественное. Надеемся, что, равно как и древнего человека нельзя было лишить права на охоту на диких животных и собирательство растений на той территории, где они проживали, так и нашего современника – права на частнопредпринимательскую деятельность посредством естественных средств производства (предметов труда), которыми являются и природные объекты – основа жизни и деятельности народов России. Общество само всегда было заинтересовано в производстве как основе цивилизации. Думается, что закрепленное в Декларации прав человека и гражданина 1789 г. «священное право» на собственность – есть лишь производное от естественного права на частнопредпринимательскую деятельность с использованием естественных средств производства.

Следовательно, такой аспект права на свободное развитие, как право на свободное предпринимательство можно смело относить к указанному разряду естественных прав (как говорится и в «Декларации о праве на развитие» ООН, и в ст. 34 Конституции России).

Вот вопрос отнесения права на выгодоприобретение от развития к той или иной категории прав, может быть, разрешен и так, и эдак. Почему? Думается, что все дело в отмеченной предыстории Конституции как соглашении россиян о «правовом устройстве». Никакой теоретический аргумент о том, что это право субъективное, не выдержит простого вопроса: «Разве россияне хотели жить хуже и могли отдать все свое достояние, как общенародное, так и природные богатства, просто так?». Нет!

Из всего сказанного, следует, что сегодня роль государства изменилась – из числа непосредственных субъектов частных правоотношений оно должно быть исключено;

частные отношения – дело самих субъектов частных правоотношений, которым самим решать как защищать свои права и интересы. Бесконечно жаль, что в России человек дополнительно ко всему должен еще бороться с самим государством, которое стало орудием «собственности». Каким образом «собственность» добилась своего? Посредством неправового содержания (а в практическом смысле – посредством «неконституционности») действующего экологического, бюджетного и прочего законодательства. Как результат, сегодня бедствуют порядка 60 млн. россиян!

* * *

В предыдущих частях работы было проведено экспресс-осмысление теоретического материала (о правовом государстве, о «необходимо социальном» характере российского государства и права, об естественных правах россиян), которое следует перевести в плоскость практическую – для пользы россиян. Думается, приведенных понятий уже достаточно для осуществления данной затеи, однако следует сказать, что для дальнейших рассуждений будем непосредственно применять в качестве некоего камертона основной принцип правового государства – принцип формального равенства лиц как субъектов указанных правоотношений.

Можно, без всякого преувеличения, сказать, что россияне должны быть равны в своих правах – это содержание принципа формального равенства лиц, взятого в качестве рабочего инструмента в работе. С точки зрения этатизма, которому отдаем свои предпочтения – ничего страшного нет в том, что власть государства возвышается над членами общества. И, наоборот, видится бедой неравенство субъектов правоотношений в сфере исследуемых отношений. И – катастрофой для всех, если это заранее предопределено и не где-нибудь, а в действующем законодательстве, например, в экологическом и бюджетном, о чем ранее уже говорилось.

Скажем, что вопрос о внутренней гармонии принципа формального равенства, непосредственным аспектом содержания которого является возможность обладания всеми лицами частной собственностью, которая, в свою очередь, в России может быть, в основном, получена от природопользования (не исключая, конечно, и эксплуатацию чужого труда), а, значит, достается лишь лицам, осуществляющих предпринимательскую деятельность посредством природных объектов, – не может быть до конца разрешена в пределах настоящего очерка. Слишком велика, как говорится, цена вопроса – ведь еще Маркс оппонировал Канту: «Если нарушение собственности есть кража, то частная собственность не является ли в этом случае кражей? Разве владея своей частной собственностью, я не исключаю из владения этой собственностью всякого другого? Разве я не нарушаю тем самым его право собственности?» [83]. Развитие этого тезиса привело к смене общественной формации. Вот какова цена этого вопроса! Думается, что это тема отдельной научной дискуссии, начало которой положили еще Кант и Гегель [84]. В настоящее время ее активно и плодотворно развивает действительный член РАН В.С. Нерсесянц в своей эпохальной доктрине цивилитарного права.

Думается, что вопрос необходимости закрепления в российском конституционном праве социального аспекта отношений природопользования весьма непростой. Трудно осознать всю глубину той пропасти беспросветной бедности, в которой большинство россиян оказались не по своей воле, а были сброшены туда неправовой деятельностью постсоветского государства. Это требует своих глубоких проработок, в том числе и с участием представителей экономической науки.

Однако тот факт, что россияне ежечасно спотыкаются об него, дает и им право порассуждать. Не будучи огражденной конституционной нормой законодательство развивается уродливо, в неправовом направлении. Выражаясь языком Маркса «позитивные санкции беззакония» возводятся в ранг вполне правовых, освященных правом и только поэтому «законны»[85]. Напомним, что вопиющими примерами тому являются экологическое и бюджетное законодательства. Увы, это только начало…

Если все россияне, так сказать, сособственники природных богатств (выгодоприобретатели), то почему вместо выгодоприобретения от их частного использования кем-либо из природопользователей они вынуждено должны возмещать им затраты, связанные с использованием природных объектов, приобретая какой-либо товар (работу, услугу)? Например, в соответствии с «Положением о составе затрат по производству и реализации продукции (работ, услуг), включаемых в себестоимость продукции (работ, услуг), и о порядке формирования финансовых результатов, учитываемых при налогообложении прибыли», утвержденным постановлением Правительства России от 5 августа 1992 г. №552 (отменено постановлением Правительства России от 20 февраля 2002 г. №121 в связи с принятием Федерального Закона «О внесении изменений и дополнений в часть Вторую Налогового кодекса Российской Федерации» от 6 августа 2001 г. №110-ФЗ), затраты природопользователя, начиная от получения лицензии на право пользования природными объектами и, заканчивая страхованием его гражданской ответственности, оплачивает россиянин.

Это уже и четвертая «снятая шкура» с бедных россиян. Однако это еще не все наши разочарования. Не будучи экономистом, еще можно было бы надеяться, что в силу своей некомпетентности в экономических вопросах, чего-то недопонимаешь. Обращение к великому экономисту еще более усугубило разочарование. Если «нормальная и средняя прибыль получается не от продажи товаров выше их действительной стоимости, а при продаже их по их действительной стоимости» [86], то почему в нашем налоговом законодательстве, если сегодня экономика рыночная, это не так?

По крайней мере, почему так не считает п. 1 ст. 247 части Второй Налогового кодекса России (в редакции Федерального Закона от 5 августа 2000 г. №117-ФЗ), где говорится, что «прибылью в целях настоящей главы признается: для российских организаций – полученный доход, уменьшенный на величину произведенных расходов, определяемых в соответствии с настоящей главой и т.д.». В свете сказанного ранее о Положении «О составе затрат, включаемых в себестоимость» это выглядит весьма печально и чревато для большинства россиян. Представляется, что государство, отдав на откуп олигархам природную ренту и прибавочную стоимость, еще и возложило на россиян бремя их содержания? Значит, государство вообще не намерено формировать экономическую базу для решения социальных задач? Если, конечно, не сказать большего получается, что большинство россиян рассматривается в качестве «средства» (например, чьего-то обогащения или так называемого пушечного мяса и т.д.)?

Отмеченное выше можно условно отнести к неправовым моментам, обусловленными отстранением и россиян и самого государства от выгодоприобретения от пользования природными объектами отдельными группами нуворишей, которые «равноприближены» к власти, и которым Президент России гарантирует неприкосновенность результатов «прихватизации». Как юристы скажем, что тем самым он гарантирует неприкосновенность феодальных вотчин: нефтяной, газовой, металлургической и т.д. (вотчины образовывались в результате изъятия части общинных земель и «дачи» их отдельным приближенным и доверенным лицам – феодалам) [87]. А кто бы из россиян посмел задать ему вопрос как кандидату экономических наук и автору работ под символичным в свете нашего повествования названиями [88]: «Каким образом это все сообразуется с интересами российского государства, которое в глубоком кризисе, в том числе из-за отсутствия средств в казне, которая в России всегда полнилась за счет природных богатств?».

Нас же интересует больше юридическая сторона вопроса – почему не исполняется закон? Например, ст. 7 Конституции России говорит, что в России обеспечивается государственная поддержка семьи, материнства, детства, инвалидов и пожилых граждан, устанавливаются государственные пенсии, пособия и иные гарантии социальной защиты. Приняты федеральные законы. И что? Ответ один – нет средств!

Наш же юридический ответ на демагогическое «нет средств у государства» дан в настоящей работе. И он нисколько не секрет – дело в правильном понимании задач текущего момента всеми органами государства. Именно – государства, а не его чиновниками-бизнес-элитой [89], которые, весьма возможно, если ранее просто проигнорировали выполнение Федерального Закона от 24 октября 1997 г. №134-ФЗ «О прожиточном минимуме в Российской Федерации», то теперь и подавно, в свете требований ст. 133 Трудового кодекса России от 30 декабря 2001 г. №197-ФЗ об установлении размера минимальной зарплаты не ниже прожиточного минимума, наверное, также ничего не сделают. Потому что они сами бизнесмены, а капиталисты, как известно, ради больших прибылей пойдут и на преступление (это слова Маркса).

Следует сказать, что сегодня и само российское государство в такой же бедственной ситуации как и его народ – оставлено своими чиновниками-бизнесменами не у дел, без средств для осуществления своих функций. Вопрос о коррупции и коммерциализации власти, которые переросли во вредительство (измену?) своему государству, не относится к предмету настоящего исследования, и требуют своего особого рассмотрения. Пока же можно сказать, что самим проявлениям коррупции можно противопоставить такие законодательные преграды, через которые будет трудно уворовать что-либо. Речь идет о том, что, например, абстрактная «охрана природы» как статья бюджета принципиально проигрывает «заградительной» конструкции статьи «компенсация экологического вреда населению некой территории», согласно которой Иванов, Петров и Сидоров будут лучшими аудиторами целевого исполнения бюджета. В России «испорченность», в том смысле как отмечалось еще Монтескье, совпала в своих двух проявлениях – и законы совершенно не исполняются, и сами законы портят народ (дают возможность воровать?) [90].

В итоге, трудно не согласиться с мыслью действительного члена РАН Ж.И. Алферова (в одной из июльских 2002 г. программ ТВЦ «Момент истины», посвященных антигосударственной деятельности МПР России), что все указанное происходило не только от дурости иных больших российских начальников, а имело своекорыстные проявления (в угоду «собственности»?). Если подобно Гегелю, писать «серым по серому» (объяснять, чтобы понять), то можно сказать, что сегодня в России люди отчуждены частной собственностью;

что разложение общества на массу взаимно отталкивающихся атомов ведет к уничтожению национальных интересов;

что уже правит «собственность»;

что народ не осознает сущности собственности, потому что он духовно мертв и поэтому мирится с тиранией собственности;

что господство собственности необходимо должно обратиться против государства, а поскольку не может обойтись без него, то стремиться выхолостить его содержание. Это все сказано не автором, а Энгельсом, который еще более чем полтораста лет назад это отмечал, в том числе и социальную апатию россиян [91].

Если, уже правит «собственность», то ее господство необходимо должно обратиться против самого государства, а поскольку она не может обойтись без него, то стремиться выхолостить содержание государства. В ином виде (в виде правового и социального) государство нуворишам не нужно. Они сами «государство» в государстве, у них «своя» юстиция. В виде собственных охранных структур, которые могут соперничать в эффективности с органами самого государства. Например, слова одного банкира, что «у нас есть «своя» структура, которая занимается работой с «проблемными» кредитами, и она работает весьма эффективно», – выглядит на фоне признания Президента России о неэффективности судебной системы более чем уничижительно по отношению к российскому государству [92]. В юридической литературе отмечалось, к сожалению, без указанной связи с реальной жизнью, что «эмансипаторские перемены происходят сейчас, в том числе и в самообеспечении предприятий и учреждений гражданского общества своими охранными подразделениями, что требуется закреплять и поддерживать эти перемены». Думается, что в свете сказанного, понятна печальная констатация, что «создание в России государства социального отодвинуто на многие ступеньки вниз» [93].

Заметим, что, во-первых, из российской истории известно, что у предпринимателя Никиты Демидова тоже была «своя юстиция» и к чему это привело – «ему было представлено право суда над приписными крестьянами». Затем, «обширные владения и неограниченная власть над людьми сразу же создали условия для безудержной эксплуатации крестьян». Самое интересное в том, какое это имело негативное развитие для государственности – «он мог хозяйничать на Урале бесконтрольно, фактически безнаказанно… ни даже Сенат не могли решать ни одного вопроса, касающегося Демидова (уже сына Никиты - Акинфия) без ведома императрицы…) [94].

Во-вторых, как отмечается в юридической литературе [95], околопредпринимательские структуры (к примеру, из Высшей школы экономики) выдвигают предложения перевести госслужащих на контрактную форму (для решения отдельных конкретных задач). Думается, не будет большой ошибкой считать, что за этим стоит желание ликвидации профессиональных госслужащих, которые являются важнейшим сущностным признаком суверенного от «собственности» государства?

К числу юридических оснований учета социального аспекта отношений природопользования так же относятся и требование международного права. В Декларации ООН от 4 декабря 1986 г. «Декларация о праве на развитие» говорится, что право на развитие является неотъемлемым правом человека, в силу которого каждый человек и все народы имеют право участвовать в таком экономическом, социальном, культурном и политическом развитии, при котором могут быть полностью осуществлены все права человека и основные свободы;

что создание благоприятных условий для развития народов и индивидуумов является основной обязанностью их государств и т.д.

Следовательно, Декларация де-юре «назначила» россиянина «бенефициарием развития», что означает лицо, в чьих интересах осуществляется доверительная собственность. Риторический вопрос: «Большинство россиян похожи на выгодоприобретателей от использования природных богатств в богатейшей стране мира?».

Последовательное закрепление в составе предмета конституционного права постсоветского государства социальных аспектов отношений природопользования, что, по сути, означает перекрытие канала дальнейшего ограбления россиян кучкой нуворишей и направление этих средств на обеспечение их достойной жизни – дело непростое.

С точки зрения метода реализации, который может быть условно квалифицирован как «традиционный», то есть связанный с разработкой и принятием нового нормативного правового акта, это путь из так называемого эмпирического познания права. Достоинства этого пути россияне знают, как уже говорилось на «своей шкуре». Значит, россиянам следует искать иные способы решения проблемы!

В этой связи, один момент видится как дополнительный аргумент в пользу сказанного, в том числе и об особенном (постсоветском или «необходимо социальном») содержании российского государства. В зарубежной юридической литературе обозначена проблема, смысл которой в том, что конституционные нормы стран Европейского Союза не представляют гражданам субъективные права на благоприятную окружающую среду, а скорее закрепляют объективный принцип; что в конституциях европейских государств нет ярко выраженной государственной цели об охране окружающей среды и прочее.

В то же время само европейское право, развиваемое в ряде договоров (Амстердамский договор 1999 г., договора об образовании Европейского Союза и Европейского Сообщества, Европейская хартия по основным правам), предполагает переход от экономического более к политическому и экологическому союзу, например, на основе принципа устойчивого развития [96]. Думается, что это прошлый «гэдээровский»(?) опыт автора из берлинского университета им. Гумвольда ищет ответа на вопрос: «Где же в Европе, с которой мы воссоединились, экологическая функция государства?». Увы, он ее не найдет!

Поможем зарубежным коллегам юристам сделать выводы: что в европейских странах ничего поделать с господством «своей собственности» не только не могут, но и не собираются;

что европейские страны пытаются оградить себя только от негативных последствий «чужой собственности», при этом возложили на природопользователя – причинителя вреда бремя природоохранных мероприятий, освободив бюджеты от этих неправомерных затрат (хотя хищническая природа «собственности» и там норовить показать свое истинное лицо, когда пытается взвалить это бремя в случаях, когда так называемый «загрязнитель» неизвестен) [97];

что частные права защищаются судом по частным искам о защите «частной жизни» (например, защита здоровья как аспект содержания права на благоприятную окружающую среду).

«Собственность» в России (и в других странах бывшего социализма) появилась только в последнее десятилетие за счет ограбления сособственников общенародной собственности, которые буквально вымирают от бедности (немцам из бывшей ГДР более повезло – их дотирует государство). Значит, можно полагать, что природа конституционных отношений у нас с европейскими странами (кроме территорий стран бывшего СЭВ) принципиально иная. Как и было сказано, у нас – постсоветская. О том, что это означает, уже становится понятно: государство должно взять на себя социальную ношу, вызываемую неправовым отстранением массы людей от выгодоприобретения в природопользовании, а также частным присвоением прибавочного продукта от общественного труда.

Представляется, что если бы немецкий коллега рассмотрел вопрос о связи искомой им «экологической функции» с имеющейся социальной функцией того же германского государства, то, может быть, и сам увидел бы, что сегодня главное в постсоветских государствах в этом вопросе. Это и будет нашим ответом на его вопрос о содержании традиционной трактовки функции государства в «экологических» отношениях, которая призвана снять социальное противоречие между общественным характером собственности на природные объекты и частной собственностью.

Надеемся, что, с методической точки зрения, предложение допустимости используемого подхода, когда результаты анализа «частного» например, действующего водного законодательства, могут быть обобщены на «общее» всю сферу природопользования, и далее не разочаруют россиян. Чтобы этого не случилось, дальнейший путь следует выбрать таким же, чтобы он был един для всех отраслей законодательства. В этой связи, важен и сам подход к последовательности дальнейшего анализа «подопытного» законодательства, который может быть представлен как анализ проблем, зависящих от людей, так называемые субъективные причины неэффективности правового регулирования. Думается, следует выделить в рассмотрении и объективные причины, которые предопределяют весь механизм действия права, что вместе сказываются на деятельности органов государства в этой сфере.



[1] См.: Комментарий к Конституции Российской Федерации/Отв. ред. Л.А. Окуньков. М., 1996//Справочная правовая система КонсультантПлюс; Чиркин В.Е. Общечеловеческие ценности и современное государство//Государство и право. 2002. №2. С.5-13; Мартышин О.В. Несколько тезисов о перспективах правового государства в России//Государство и право. 1996. №5. С.7; Нигматулин Р.И., Сорокин Д.Е. Стратегия для России: проблемы выбора//Вестник РАН. 2002. Т.72, №5. С.387-395.

[2] Российская газета. 2001. №66. 4 апреля.

[3] Там же. 2002. №71. 19 апреля.

[4] Алексеев С.С. Право: азбука – теория – философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999. С.116-117.

[5] Правовая охрана природы/Под ред. В.В. Петрова. М., 1980. С.11-38.

[6] Павленко А.Н. «Экологический кризис» как псевдопроблема//Вопросы философии. 2002. №7. С.66-79.

[7] Боголюбов С.А. Экологическое право. М., 2000. С.10.

[8] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.20. С.494.

[9] Боголюбов С.А. Указ. соч. С.9.

[10] Бринчук М.М. Экологическое право (право окружающей среды). М., 1998. С.58-62.

[11] Раянов Ф.М. Экологическая функция государства нуждается в совершенствовании//Башкирский экологический вестник. 1998. №1. С.44.

[12] См.: Правовая охрана природы/Под ред. В.В. Петрова. М., 1980. С.20; Колбасов О.С. Экология: политика – право. М., 1976. С.54.

[13] Петров В.В. Экологическое право России. М., 1995. С.47, 50.

[14] См.: Лившиц Р.З. Современная теория права. М., 1992. С.63; Общая теория права и государства/Под ред. В.В. Лазарева. М., 1994. С.241.

[15] Керимов Д.А. О будущем отечественной юридической науки и образования//Глобализационные процессы в сфере права: проблемы правового развития в России и СНГ: Матер. науч.-практ. конф. «Торговая политика России в условиях глобализации» 19-20 апреля 2001 г. М., 2001. С.24.

[16] Бринчук М.М. Указ. соч. С.59-60.

[17] Экологическое право: от идей к практике/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. М., 1997. С.14.

[18] Материалы Всероссийского съезда по охране природы (3-5 июня 1995 г.). М., 1995. С.114.

[19] См.: Материалы о парламентских слушаниях, посвященных вопросу экологической безопасности//Журнал российского права. 2002. №5. С.128.

[20] Кант И. Сочинения в 6 т. М., 1965. Т.4. Ч.2. С.62.

[21] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. М., 1998. С.34.

[22] Комментарий к Конституции Российской Федерации/Отв. ред. Л.А. Окуньков.

[23] См.: Баглай М.В. Конституционное право Российской Федерации. М., 1997. С.11, 20, 115-118; Конституция Российской Федерации: Научно-практический комментарий/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. М., 1997. С.96, 161.

[24] Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С.293.

[25] Проблемы общей теории права и государства/Под общ. ред акад. В.С. Нерсесянца. М., 2001. С. 643-679, 682, 688.

[26] Философский словарь/Под ред. И.Т. Фролова. М., 1986. С.238.

[27] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.242.

[28] Лупарев Г.П. Правовое положение личности в зарубежных странах. Алматы, 2001. С.33.

[29] Черниловский З.М. Лекции по римскому частному праву. М., 1991. С.53.

[30] Черниловский З.М. Всеобщая история государства и права. М., 1996. С.94.

[31] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.227.

[32] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.24-25, 62, 95, 229.

[33] Европейский Суд по правам человека. Избранные решения: В 2 т. М., 2000. Т.1. С.665.

[34] Конституция Российской Федерации/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. С.28-40, 97-101.

[35] Хрестоматия по всеобщей истории государства и права: Учебное пособие. М., 1996. С.176-179, 205.

[36] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.281.

[37] Комментарий к Гражданскому кодексу РФ (часть первая)/Под ред. О.Н. Садикова. М., 1998. С.2-8.

[38] Проблемы общей теории права и государства/Под ред. акад. В.С. Нерсесянца. С.720.

[39] Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С.370-371.

[40] Звезда и свастика: большевизм и русский фашизм: Н. Бухарин, Е. Преображенский. Азбука коммунизма; М., 1994. С.11, 20, 21, 25.

[41] Материалы XIX Всесоюзной конференции КПСС. М., 1988. С.122.

[42] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.61.

[43] См.: Страновые профили. Обзор прогресса, достигнутого после КОСР–июнь 1992 г. М., 1997. С.8; Нигматулин Р.И., Сорокин Д.Е. Указ. соч. С.394.

[44] Материалы Всероссийского съезда по охране природы. С.66.

[45] Комментарий к Конституции Российской Федерации/Отв. ред. Л.А. Окуньков.

[46] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.140-141.

[47] Енгибарян Р.В., Тадевосян Э.В. О некоторых дискуссионных теоретико-методологических вопросах курса конституционного права (читая новейшую учебную литературу)//Государство и право. 2001. №1. С.14-24.

[48] Дмитриев Ю.А. К вопросу об определении предмета отрасли конституционного права//Государство и право. 2002. №7. С.13-22.

[49] См.: «Экономика природопользования: судьба невостребованной теории»//Природно-ресурсные ведомости. 1999. №11. С.3.

[50] Баглай М.В. Указ. соч. С.145.

[51] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.251.

[52] Конституция Российской Федерации/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. С.123.

[53] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.88.

[54] Нерсесянц В.С. Национальная идея России во всемирно-историческом прогрессе равенства, свободы и справедливости. Манифест о цивилизме. М., 2001. 60 с.

[55] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.89.

[56] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.279.

[57] Нигматулин Р.И., Сорокин Д.Е. Указ. соч. С.394.

[58] Баглай М.В. Указ. соч. С. 9-10.

[59] Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1974. Т.36. С.16-17.

[60] Там же. Т.33. С.340.

[61] Российское законодательство: проблемы и перспективы. М., 1995. С.40.

[62] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.4. С.298.

[63] См.: Государство и право. 2002. №8. С.67.

[64] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.20. С. 329-330.

[65] Новицкий И.Б. Римское право. М., 1994. С.88.

[66] Мартышин О.В. Указ. соч. С.7.

[67] Мамут Л.С. Социальное государство с точки зрения права//Государство и право. 2001. №7. С.8-13; Он же. Государство в ценностном измерении. М., 1998. С.39.

[68] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С. 79, 84.

[69] Нигматулин Р.И. Новый курс. Выступление на заседании Комитета Госдумы ФС РФ по экологии. 2002. Июль.

[70] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.271.

[71] Там же. Т.1. С.242.

[72] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.272.

[73] Хрестоматия по всеобщей истории государства и права: Учебное пособие. С.134.

[74] Политическая экономия. Учебно-методическое пособие для высших партийных школ. М., 1985. С.268-302.

[75] Комментарий к Конституции Российской Федерации/Отв. ред. Л.А. Окуньков.

[76] Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1994. С.48.

[77] Козлихин И.Ю. Позитивизм и естественное право//Государство и право. 2000. №3. С.5-11.

[78] См.: «50 самых богатых россиян»//Культ личностей. 1999. Май-июнь; «Право и экология: реальность и перспективы»//Вестник Уральского экологического фонда. 1999. №1 (42). Январь. С.3-5.

[79] См.: «Слагаемые башкирского чуда»//Спасение. 2001. №41 (237). Ноябрь. С.1-2; «Нормальный рабочий процесс»//Природно-ресурсные ведомости. 2001. №46 (101). Ноябрь. С.1-3.

[80] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.95.

[81] Там же. Т.4. Ч.2. С. 77, 78, 86-87.

[82] Хрестоматия по всеобщей истории государства и права: Учебное пособие. С.183-193.

[83] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.123.

[84] Гегель Г.Ф.В. Указ. соч. С.18-19.

[85] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.14.

[86] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.16. С.138.

[87] «Равноприближенные»//Коммерсантъ. 2001. № 94. С.1.

[88] См.: Путин В.В. Минерально-сырьевые ресурсы в стратегии развития российской экономики//Зеленый Мир. 2002. №11-12. С.6; Он же. Стратегическое планирование воспроизводства минерально-сырьевой базы региона в условиях формирования рыночных отношений// http://www.213.152.133.9:83/ALEPH/-/file/alex-2.

[89] «50 самых богатых россиян»//Культ личностей. 1999. Май-июнь.

[90] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.122.

[91] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.605, 615, 626.

[92] «Можно разориться на кредитах»//Финансовые известия. IV. 2002. №628. 30 апреля.

[93] См.: Мамут Л.С. Стратегия взаимодействия государства и гражданского общества в условиях современной России//Государство и право на рубеже веков. Проблемы теории и истории: Матер. всеросс. науч. конф. 2-4 февраля 2000 г. М., 2001. С.9; там же Бачило И.Л. Государство и право в условиях глобализации. С.35.

[94] Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. Из истории южно-уральских горных заводов XVIII-XIX вв. Историко-краеведческие очерки. Часть 2. Уфа, 1993. С.9, 13.

[95] Гришковец А.А. Проблемы реформы государственной службы в Российской Федерации//Государство и право. 2001. №12. С.54-63.

[96] Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер.4. Государство и право: РЖ/РАН. М., 2002. №4. С.181-184. (Тим Д. Охрана окружающей среды в конституциях государств ЕС. Берлин, 2001).

[97] Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер.4. Государство и право: РЖ/РАН. М., 2002. №2. С.148 (Принципы экологического права Германии).

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100