www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Теория государства и права
Мухамет-Ирекле А. Методология правового и социального государства. Краткий очерк. М.: Изд-во РАГС, 2003. 170 с.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
РАЗДЕЛ ВТОРОЙ (НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКИЙ). ФОРМУЛА «ДОЛЖНОГО» В ПРАВЕ КАК МЕТОД ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ФУНКЦИЙ ПОСТСОВЕТСКОГО, СТРЕМЯЩЕГОСЯ К ПРАВОВОМУ, ГОСУДАРСТВА

В предыдущих частях исследования «сущего» было кратко, но последовательно логично, показано, что эмпирическое познание права не решает проблем правового государства. Именно таким образом возникла сама необходимость применения «иных» способов для решения старых проблем в российском государстве.

И еще, чтобы потрафить взыскательному россиянину, которому во всем сегодня хочется видеть практический смысл, автору придется сделать настоящий раздел очерка научно-практическим. Значит, следует последовательно обозначить, обосновать и вывести обозначенную «формулу «должного» в праве», а также подать ее в некой «служебной» роли. Думается, надо сделать ее методом, способом осуществления функций постсоветского, стремящегося к правовому, государства.

В результате, как казалось, более «легких» рассуждений о том, каким же должно быть «должное» в праве (в свете требований философских категорий) была сформулирована некая «формула», которая названа была так в силу отсутствия в лексиконе автора, категорий менее чем «понятие». Лишь знакомство в дальнейшем с мыслью Канта, который писал, что «кто бы решился вводить новое основоположение, и как бы впервые изобретать такое основоположение, как будто до него мир не знал, что это такое, или имел совершенно неправильное представление о нем? Но тот, кто знает, что значит для математика «формула», которая совершенно точно и безошибочно определяет то, что надо сделать для решения задачи, не будет считать чем-то незначительным и излишним формулу» [1], а, затем, и с мнением Гегеля о решающем значении метода в науке, раскрыло глаза на то, что же было совершено – пришло некое самоосознание.

Следовательно, можно обеспечить необходимую связь теории и практики. Думается, для этого надо некую «доктрину» сжать до «формулы», при этом произойдет переход количества в качество, и она станет «методом», посредством которого и могут осуществляться нововведения. Из чего следует, что приписываемая марксизму формула «философия должна не объяснять мир, а его изменять» не является его (марксизма) особенностью, а есть общенаучная методологическая ценность.

И еще, не надо забывать об эффекте мозаики в научном познании (известное сложилось в более подробную картину, то есть юридические аспекты описаны более подробно). Неизвестное вырисовывается по крупицам, поэтому теоретическая часть исследования (как объяснение априорной природы права), может быть, освещена порой и фрагментарно, что вполне естественно для начального этапа научного поиска.

* * *

Напомним, что, наряду с констатацией неэффективности действующего российского законодательства в рассматриваемой в качестве примера сфере природопользования, раздел Первый завершился предложениями об «ином» способе решения старых проблем. Сначала было предложено россиянам не ждать чьей-то милости, а самим «что-то» делать; затем, подсказано «что именно», «как именно» и «почему» это можно сделать. Другими словами, автором предпринимались научные усилия на пути к гармонизации «содержания» и «формы» в российском праве.

С научной точки зрения, анализ действующего российского законодательства и его применения дает основание усомниться, что «содержание» и «форма» права, в качестве философских категорий, находятся в соответствии (содержание – определяющая сторона целого, совокупность его частей; форма – способ существования и выражение содержания [2]). В юридической науке искомое соответствие позицируют как внутреннее равновесие – состояние присущее некоторому единству [3].

Одним из вариантов достижения искомого соответствия может быть последовательная гармонизация в виде простого исполнения требований закона (конечно же, в части не противоречащей Конституции России). Думается, что никаких дополнительных слов тут не надо. Затем, в расширении понимания закона в свете правовых требований Конституции России (в реализации и защите представляемых ею прав) и также его неукоснительного исполнения. По этому поводу можно сказать, что ссылка на постановление Пленума Верховного Суда России от 31 октября 1995 г. №8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» играет немаловажную роль. Далее, имеются и высокие по своим стандартам принципы, нормы международного права, которые суд мог бы применять, тем самым все более и более приближая закон к праву (от «сущего» к «должному»).

Сказанное о возможной гармонизации закона с правом не мыслится без активной позиции самих россиян, вызванной как научной «гласностью» будоражащей их умы, так и материальным бедствием. Они должны инициировать судебные разбирательства, в которых могли бы использовать в качестве метода гармонизации соотнесение реального содержания действующего российского законодательства с правовыми требованиями Конституции России.

* * *

Вынесение в судебную практику массы подобных указанным случаев, когда обездоленные неправовым содержанием действующего законодательства, в том числе и в сфере природопользования, россияне начнут активно защищать свои конституционные права на достойную жизнь, на свободное развитие и, прежде всего, на право быть «лицом» (то есть, чтобы и власть имела обязанности; чтобы был понятный порядок в виде разграничения компетенции у органов публичной власти), несомненно, наткнется на стену неприятия со стороны судов общей юрисдикции, Конституционных (Уставных) Судов субъектов России.

По самой, что ни на есть банальной причине – недопонимания, дескать, какие такие у этих россиян могут быть естественные права? И, думается, что только в Конституционном Суде России, где уровень правовых знаний один из самых высоких в стране (и у представителей сторон тоже), в том числе и среди ученых юристов, молчание может быть прорвано (по мере накопления обращений по одному предмету). Затем, предстоит упорная борьба, в том числе и научная, после чего, надеемся, право придет к россиянам в виде закона, который не противоречит Конституции России. Дело за готовностью российского суда соблюдать нормы Конституции как правового и социального государства. К вопросу об уместности различения закона и права можно лишь сказать, что это никакая не крамола. Более того, представляется даже необходимым это делать! По мнению французского профессора Р. Давида само существование судебной власти и вследствие этого сам принцип разделения властей, со всеми его преимуществами, связаны с действительной независимостью судей в странах романо-германской правовой семьи по отношению к закону, – потому что в этих странах право и закон не отождествляются. Право по традиции там ставится выше политики. Хорошо это или плохо? Ответ на данный вопрос, по его мнению, зависит от выбора между двумя концепциями социального порядка, которые противостояли друг другу до распада СССР [4]. Значит, различение закона и права необходимо предполагается действующим российским законодательством – самой Конституцией России, которая «необходимо желает» действительного разделения властей (ст. 10).

Значит, можно сказать, у российского суда может быть роль органа, укрепляющего государство «сверху», например, как это было в средние века в Англии. Как эмпирический пример: по свидетельству советского профессора М.А. Чельцова-Бебутова, после нормандского завоевания, когда даже в правовом представлении общества не было единства, когда коллизии между правовыми нормами давали простор для произвола – центральная власть сумела с помощью суда сохранить единство страны. Утверждение, что англосаксонская правовая система не знало деления на публичное и частное, совсем не значит, что интересы центральной власти могли быть как-то ущемлены и при частных спорах. Тут же приезжал королевский судья и восстанавливал прежний порядок, не забывая наказать, как за бездействие должностных лиц, так и за попустительство правонарушениям со стороны местного населения (за недонесение, за непреследование преступников). Этому даже не могло помешать формальное отсутствие единых правовых норм. И вообще, как отмечал еще Энгельс, в Англии личность конституционных прав гражданина не имеет, что эти права существуют в силу обычая [5]. В этих условиях для государства было важно не дать нарушить соотношение прав и обязанностей.

Вот, главной задачей суда и должно быть восстановление так называемого статус-кво, то есть возврат в исходное положение. Пока же российский суд не только не использует указанные потенции, но и сам разрушает изнутри государство, порождая своим бездействием, в том числе и вызванным государством, теневую юстицию. Думается, что это вызвано, в том числе и не пониманием роли суда. Указанный пример из анализа конституций ряда стран ЕС (в поисках пресловутой «экологической функции» государства) также показал, что в современных условиях защита «экологических» прав людей может быть эффективна только в суде, который рассматривает частные иски.

Уже, после того как были последовательно освещены вопросы деятельности суда, а ранее говорилось, что такое эффективное юридическое средство как «толкование» не используется эффективно, теперь в этой части исследования, которая коснулась проблемы иного, неэмпирического познания права, нельзя не сказать, что еще в советской юридической науке отмечалось, что «толкование есть процесс познания права, есть разновидность мышления», которым тогда могло быть только «отражение действительности» [6]. Представляется, что в сочетании указанного там же динамического подхода к толкованию как неэмпирическому (априорному) познанию права в купе с правовосстанавливающей функцией суда заложен большой потенциал для решения жизненных проблем. Указанная миссия познания права через толкование видится в осуществлении так называемого доктринального толкования, результатом которого могло бы быть и философско-правовое определение права. Думается, что интерес автора к толкованию и его возможностям в правовом государстве обусловлен самой природой этого феномена, который является, ни много, ни мало, «матерью юриспруденции» [7].

Думается, что нижеприведенный пример, когда юридическая жизнь заставляет практику обращаться к теории права, наглядно показывает важность сказанного. В п. 4 постановления Конституционного Суда России от 25 января 2001 г. №1-П по делу «О проверке конституционности положения пункта 2 статьи 1070 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобами граждан И.В. Богданова, А.Б. Зернова, С.И. Кальянова и Н.В. Труханова» говорится, что «применяя общее правовое предписание (норму права) к конкретным обстоятельствам дела судья дает собственное толкование нормы». Данная мысль, которая является более констатацией широкой практики разнобойного толкования судами одной и той же нормы права, что ставит в «большую зависимость результаты осуществления правосудия от судейской дискреции», против чего в п. 7 того же постановления говорится, что «в судебной практике должно обеспечиваться конституционное истолкование подлежащих применению норм», естественно, со стороны Конституционного Суда России. Далее, что «данное им истолкование, как это вытекает из ч. 2 ст. 74 Федерального конституционного Закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» во взаимосвязи с его ст. 3, 6, 36, 79, 85, 86, 96 и 100, является общеобязательным, в том числе для судов».

Нет никакого сомнения, что рано или поздно Конституционный Суд России, как говорится, «разберет по косточкам» всю Конституцию. Но когда это случится? К тому же сама практика рассмотрения поступивших жалоб граждан на нарушение законом их конституционных прав методом накопления обращений по одному предмету и соединения их в одном производстве – дело небыстрое само по себе. И вот здесь то и необходимо доктринальное толкование права, известное широкому кругу юристов в виде его философско-правового определения (как некий единый знаменатель).

Подчеркнем, что весь акцент на необходимости философско-правового определения делается только в силу его априорного характера – таким образом желаемое всеми право могло бы обрести реальное существование. Также тем, что такое определение, думается, будет понятно всем, так как его априорная природа тождественна, скажем так, «голосу свыше», который един для всех. Забегая вперед, скажем, что государственный суд, который в идеале сам по себе является одним из главных институтов правового государства (как обеспечивающий принцип формального равенства лиц), в условиях указанной судейской дискреции, когда, как говорится, «кто в лес, а кто по дрова», деградирует до состояния арбитража (всего лишь одного из институтов «общества в его естественном состоянии»), минуя при этом даже состояние третейского суда (как института гражданского общества). Почему? Потому что его основная сущность сегодня – это произвол, да еще обеспеченный и облагороженный государственной властью. Вот такая это штука – теория! Если скажет что-либо – становится как-то грустно, может быть, потому что «рисует только серыми красками»?

Однако все сказанное на сегодня видится как из области нужной теории, но не более. Суд себя таковым органом не считает. Не будем повторяться, что он, например в гор. Москве, заодно с чиновниками выступает против россиян, пытающихся защитить свои права. Так вот, сказанное не оставляет выбора россиянам в продолжение начатого, так сказать, «неэмпирического» познания права, при котором им самим предстоит взять на себя и исполнение такой государственной функции как осуществление правосудия в частных делах. Потому, что выбора иного нет! Ведь, по словам Президента России «теневая юстиция» имеет место быть в стране, с ней власть мирится. Это следует из самых простых наблюдений – было констатировано в 2001 г. и до настоящего времени негативную ситуацию в государстве никак не переломили!

* * *

В дальнейшем рассуждении нас будет интересовать правоприменение как «форма» права и почему она в своем развитии отстала от «содержания». Это интересно и в том смысле, что в романо-германской правовой семье основная задача юридической науки определить какими же должны быть нормы. Сами же нормы направлены больше на установление основ социального порядка. На протяжении многих веков в европейских университетах профессора эти нормы лелеяли и оттачивали в расчете на применение образованными и культурными гражданами. Это значит, что в романо-германской правовой семье в меньшей мере доктрина интересуется отправлением правосудия и применением права (в свете дальнейшего повествования, следует обратить внимание на это разграничение!) [8].

Почему указанное столь важно? Да просто последствия могут быть самими печальными для права и для человека. Ярким примером этого может служить практика уголовного преследования в СССР так называемой частнопредпринимательской деятельности, когда таким образом «подтягивали» содержание реальных общественных отношений к желаемой марксистско-ленинской доктриной форме, заложенной в законодательстве. На широкое распространение такой практики косвенно указывает обобщение материалов судебной практики (постановлением от 25 июня 1976 г. Пленуму Верховного Суда СССР пришлось обобщать широкую практику применения ст. 153 Уголовного кодекса РСФСР 1960 г.?).

Более одиозным примером подтягивания содержания к форме являлся тот случай, когда в СССР имело место массовое преследование за убеждения так называемых инакомыслящих (иначе, диссидентов). И это, несмотря на то, что сам классик марксизма отмечал в своих рассуждениях, что, даже будучи официально изданным, закон о цензуре будет неправовым: «Помимо своих действий я совершенно не существую для закона, совершенно не являюсь его объектом» [9]. Интересно, а по какому поводу подобное говорилось и римлянами, что «никто не несет ответственности за свои мысли (cogitationis poenam nemo patitur)» [10]?

Если перевести указанный пример в плоскость нашего повествования, то можно сказать, что подтягивание содержания к установленным формам (уголовное преследование запрещенного марксистско-ленинской доктриной инакомыслия и частнопредпринимательской деятельности) подавляло имманентно присущие человеку свойства. К примеру, тягу к свободе мысли, к собственности. Памятуя, что человеку могут быть имманентно присущи и другие свойства, среди которых и само метафизическое (ценностное) понимание права, можно понять интерес к вопросу о соответствии содержания и формы права. Нарочитая приземленность данного очерка заставляет привести и примеры, которые бы удовлетворяли и самого взыскательного читателя, каковым является российский обыватель. Последний весьма скептически относился к высоким устремлениям диссидентов; в основной своей массе не мог не радоваться неудачам «частников», но вот, что его более всего угнетало, так это то, что государство преследовало за следование естественным потребностям, коими он считал употребление спиртных напитков и самогоноварение. Думается, далее и он поверит в развиваемый тезис о необходимости соответствия (гармонии) содержания и формы российского права.

Относительно наших намерений порассуждать о содержании и форме права, скажем, что имеется высказывание классика, что «один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни» [11]. Если, этот момент и есть некий ключ к разрешению проблемы несоответствия содержания и формы права, то следует обратить свое внимание на теоретическое содержание правоприменения («применение права» как этап реализации права).

Исторический поиск так называемого золотого века, то есть времени, когда было «все хорошо», привел в так называемую эпоху дикости (в системе марксистской периодизации истории – в первобытнообщинный строй), в которой правоприменение было эффективным. Реализация права в то время осуществляется без особых проблем. Значит, содержание и форма права находятся в соответствии потому, что его реализуют сами люди на всех этапах (и в правосудии)?

Именно такой вывод можно сделать, в том числе и благодаря Энгельсу и его знаменитой работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства»: «…и что за чудесная организация этот родовой строй при всей ее наивной простоте! Без солдат, жандармов и полицейских, без дворянства, королей, наместников, префектов или судей, без тюрем, без судебных процессов – все идет своим установленным порядком. Всякие споры и недоразумения разрешаются сообща теми, кого они касаются, – родом или племенем, или отдельными родами между собой; и лишь как крайнее, редко применяемое средство грозит кровная месть. Хотя общих дел гораздо больше, чем в настоящее время, – домашнее хозяйство ведется рядом семейств сообща и на коммунистических началах, земля является собственностью всего племени, только мелкие огороды представлены во временное пользование отдельным хозяйствам, – тем не менее, нет и следа нашего раздутого и сложного аппарата управления. Все вопросы решают сами заинтересованные лица, и в большинстве случаев вековой обычай уже все урегулировал. Бедных и нуждающихся не может быть – коммунистическое хозяйство и род знают свои обязанности по отношению к престарелым, больным и изувеченным на войне. Все равны и свободны, в том числе и женщины» [12].

С точки зрения практической значимости настоящей научной работы можно сказать, что в результате проведенного исследования была теоретически обоснована концепция диалектического развития (в разных конкретно-исторических условиях) третейского разбирательства частных дел самими людьми в правовом государстве. Основными этапами развития могли бы быть: арбитраж или третейский суд, затем и с участием жюри присяжных заседателей – в качестве негосударственного суда. Сам государственный суд развивается до суда с участием жюри присяжных заседателей в гражданском судопроизводстве. Указанные институты являются, условно говоря, «диалектически-правовыми», с многовековой историей успешной работы и потенциалом правового регулирования, являются эффективными инструментами увязки публично-правовых и частноправовых интересов. Видимо, нет нужды пояснять, почему автором были сделаны столь мудреные ремарки, типа «диалектически-правовые» – все это было сказано соотносительно категории «право». Например, после талиона разовое посредничество, переросшее в постоянный орган – в арбитраж, выглядит поистине правовым институтом, в котором права и обязанности сторон обеспечивались чем-то «внешним». Думается, что предложение и обоснование разных конкретно-исторических форм негосударственных судов в указанном виде будет новой формой приближения содержания российского закона к праву. В конечном итоге, они совпадут в государственном суде с участием присяжных заседателей.

* * *

Анализ «сущего» в праве показал, что сегодня российское государство не в силах устойчиво обеспечивать естественные права людей на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды в стране, имеющей огромные природные богатства. Сказанное выше о механизме действия права в отношениях природопользования и его внутренних противоречиях дает возможность подкорректировать сам механизм правового регулирования частных отношений на основе широкого использования разных юридических средств. Это, например, участие самих субъектов частных правоотношений в осуществлении правосудия, учет интересов государства и людей, дозволение и юридическая фикция. На имеющемся юридическом материале схематично корректировку можно очертить следующим образом.

Думается, что в частных отношениях между самими их субъектами возможно моделирование новой теоретической конструкции «использование как часть применения права». Следовательно, и само «применение права» не столь уж и однородно и может состоять, в том числе, из «правосудия» и «исполнительного производства». В силу этого, границы «применения права» как деятельность властного органа, ранее понимаемого в качестве исключительного субъекта применения права, сужаются до размеров «исполнения решений по частным спорам, постановленных самими субъектами», то есть исполнительного производства. В случаях же не обращения за принудительным исполнением решений, «применения права» как такового, со стороны органов государства не будет. Чем не «диспозитивность» частных отношений в ее истинном смысле?

Если рассмотреть определение «правоотношение есть связь между субъектами, которые имеют субъективные права и юридические обязанности» [13], то, в случае частных отношений, получается какая-то нестыковка – почему неупомянутое в нем государство, в конечном итоге, реально является главным действующим субъектом этих правоотношений, от которого зависит реализация права кого-то из частных субъектов этих правоотношений. Может быть, именно в силу тоталитарного понимания «применения права»? Конечно же, можно посетовать и на неточность определения «правоотношения». Однако, когда само государство сначала не защищает человека в указанных отношениях природопользования, затем само же себя должно признать виновным в этом, а вслед за этим и наказать себя – это по своей нулевой эффективности сродни тому, как унтер-офицерская вдова сама себя секла. Например, по сообщениям СМИ до сих пор, уже в третьем поколении жизни населения, пострадавшего в результате аварии на ПО «Маяк» в Челябинской области, власти не «находят» связи их хронических заболеваний с происшедшим радиоактивным заражением территории проживания [14].

Сегодня реализация частных прав происходит в результате деятельности органов самого государства, в том числе и в суде. В свете предложения идеи, что «применение права – отчасти дело самих субъектов частных правоотношений», можно сказать, что задача государства не столько самому покарать за неправомерное поведение в частноправовой сфере, сколько быть только готовым по первому зову управомоченного лица применить санкции к лицу обязанному, то есть обеспечить нормальное функционирование частного права.

Жесткие теоретические рамки структурных элементов нормы права в ее диспозиции (в таких формах реализации права как «использование, исполнение, соблюдение») и санкции (в форме реализации права как «применение») [15] не оставляют места проявлениям, скажем так, самоисполняющей силе нормы права. Подобное в юридической литературе определяется как саморазвитие на основе имманентно присущих ему норм [16]. Сама логическая связь корней слов между «диспозиция» и «диспозитивный» подсказывает, что внутри самих структурных элементов частноправовой нормы, между «диспозицией» и «санкцией», может быть некий переход, который обеспечивает субъектам частных правоотношений, регулирующихся диспозитивным способом, простор для реализации своего, подчеркнем особо, общественно-полезного интереса – «использование как применение».

Другими словами, по своей природе диспозиция в частноправовой норме должна быть до конца, скажем так, диспозитивна. В связи с этим, может быть, она должна быть «дозволением»? А если правоотношения регулируются императивным способом? Сам характер такого рода публично-значимых для социального мира в обществе отношений сразу делает российское государство непосредственным субъектом этих правоотношений (уголовных, административных, налоговых). Только ли в силу того, что государство возложило на себя эту обязанность в законе? Или юридическая природа этого в том, что, скажем условно, «частное» по отношению к неопределенному кругу лиц (или в защиту неопределенного круга частных лиц) становится «публичным»? В этом случае, величина указанной переходной ступени, так сказать, равно нулю и не проявляется. Хотя, в рамках уголовного процесса, в делах так называемого частного обвинения, роль потерпевшего как стороны имеет порой решающее значение – государство может и не быть призванным защищать публичный порядок.

Теперь подробнее о самой возможной корректировке механизма правового регулирования современных частных отношений (на примере так называемых экологических отношений – отношений, возникающих при реализации права россиян на благоприятную окружающую среду, которое из всех аспектов права природопользования видится как наименее защищенное). Если внешние рамки правового регулирования остаются прежними, то внутри происходит смещение акцентов, вернее сказать, расширение границ такой из форм реализации права как «использование» самими людьми. Ранее говорилось, что в силу экономических законов получения максимального прибавочного продукта посредством уничтожения некой части природных объектов минимальными затратами, такие формы реализации права как «соблюдение» и «исполнение» со стороны природопользователя не получают своего должного развития. В свою очередь, корыстная неспособность должностных лиц и органов государства осуществить до конца «применение» права, в итоге вообще лишает людей права на благоприятную окружающую среду.

Вопрос: «Границы неправомерного поведения как природопользователей, так и органов государства могут ли быть сужены активной деятельностью самих людей («использованием как применением») по обеспечению своего естественного права на благоприятную окружающую среду?». Может ли сказанное являться своеобразным проявлением уже закрепленного в частном праве так называемого исполнения кредитором, в котором россияне берут на себя то, что должным образом не делает государство, которое, даже через привлечение к юридической ответственности, не принуждает природопользователя к правомерному поведению? Кстати, реализация естественного права на свободную предпринимательскую деятельность в сфере природопользования также может быть эффективна в этом случае (новый экологический закон в ст. 14 обязался ее поддерживать).

Скажем далее, что содержание формы реализации права «использование» объективно будет расширяться за счет уменьшения пресловутой публичности в частных отношениях. Этап «применение» как властная деятельность органов государства уменьшится до размеров, содержание которых будет определяться только принудительным исполнением решений, постановленных самими сторонами и предъявленными к исполнению! Иначе, если все сведено только к возможности обратиться с жалобой в государственный орган, то, что остается от власти самого субъекта права [17]?

Словом, указанное могло бы быть принято во внимание, так как сегодня в руках органов государства не работают даже испытанные юридические средства, которые государство продекларировало, а в действующем законодательстве их немало: это и ст. 168 Гражданского кодекса России (о недействительности сделки, не соответствующей закону);

и его ст. 1068 (об ответственности юридического лица за вред, причиненный его работником);

и ст. 1079 (об ответственности за вред, причиненный деятельностью, создающей повышенную опасность для окружающих) и т.д.

До 12 января 2002 г. действовала и так называемая юридическая фикция, закрепленная в ч. 4 ст. 89 Закона РСФСР от 19 декабря 1991 г. №2060-1 «Об охране окружающей природной среды», что сумма денежных средств за причиненный вред здоровью граждан при невозможности установления причинителя вреда взыскивается с соответствующих государственных экологических фондов, который, как говорили ранее, уже отменен. Однако в отдельных субъектах России, например, в Башкортостане продолжает действовать Экологический кодекс подобный в этой части Закону РСФСР «Об охране окружающей природной среды». Кстати, там же при применении мер гражданско-правовой ответственности есть и другая возможность, обеспечивающая возможность гарантированного возмещения экологического вреда – отнесение деятельности загрязнителей к числу источников повышенной опасности, что несет в себе большой реальный потенциал в правоприменении. Возможное судебное разбирательство в большой мере облегчит утверждение МЧС Башкортостана распоряжением от 30 ноября 1998 г. №03/2076 перечня из 29 «экологически проблемных предприятий» республики.

Думается, что причина российских проблем неэффективности правового регулирования состоит еще и в том, что в российском государстве и законодательстве сохраняется не публичный, а вездесуще государственный подход советского права (тоталитарный подход). При этом в современной юридической науке отдельные ученые юристы, как и в советские времена, продолжают считать, что «только властный орган, только при определенных обстоятельствах может быть исключительным субъектом применения права». Однако не может не обращать на себя внимание статичность формулировки, а также то, что еще в советское время делались некие оговорки, показывающие отсутствие единообразного понимания проблемы. Например, что, дескать «в последние годы потерял былую остроту вопрос о характере и субъекте применения права; что исключение граждан из числа субъектов правоприменительной деятельности не умаляет их роли в реализации правовых норм» [18].

Действительно, в советской юридической науке имелись и другие, полярно противоположные, взгляды. Например, что «суть правоприменения состоит в совершении активных действий по претворению юридических предписаний в жизнь. Не имеет существенного значения субъект правоприменительной деятельности – им может быть гражданин, организация – юридическое лицо или государственная организация, наделенная властными полномочиями. Важно, чтобы активные действия указанных лиц или организаций вели к урегулированию определенных отношений путем привлечения к этому процессу соответствующих правовых норм» [19]. Думается, что следует предостеречь от широкого понимания «совершение активных действий по претворению юридических предписаний в жизнь» – право на осуществление исполнительного производства должно оставаться за государством. В то же время, если в советской юридической науке наряду с этим разрабатывались и проблемы юридических гарантий законности правоприменительной деятельности, то это не может не наводить на мысли о некой искусственности исключения граждан из числа субъектов правоприменительной деятельности. Разве не так?

Посмотрим на вопрос с иной стороны. Представляется, что юридическая обязанность субъекта правоотношений есть нечто более общее по отношению к его юридической ответственности. Законодательством допускается (ст. 12 и 397 Гражданского кодекса России), что для охраны и защиты своих прав, в случае неисполнения обязанным лицом своих юридических обязанностей, управомоченное лицо (как имеющее субъективное право) самостоятельно осуществляет реализацию права (в виде исполнения кредитором юридической обязанности за него). Можно это назвать «частным разрешением спора»? Думается, что – да, так как право хоть таким образом, но «пришло» к человеку.

А если же сами субъекты частного спора постановили решение – правосудие осуществилось? Думается, что также – да! Правосудие, по сути дела, осуществилось потому, что право человека (как лица управомоченного) признано, что в условиях «всеобщего соблюдения законодательства» означает не что иное, как «право реализовано», так как лицо обязанное в этих условиях не будет ждать возбуждения исполнительного производства. Здесь, может быть, есть резон высказаться поподробнее: субъекты частных правоотношений могут самостоятельно разрешить свой частный спор в правосудии только в негосударственном суде, куда обратились, так сказать, «добровольно-принудительно». Стало быть, не считаться с мнением другой стороны, за которым стоит общественный (публичный) интерес и другие не менее значимые «внешние» аргументы, стороны не могут. Вопрос для них, в основном, был только в поиске взаимоприемлемого компромисса (может быть, и как известное «сохранить лицо»). Значит, можно предполагать, что такой специфичный этап реализации права как часть «применения права», а именно: «исполнительное производство», есть ответная мера государства для разрешения аномальных случаев в обществе в его «правовом состоянии»?

Следовательно, если указанная теоретическая модель правового регулирования частных отношений будет применена в таких юридических конструкциях, где царит атмосфера так называемого всеобщего соблюдения законодательства (кантовское состояние «правового законодательства), то реализация права россиян в частных делах может быть осуществлена полностью и в таком аспекте «применения права» как «правосудие».

Такими юридическими конструкциями видятся: на полюсах – как правовое государство, так и деспотии (причины объяснять, видимо, не нужды). Однако и посередине этого ряда, думается, возможно такое. И ответом, может быть, стало следующее: если на полюсах соблюдение законов достигается принуждением (и моральным тоже), то обратной стороной этого принуждения может быть как зависимость, так и взаимозависимость. По аналогии с физическим законом: действие силы одинаково – когда толкает (это – принуждение), и когда тянет (кантовская «привлекательная приманка» или «интерес» по Марксу). Однако о конкретном содержании такой юридической конструкции скажем несколько позже.

Далее, обращение управомоченного лица уже после самостоятельной реализации «правосудия» как части формы «применение», в виде частного решения спора, за государственным принуждением представляется неким порогом, за которым юридическая обязанность субъекта становится качественно иной – юридической ответственностью, то есть возможностью претерпеть неблагоприятные последствия своего неправомерного (указанного как «аномального») поведения в принудительном порядке, которую осуществляют органы государства при исполнительном производстве. Только при обращении управомоченного лица за защитой нарушенного права «могут быть применены меры государственного принуждения к обязанному лицу» [20]. Или, как говорили древние – сила должна следовать за правосудием (sequi debet potentia justitiam) [21].

* * *

Почему же государство (квазисубъект частных отношений) присвоило себе монопольное право на применение права, включая правосудие, перед другим, более правомочным субъектом – человеком? В своем доступе к формам реализации права («применение» всего лишь одна из форм реализации права) – субъекты правоотношений, как минимум, должны быть равны. И по науке [22], и по логике. Если «право есть совокупность норм, идей и отношений», то, как же оно может иметь полновесность без активного участия всех субъектов отношений (особенно самых активных, имеющих личный интерес) в его применении? С юридической точки зрения, интересен подход Конституционного Суда России, выраженный в одном из его постановлений (от 16 мая 1996 г. №12-П по делу «О проверке конституционности пункта «г» статьи 18 Закона Российской Федерации «О гражданстве Российской Федерации» в связи с жалобой А.Б. Смирнова») по вопросу содержания правосубъектности человека, что «Конституция Российской Федерации и международно-правовые акты исходят из того, что в сфере любых правоотношений личность выступает не как объект государственной деятельности, а как полноправный субъект».

С философских же позиций – Гегель отмечал, что «право становится внешне необходимым в качестве защиты особенности», из чего выводил, что отправление правосудия является прерогативой гражданского общества [23].

Думается, что вышесказанное, более как эмпирическое знание, чем как теоретическое, также могло бы опереться на имеющиеся в юридической науке работы, в которых с философско-правовых позиций рассмотрены вопросы понимания права: что праву присуща юридическая власть с традиционным механизмом самоуправомочения и самообязывания;

что отсутствие веры в естественный порядок вещей (как саморегуляции и саморазвития) является одной из причин кризиса нашей цивилизации;

что задача права в отношении самоуправляющихся структур не подменять, а усиливать, охранять и создавать необходимые условия [24].

Также то, что человек имеет двуединую (частную и публичную) правосубъектность. Свобода есть как политическая (публичная правосубъектность, то есть свободный доступ к участию в государственных делах, вплоть до сопротивления угнетению), так и гражданская (частная правосубъектность, то есть независимость от государства). В правовом государстве предполагается, что правосубъектность индивидов, их права и свободы, правовой характер их отношений с публичной властью – это не продукт воли или усмотрения политической власти, а существенная составная часть объективно складывающегося в данном обществе права.

Далее, что отказ в осуществлении правосудия самими людьми зиждется на теоретической посылке социалистического правопонимания, что советскому строю чужда система публичных субъективных прав, ибо достигнут переход от формального провозглашения свобод к фактическому обеспечению и пользованию реальной свободой. Для обеспечения пользования «свободами» в этих условиях не нужно никаких субъективных прав: достаточно лишь надлежащего выполнения госаппаратом своих функций.

И завершить стоит следующим. В соответствии с ленинским тезисом, что пока есть государство, нет свободы, получается, что государство и право при социализме являются формами отрицания свободы, средствами принуждения и организованного насилия [25]. О советском же прошлом действующего российского законодательства ранее говорилось. Значит, не были найдены запрещающие юридические основания для осуществления публичных субъективных прав, потому, что, в соответствии с кантовской мыслью, «для поступка, который не предписывается как веление и не запрещается, то есть для дозволенного поступка, не может быть закона дозволяющего – он не нужен» [26]?

В свете сказанного, не будем вторить самим себе – научное признание факта нелегитимного лишения человека права на публичную правосубъектность в советское время делает излишним говорить о его правах на осуществление правосудия: что единственным источником власти в России является ее многонациональный народ – ст. 3 Конституции;

что граждане имеют право на участие в отправлении правосудия – ст. 32 Конституции России, однако люди отстранены от участия в формировании судейского корпуса, а сами судьи «без ответственности» стали уже раздражать саму власть, как основании такого рода перенесения юридического центра тяжести в механизме действия частного права на деятельность людей по обеспечению своих, прежде всего, естественных прав.

В этой связи, нельзя не посетовать на то, что в ст. 118 Конституции России императивно определено – правосудие в России осуществляется только судом (естественно, государственным). Более чем смелое заявление, имея в виду, что этот вопрос не новый в истории государства и права, в том числе и для России. Еще Владимир Мономах в «Поучении детям» высказывался, что суд у нас есть, а правосудия – нет. В свете использования категорий «содержание и форма» можно говорить, что именно проблема их соответствия (государственный суд как «форма» и обеспечение правосудия как «содержание») является главной проблемой всех времен и народов. Также можно говорить, что на протяжении всех времен народы мира имели свое удовлетворение в правосудии и не в государственных судах (кровная месть по принципу талиона, по принципу посредничества, затем третейское разбирательство), на что гений в вопросах метафизического понимания права мог бы посетовать, что «сам суд именуют справедливостью страны, и вопрос о том, существует ли таковая или нет, может быть важнейшим среди всех правовых дел» [27].

К сожалению, просто продекларировать мало, надо и что-то сделать для этого. Ведь из истории права известно, что заданная произвольно форма не может автоматически гарантировать нужное содержание. В глубокой древности еще Аристотель в своей «Политике» отмечал это – каждое совершенное государство должно иметь не только суды, но и правосудие. Сегодня редкий российский юрист, который принимает участие в любом качестве в любом судебном разбирательстве, может с удовлетворением констатировать их совпадение. Конечно же, о сказанном можно спорить и даже привести не один пример, когда в суде правосудие, как говорится, торжествует. Однако практика говорит об обратном…

Возвращаясь к повествованию скажем, что не только в государственном суде может осуществляться правосудие. Можно сказать, что еще более печально, что и сама юридическая наука потворствует проявлению ортодоксального позитивизма. Как результат такого потворства появляются «научные» утверждения, что третейский суд есть «учреждение административное» [28]. Не отсылая к истории третейских разбирательств [29], даже с формальной (юридической и логической) точки зрения, можно предполагать, что, в соответствии с действующим законодательством России, и в третейском разбирательстве как раньше, так и сегодня может осуществляться правосудие в частных спорах. Однако, как говорится, слава богу, что с принятием Федерального Закона от 24 июля 2002 г. №102-ФЗ «О третейских судах в Российской Федерации» отпала необходимость в многословных теоретизированиях.

Вообще-то, и само обращение к иным источникам, например, к словарю В.И. Даля также не дает оснований считать, что только государственный суд может вершить правосудие. Смысл слова «судить» состоит в следующем: понимать, мыслить и заключать; разбирать, соображать и делать вывод; доходить от данных к последствиям до самого конца; сравнивать, считать и решать [30]. Особенно, с точки зрения Гегеля, который отмечал, что «в деле осуществлении права как применении закона к отдельному случаю различаются две стороны: во-первых, знание характера случая в его непосредственной единичности – существует ли договор и т.п., совершено ли нарушающее права действие и кто его совершил; во-вторых, подведение данного случая под закон, восстанавливающий право» [31].

Что здесь такого, чего бы не смогли совершить сами заинтересованные стороны? Скорее всего, в силу так называемого разделения труда последние передадут спор на рассмотрение ими же назначаемым судьям, которые станут вскоре профессиональными, то есть зависимыми от своих работодателей, негативное последствие чего можно было бы нейтрализовать привлечением представителей народа в виде присяжных заседателей.

В силу имеющихся претензий российского государства на монопольное осуществление правосудия, по результатам имеющегося в юридической литературе анализа скажем, что причина также в советском наследии. Такие организационные формы социалистического права (аспекта политики, продиктованной марксистско-ленинской доктриной) как огосударствление правосудия самым лучшим образом отражают его содержание – воспитывать советских людей в духе, чего должно (ударение на последнем слоге) хотеть в противовес тому, что при капитализме казалось бы нормальным и естественным порядком вещей [32]. Может быть, интересы последнего и подвинули к принятию 24 июля 2002 г. Федерального Закона №102-ФЗ «О третейских судах в Российской Федерации»? В любом случае, автор рад – то, что на протяжении ряда лет им обосновывалось в научном смысле, с принятием закона получило свое практическое воплощение.

Если правосудие осуществляется исключительно государством (по советской традиции, когда господствовала социалистическая собственность), то теперь (в условиях рыночной многоукладной экономики) в сфере частных интересов его можно и должно соосуществлять и в рамках третейского разбирательства, организованного самими субъектами частных правоотношений, в том числе и в сообществе природопользователей и населения. Кстати, в условиях провозглашенной в России рыночной экономики тоталитарность была просто неуместна. Например, в США 80% экономических споров стороны предпочитают решать в негосударственных судах.

Может быть, осуществление правосудия самими людьми и исполнение их решений государством есть яркое проявление того как публичное право обеспечивает собой нормальное функционирование частного права. И наоборот, чтобы публичное право могло состояться (подняться с уровня актов государственного управления до уровня правовых актов, могущих обуздать саму власть) необходимо, чтобы и частное право было развитым (ударение на последнем слоге). В этой связи можно сказать, что если, с точки зрения российского профессора В.А. Рязановского, назначение процесса как института публичного права в том, чтобы поддерживать правопорядок путем защиты в виде установления, охранения и осуществления прав отдельных граждан (субъективных гражданских и публичных прав), на основании чего речь ведется о единстве процесса [33], то можно предполагать, что в данном способе – силами самих людей осуществлять правосудие в рамках взаимозависимого сообщества тех же самых природопользователей, проявляется некая просущность отмечаемого учеными юристами XIX и начала XX вв. так называемого единства процесса. Когда люди сами охранили кантовское «свое», думается, при этом они, говоря словами указанного ученого юриста, частноправовые притязания могли осуществить и без гражданского процесса. Однако, как представляется, этим самым они одновременно разрешили и свои публично-правовые притязания, тем самым они избавили государство от необходимости заниматься не только гражданским процессом, но и публичным, а также административной юстицией. Люди, применяя юридическую конструкцию «использование как применение» в виде, может быть, «самозащиты права» или «исполнение кредитором», или же еще каким-нибудь способом, достигли, минуя при этом промежуточные этапы, конечной цели – реализации права. Что еще можно требовать от правового регулирования? Думается, более ничего!

Представляется, что имеющиеся в обществе предпосылки и законодательные основания, о чем мы говорили ранее, а также то, что задача обеспечения и реализации своих естественных прав, по сути, переложена на плечи людей, даст свои положительные результаты. Основанная на учете своих интересов (как материальных, так и моральных), созидательная энергия самих субъектов частных (тех же «экологических») отношений предопределяет возможность эффективной реализации сказанного. Для российского общества самым ценным является то, что осуществить все указанное возможно не на основе принятия новых законов, а на основе действующего законодательства!

* * *

С юридической точки зрения, то есть на основе анализа имеющегося законодательного материала и его применения, было раскрыто содержание функции российского государства в современных отношениях природопользования (частных отношениях), что дает возможность на каждом этапе развития общества корректировать механизм действия права. Это то, что было названо как «диалектически-правовое» по аналогии с гегелевским, что государство есть продукт, манифест собственного духа народа и ступени развития сознания его духа [34]. Это, в свою очередь, будет залогом и гарантией реализации права каждого россиянина в этих важных конституционных отношениях, в том числе и, скажем так, права на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды. Результаты исследования позволяют теоретически обосновать модель конкретно-исторического регулирования отношений природопользования, основанную на использовании потенциала самого механизма действия права. В частности, определение права на благоприятную окружающую среду, а также права пользования природными объектами в осуществлении частнопредпринимательской деятельности как имеющих общую естественно-правовую (частную) природу и предложение на этой основе научно-практического механизма их реализации. Напомним, что из указанных ранее автором аспектов отношений природопользования, а именно: право на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды, в силу своей набольшей публичной значимости, а, вместе с тем, незащищенности от проявлений хищнической сути частной собственности, находится в центре внимания настоящего раздела очерка. Заметим, что такой подход, скажем прямо, дает возможность эффектно показать всю практическую значимость проведенного исследования.

Это последовательно будут (имеется в виду, по возрастающей роли в правовом регулировании, когда градация ведется по качественным изменениям), сначала – арбитраж (например, экологический) как институт компенсации при возмещении имущественного (того же экологического) вреда, в котором частные интересы защищаются своими силами.

Затем, третейский суд (может быть, и с жюри присяжных заседателей), уже как пропубличный орган – как инструмент поиска компромисса между частными и публичными интересами). Указанные институты функционируют в составе взаимозависимого и солидарно ответственного сообщества (например, экологического рынка прав на природопользование).

В перспективе, когда указанные третейские суды присяжных заседателей выйдут из сферы только местных интересов они уступят, в основном, место государственным судам с присяжными заседателями, то последние можно будет рассматривать в качестве реального публичного органа (частные интересы защищаются обществом). Если еще раз вспомнить «суд есть, а правосудия нет», то указанные формы участия заинтересованных лиц, главным образом, местного населения, могли бы быть некой гарантией правосудия. Подчеркнем еще раз, что с научно-практической точки зрения важно то, что все сказанное осуществляется на основе действующего российского законодательства.

Неизбежные споры относительно реализации и защиты одно-порядковых прав (естественных прав на пользование природными объектами и на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды) потребуют своего, только им присущего правового механизма. Какого? Думается, ответ лежит, как говорится, и в глубине и, одновременно, на поверхности – реализация права в этих условиях будет происходить в пределах формы «использование как применение». Кто лучше самих сторон может разрешить частный спор, основу которого составляет поиск компромисса? Говорится «самих сторон» потому, что они сами как назначают, так и избирают судей в состав арбитража и третейского суда. Сами утверждают его регламент, сами договариваются о применяемых в разбирательстве материальных нормах.

Конечно же, в предложенных формах – экологическом третейском разбирательстве (то есть в арбитраже или в третейском суде), суде с жюри присяжных заседателей, в зависимости от состояния саморазвитости общественных структур и «сохранения государства». Хочется надеяться, что хоть где-то в России достигнутый уровень развития общества, который называется «государством» еще сохранился. Кстати, для этого и многого то не надо. Надо лишь только исполнять законы, в свете установлений Конституции о правовом и социальном государстве в том объеме, о котором ранее уже говорилось (и еще будет) в других частях исследования. Увы, таковых мест на «правовой карте» страны немного.

И, продолжаем для тех мест, где в России уровень общественного состояния уже, к сожалению, «негосударство». Думается, это места, в которых «собственность» подмяла под себя местную власть и попрала закон. Хищнически же расхищаются природные богатства страны, принадлежащие всем россиянам – повсеместно!

Однако следует иметь в виду, что без усилий государства и ее власти (если не региональной и местной, то центральной), возврата к правовому состоянию в обществе – не видится! И указанные предложения являются только инструментом для государства в помощи своим гражданам в реализации их прав (а также самому вырваться из зависимости от «собственности»). Значит, предлагаемые меры должны быть применены в совместном применении общества и государства, при организующей роли государства.

Организующая роль государства должна проявиться в создании и всемерном развитии всей инфраструктуры экологического рынка прав на природопользование (загрязнение окружающей среды), а также экологической предпринимательской деятельности. Если взять территорию некоего субъекта России, то можно его условно разбить на бассейны водных объектов, подвергающихся загрязнению от производственной деятельности определенного ряда природопользователей, которых необходимо объединить по бассейнам в рамках некоего самоуправляющегося сообщества с солидарной ответственностью его участников, которое и будет являться единым природопользователем.

Почему все сообщество видится как единый природопользователь, что это за администрирование в осуществлении свободной предпринимательской деятельности? В литературе имеются и более рыночные предложения. Например, законодательно установить обязательность страхования ответственности в недропользовании, а также внедрять аудит [35]. Думается, что когда говорится о «законодательном установлении рыночных отношений» – это, в лучшем случае, лоббизм. В указанном же нами предложении, это простой учет правовой природы обязательства (договора), которое состоит не в обещании, а в его исполнении, которое в нашем случае (смотри ранее о механизме действия права в отношениях природопользования) может быть обеспечено без ущемления прав самих предпринимателей поручительством всего солидарно-ответственного сообщества [36].

Побудительным началом к объединению природопользователей должно стать установление государством, в полном смысле этого слова, лимитов на природопользование (загрязнение окружающей среды) в данном водном бассейне. Интерес государства состоит и в том, что только своими силами исполнять в полном объеме предначертанные себе функции оно не может. В отношениях природопользования важное место также занимает налоговая составляющая, которая осуществляется самими природопользователями по принципу самообложения. Государство оставило за собой право контролировать природопользование, которое реально обеспечить также не может. Значит, с одним плательщиком ему проще разобраться и т.д.

Сфера защиты права россиян на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды в современных условиях также может быть расширена за счет параллельного развития экологического предпринимательства, в том числе специализирующегося на организации защиты этих самых прав. Отправной точкой, детонатором такой экологической предпринимательской деятельности, ее объектом мог бы стать, в частности, биоэкологический мониторинг состояния (качества) природных объектов, методики которого стали легитимными в новом экологическом законе. Информация об их состоянии и есть результат такого рода экологической предпринимательской деятельности граждан, и является продуктом, товаром на рынке информационных услуг. Потребителями данных информационных услуг вслед за органами государства и местного самоуправления в скором времени станут и сами россияне, обратившиеся за защитой нарушенных как своих, так и чужих прав.

Под эпизодическим нажимом потерпевших россиян и первых экологических предпринимателей-одиночек всех видов, в связи с реализацией требований закона о неотвратимой юридической ответственности за нарушение имущественных прав россиян и природоохранных норм, сама жизнь объективно заставит общество вести речь об удовлетворении потребности природопользователей в рынке прав на природопользование (и загрязнение окружающей среды) со всеми видами услуг.

На экологической бирже у государства сообществом природопользователей приобретаются лимиты природопользования и загрязнения окружающей среды, которые затем распределяются между участниками сообщества. При этом сэкономленная часть лимитов одних, в дальнейшем, могла бы перепродаваться другим природопользователям напрямую и т.д., что могло бы явиться эффективным инструментом для стимулирования (и понуждения!) нерадивых участников сообщества к юридически правомерному поведению в «экологических» отношениях именно экономическими методами и именно самим сообществом природопользователей. Реализация обществом принципа круговой поруки внутри сообщества природопользователей в условиях экологического рынка прав на природопользование имеет хорошие возможности в этом отношении.

Один из возможных сценариев развития ситуации таков. После проведения в определенном бассейне биоэкологического мониторинга природных объектов в течение некоторого периода времени выявится, что качество окружающей среды ухудшилось.

На основании этих данных специально уполномоченные государственные органы (не без давления заинтересованных лиц) должны возбудить в государственном суде исковое производство о возмещении полного экологического вреда сообществом природопользователей, то есть всеми солидарно-ответственными природопользователями бассейна.

У некого невиновного природопользователя появляется экономический смысл проводить экологический аудит, чтобы доказать свою непричастность к происшедшему загрязнению и иметь в последствии право регресса к виновному.

У виновного же, который в одночасье не может изменить производственный процесс или обновить изношенные производственные фонды, появляется также экономический интерес к экологическому страхованию.

Одновременно с этим у обоих типов предприятий вызывается к жизни, опять таки, экономический интерес к экологической адвокатуре, которая призвана защитить права и отстаивать интересы своих клиентов.

Однако, подробное описание предложений о технологии экологического рынка прав на природопользование, данное лишь из необходимости понимать последовательность этапов как цельного технологического процесса, не должно заслонить юридическую сторону вопроса.

На этом этапе возможны некоторые плюсы. Появляется единственный ответчик в лице солидарно-ответственного сообщества природопользователей, который, не будучи самим государством, мог бы возмещать экологический вред, причиненный в результате природопользования. Это несомненное достоинство такого развития событий. Увы, у этой ситуации есть свои изъяны, которые заключаются в следующем.

Если рассматривать сообщество природопользователей, объединенных в рамках экологического рынка на загрязнение окружающей среды, только в качестве возможного ответчика по искам людей о возмещении вреда, то это не более, чем повторение сегодняшней ситуации. Правоприменение опять же в руках государства. В условиях или пустой казны, или когда местная власть стала бизнес-элитой, спор носит квазигосударственный характер. Если спор рассматривается только с точки зрения защиты интересов бизнес-элиты в ущерб правам человека, то права «какого-то» человека не представляют для реально зависимого от власти суда собой ровным счетом ничего. Что же позволит в ближайшем времени наполнить реальным содержанием юридическую процедуру разрешения споров о возмещении экологического вреда?

Если же в рамках сообщества природопользователей организовать некие указанные ранее процедуры третейского разбирательства, в которых могли бы рассматриваться споры между как гражданами и природопользователями, так и между самими природопользователями, то это было бы следующей ступенью развития правоприменения, уже с участием самих субъектов этих отношений. Спор носил бы уже частный характер и разрешался силами самих людей.

Думается, что природа арбитража сродни гегелевскому пониманию договора, обеспеченного поручительством. Общее, совместное взаимосвязанных природопользователей поручительство, в свою очередь, видится некой «добровольно-принудительной» силой, обеспечивающей правомерное поведение обязанного лица в регулируемых правоотношениях, своеобразным «аппаратом способным принуждать к соблюдению норм права, без которого право ничто» [37]. Взаимозависимость, как отмечалось, может не менее эффективно принуждать к правомерному поведению. Может быть, сказанное имеет отношение к самой природе частного права – права гражданского общества, его сословий, корпораций?

Не следует также забывать, что проявить себя механизмы саморегуляции, самоуправления внутри сословия не могут без активной роли государства, которое, в буквальном и переносном смысле, должно окружить вниманием сообщество и держать в «ежовых рукавицах». Ведь, например, пока не привлекут к ответственности юридическое лицо, к виновному работнику мер дисциплинарной ответственности применять не будут, так как его действия объективно выгодны предприятию – экономят средства, например, на утилизацию отходов. А то, что наносят вред обществу и природе – дело второе. Видимо не случайно у Гегеля в системе гражданского общества корпорация рядом с полицией. Может быть, сегодня это специально уполномоченный государственный орган призван надзирать за сообществом природопользователей?

Однако и этот вариант можно рассматривать как переходный. Почему? В юридической литературе описан генезис третейского разбирательства. Они берут свое начало во времена так называемой эпохи дикости, когда пришли на смену талиону (по принципу – око за око). Можно принять, что третейские разбирательства на подобном уровне развития называют «арбитражами». В силу того, что происходили в неразвитых обществах, в эпоху бесправия, когда личность и ее права были растоптаны административным произволом. Их суть быть инструментом компенсации за причиненный вред. Арбитраж стремился не столько предоставить каждому то, что ему принадлежит по праву, сколько сохранить солидарность группы, обеспечить мирное сосуществование между соперничающими группами и установить мир в обществе [38]. Увы, этот мир весьма хрупок, он подобен тому пресловутому дому Свифта, который был построен с таким строгим соблюдением всех законов равновесия, что тотчас рухнул, как только на него сел воробей, о чем писал Кант (и противопоставлял этому равновесию силу права) [39].

В силу специфики какое-то время экологические арбитражи могут иметь место в правоприменении. И государство в них сегодня объективно заинтересовано: возмещение экологического вреда это, по сути своей, компенсация; статус-кво, особенно в отношении здоровья людей, никогда не достичь; также, неразвитость публичных начал российской общественной жизни. В массиве действующего российского законодательства сохранились подобные юридические средства – так называемое примирительное производство (постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 5 ноября 1928 г. «О примирительном производстве по борьбе с обычаем кровной мести»). Есть и более современные предложения. Например, в резолюции от 29 ноября 1985 г. №40/34 Генеральной Ассамблеи ООН, принявшей Декларацию «Основных принципов правосудия для жертв преступления и злоупотребления властью» в п. 7 говорится, что «в тех случаях, когда это необходимо, следует использовать неофициальные механизмы урегулирования споров, включая посредничество, арбитраж и суды обычного права или местную практику, с тем, чтобы содействовать примирению и предоставлению возмещения жертвам». А в п. 10 – что «в случаях причинения серьезного ущерба окружающей среде реституция, если будет вынесено соответствующее решение, должна включать, насколько это возможно, восстановление окружающей среды и инфраструктуры, замену имущества общины и возмещение расходов, связанных с переселением в тех случаях, когда такой ущерб вызывает необходимость перемещения общины».

С принятием Федерального Закона от 24 июля 2002 г. №102-ФЗ «О третейских судах в Российской Федерации» ситуация стала проще. Не только субъекты России, но и сами юридические лица получили возможность регулирования «подведомственных» им отношений. При этом автором нарочито не применено сочетание «именно правового». Думается, что далее по тексту станет понятна причины. Мотив же прост – в свете принципа формального равенства лиц в правовом государстве, представляется, фарисейством наделение такими правами неких юридических лиц, которые на определенных территориях могут стать новыми «демидовыми» в части произвола в отношении проживающего там населения. Если на местах так называемое градообразующее предприятие, как говорится, «делает погоду», то можно представить себе, что значит такое право в руках монополиста, к примеру, Газпрома с его «дочками» во всех сферах жизнедеятельности людей (торговля, медицина, ЖКХ, транспорт, вплоть до СМИ).

В условиях необходимости укрепления российской государственности концепция конкретно-исторического («диалектически-правового») третейского разбирательства нуждается в коррективах, вызванных масштабами страны и ее федеративным устройством. То, что хорошо для одних субъектов России, может быть неприемлемо для их соседей (и самой России). Имеется в виду вопросы трансграничного загрязнения окружающей среды. Здесь сама Россия, на которую тяжелым бременем ложатся последствия эгоистического природопользования, на основе своей Конституции, например, п. «в» ст. 71 – о регулировании и защите прав и свобод человека и гражданина, должна разрешить проблему.

Оснований предостаточно. Это и то, что ранее было квалифицировано как нарушение прав природопользователей различным содержанием отношений природопользования в разных субъектах России (в объеме прав и обязанностей субъектов этих отношений);

что были приведены примеры как благополучный в финансовом отношении субъект России (гор. Москва) сваливает экологические проблемы нижележащим дотационным субъектам России. Научное требование однородности «правового пространства» как категории правового государства, понимаемого как обеспечение единства прав и свобод людей на всей территории России, также не может не быть принятым во внимание [40].

Опасность для поступательного развития указанных негосударственных форм «использование как применение права» самими россиянами состоит и в том, что после первого всплеска защиты прав людей начнется искусственная консервация ситуации. Имеется в виду, что сообщество природопользователей захочет избежать вынужденных затрат, связанных с обновлением производственных фондов и технологий, к сожалению, руками этого же арбитража. Сообщество предпринимателей объективно сильнее простого человека, а в глазах местной власти выглядит всегда предпочтительнее – его налоги образуют основу местных и региональных бюджетов (и свой интерес в их прибылях).

Что делать российскому обществу и самому государству далее, чтобы выйти на новый качественный уровень правового регулирования частных (и «экологических») отношений? Думается, один из выходов в обращении к следующим конкретно-историческим институтам – к третейскому суду с жюри присяжных заседателей, а также к судебным прецедентам как источнику права для этих третейских судов. Последнее видится, конечно же, в идеале – как некое превентивное средство для соблюдения принципа формального равенства россиян как лиц в условиях объективно «разношерстных» третейских судов, образованных для одной конкретной цели – защиты материальных интересов сообщества предпринимателей.

Активность людей, направленная в сторону предотвращения и прекращения экологически вредной деятельности природопользователей, с одной стороны, и заинтересованность сообщества в сохранении статус-кво (местные социальные вопросы, налогооблагаемая база) – с другой, явятся условиями поиска компромисса частных и публичных интересов. В жизни налицо постоянное столкновение частных и публичных интересов – права одних на свободу предпринимательской деятельности нарушают права других на достойную жизнь в условиях благоприятной окружающей среды. Видимо, должен иметь место паритет частноправовых и публично-правовых интересов субъектов правоотношений, как суммарный итог реализации принципа научно-обоснованного сочетания экологических и экономических интересов. Этот паритет сформулирован ст. 36 Конституции России. Различить и определить место каждого, найти оптимальное их соотношение между собой, видимо, и есть задача для юридической науки, что, в свою очередь, позволит повысить эффективность и самого законодательства.

И все же, не в смысле защиты прав россиян на благоприятную среду видится значимость правового потенциала научно-практического предложения о развитии государством концепции экологического рынка прав на природопользование. В этой правовой конструкции заложен механизм последовательного разрешения вопроса отсутствия реального выгодоприобретения от развития: когда за счет барышей природопользователей на местах будут «добровольно-принудительно» решаться социальные вопросы россиян через общие мероприятия (это могли быть и содержание социально-культурной сферы, и дополнительное питание работающим, членам их семей, и диспансеризация, и медобслуживание);

когда количество перейдет в качество – вся территория страны будет охвачена таким развитием, при котором частнопредпринимательская деятельность будет, так сказать, обложена «моральным» налогом в пользу проживающего там населения (по типу скандального для «собственности» предложения губернатора Свердловской области Э. Росселя).

* * *

Следует сказать, что, с юридической точки зрения, не следует абсолютизировать и третейское разбирательство. Как неоднократно подчеркивалось, оно имеет свою конкретно-историческую роль. После укрепления частного права, наряду с которым будет расти и публичное право, когда беспристрастный государственный суд при участии жюри присяжных заседателей сможет рассматривать частные дела, третейское разбирательство может и должно уйти с исторической сцены на вторые роли, что видится из истории права.

Впервые механизм поиска тесной взаимосвязи частноправового и публично-правового интересов (по крайней мере, в ближайшее к нам историческое время), присущий суду присяжных заседателей, ярко проявил себя в средневековой Англии. В период правления Генриха II проверка всех вопросов, относящихся к спорному землевладению, осуществлялась через привлечение наиболее сведущих людей из местного населения к даче показаний под присягой, данной ими представителю короля. Данная судебная процедура, в силу своей значимости, осталось в истории права под названием «Великая ассиза», которая есть «королевское благодеяние; посредством ее спасительно оберегается жизнь и состояние человека, так что при каждом оспаривании права, которое он имеет на свободную землю, он может уклониться от неверного по своему исходу поединка» [41]. Разбирательство из административного становится судебным (то есть, публичным) и получило название «суда присяжных». Пройдя в своем развитии эволюционный путь от свидетелей до обвинителей (большое жюри) и судей (малое жюри) в гражданском(!) судебном процессе [42], обогатившись судебной практикой, функции суда присяжных сегодня представляют нам заманчивые возможности. Институт суда присяжных заседателей есть эффективная форма сотрудничества государства и населения. В случае отправления правосудия при рассмотрении, например, тех же «экологических» правонарушений, всегда дамокловым мечом висят вопросы: экономической целесообразности прекращения деятельности загрязнителя;

степень вины загрязнителя с точки зрения государства и с точки зрения потерпевших всегда неодинаковый;

неразрешимой видится проблема определения размеров, форм и порядка возмещения (точнее, компенсации) экологического вреда. Вынося свой вердикт, в соответствии со своей оценкой приведенных перед ними доказательств, присяжные заседатели как никто другой соотносят частный интерес с публичным [43]. После вынесения вердикта составом присяжных заседателей, судье остается решение вопросов права – определение тех норм, которые наиболее полно опосредствовали бы данные правоотношения. Кстати, к великому сожалению, в современной литературе без учета позитивных моментов, присущих этому правовому институту эмпирически резюмируется его бесперспективность в российском гражданском судопроизводстве из-за отсутствия исторических традиций, существования наработанных судебных процедур, высокой стоимости [44]. Надеемся, что на этом этапе повествования уже можно без ущерба для понимания читателями сказать, что такой подход вызывает недоумение. Перефразируя Канта, образно скажем, что если нам не удалось запустить воздушный шар, то это никак не означает невозможность этого другими.

Уже само включение же в состав третейского суда жюри присяжных заседателей может сделать квазисудебный орган – пропубличным органом, который является инструментом взаимоувязки уже не только частных, но и публичных интересов. При всей своей привлекательности, думается, этот пропубличный институт, является еще квазиправовым, так как права человека в частных отношениях (тех же «экологических») в разных третейских судах будут разными по содержанию, то есть принцип формального равенства россиян как лиц не будет соблюден.

Однако, по мере, саморазвития институтов гражданского общества в постсоветском обществе, именно третейские суды с жюри присяжных имеют все потенции стать из пропубличного органа – публичным (их кадры переместятся в государственные суды?), то есть в нем будет происходить публичная защита частных интересов. В этом случае, принцип формального равенства по отношению к россиянам в разных субъектах России будет сохранен. Каждый россиянин как субъект частных правоотношений будет иметь равные права и обязанности независимо от места их реализации и защиты.

Следует подчеркнуть, что равным образом не следует умиляться по поводу некоего величия пресловутого «гражданского общества». При всей своей кажущейся для нас привлекательности (видимо, после периода тоталитаризма) гражданское общество, в котором действительно имеются конструктивные моменты, о чем говорится в юридической литературе [45], является также квазиправовым (гражданский «союз не столько есть общество, сколько создает его» [46]).

Оно объективно есть общество сословное, каждое из которых обладает своим правом, своим аппаратом «добровольно-принудительного» исполнения норм права каждого сословия. Может быть, «обычай делового оборота» как источник права имеет своей историей «честное слово» того же взаимозависимого от своей гильдии (сословия, корпорации) купца? Не имея такой довлеющей над ним взаимозависимости от своего сословия, указанный купец будет ли находиться именно в правовых отношениях (из чувства «долга» как необходимости поступка из уважения к закону) с представителем другого сословия, скажем с крестьянином? Как отмечал Кант [47], с точки зрения своей выгоды (не потерять клиента), будет. А вот если интереса нет? Или интерес есть, и он очень велик, – споить и по дешевке забрать ценное меховое сырье как в случае с так называемыми самоедами (инородцами)? Вот и мы сомневаемся. Перефразируя известную поговорку, скажем, что в гражданском обществе, в котором «все против всех», купец Гусев крестьянину Свиньину (равно как каждый из них для своего однофамильца) – точно, не товарищ.

Самым хорошим и желательным для россиян будет случай, когда количество местных (сословных!) третейских разбирательств (у каждого сословия «свое» право), перейдет в иное качество – в государственный суд, в котором будет соблюден принцип формального равенства лиц (одно право для всех и каждого). И ничего страшного, более того – необходимо, если они будут сосуществовать – при главенстве и неотвратимости государственного суда, где россиянин может добиться искомого правосудия. Заметим, не в случае обращения за выдачей исполнительного листа для принудительного взыскания, а для разрешения частного спора по существу.

Между тем, в самой системе гражданского общества имеется элемент, несущий в себе позитивный момент в смысле соблюдения принципа формального равенства лиц. Это местное самоуправление, которое является более прогосударственным по своему содержанию, чем само гражданское общество. Указанная прогосударственность проявляется в том, что оно приводит к единому знаменателю разные сословия, которым выступает публичный интерес данной территории. И не более, только в пределах своей территории. В литературе есть похожее мнение, что местное самоуправление является связующим звеном между российским гражданским обществом и государством, отмечается его потенциал для снятия социальной напряженности [48].

Все сказанное может как иметь, так и не иметь своего ближайшего развития. Все зависит от того пойдет ли власть (а следом и сообщества природопользователей) на диалектическое развитие третейского разбирательства (до рецепции института жюри присяжных заседателей) в негосударственном суде. Власть не желает иметь проблем с менее управляемым судом, который творят присяжные заседатели на основе своего внутреннего убеждения о справедливости [49]. В юридической литературе высказывается мнение, что само юридическое сообщество в числе противников института присяжных [50]!

Иное, вернее, более аргументированное мнение, основанное на материалах проведенного исследования, показывает, что неоднозначное отношение как всего общества, так и судейского сообщества к институту присяжных заседателей вызвано многими причинами. Население, по большому счету, не знает пределов прав, которыми обладают присяжные заседатели. По крайнем мере, если бы они ясно себе представляли, что в их компетенции только вопрос определения «виновен – невиновен», то многие из опрошенных людей не принижали бы своих способностей (на основе здравого смысла) для участия в разбирательстве в таком качестве в суде.

Думается, то, что они судят по совести (совесть – весть от бога) дает основания более согласиться с указанным мнением ученых Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве России о том, что граждане способны справиться с обязанностями присяжного заседателя;

что несостоятельны утверждения, в том числе со ссылкой на российскую и зарубежную историю, дескать, население не может самостоятельно принимать правильных решений, отличить преступление от проступка либо аморального деяния [51].

Почему-то, со ссылкой на тот же самый дореволюционный опыт, есть иное мнение, которое лишает народ права иметь суд присяжных «как составную часть своего правосознания» и т.д. [52]. Более странно утверждение, что именно на этом основании от него «совершенно безболезненно отказались после Октябрьской революции 1917 г.». Не вступая в пустой спор, если отделить зерна от плевел, можно только сказать, что сначала неразвитость, а затем и отмена института суда присяжных заседателей в дореволюционной России никак не связана с правосознанием народа. Налицо эмпирический подход, в то время как необходимо априорное знание права: во-первых, думается, что «весть от бога» не может быть разной у англичан и у россиян. Тем более, что имеется иная публикация, содержащая в себе множество мнений «за» [53], среди которых и слова сведущего юриста и честного гражданина и человека – А.Ф. Кони, что «по деятельности своей этот суд не только является вполне удовлетворяющим своей цели, но и вообще представляет собою лучшую форму суда, какую только можно представить себе для разрешения большей части серьезных дел, особливо в тех случаях, когда тяжкое обвинение связано с тонкими уликами, требующими житейской мудрости» [54].

Во-вторых, на заявления, что «введение в 1864 г. и в 1993 г. суда присяжных не вытекало из закономерного хода исторического развития, а шло на волне реформенных преобразований российского общества», обоснованно можно отвечать, что «не все наше знание происходит из опыта», а также, что причиной практических неудач является, что называется, «мало теории». Кстати, последнее подтверждается и такими замечаниями указанного автора, что «мероприятия правительства не были заранее спланированы: по мере необходимости разрабатывались те или иные меры, затрагивающие отдельные стороны суда присяжных. Кроме того, ни в Министерстве юстиции, ни в Государственном Совете не было конечного образа, к которому должна была бы привести реорганизация суда присяжных» [55]. Значит, можно признать, что отмеченное выше преобладание эмпирического подхода у процитированного выше автора в вопросе о перспективах суда присяжных в России, а также необходимость априорного знания права, имеет место.

Но и в самом эмпирическом подходе имеются небесспорные моменты. Например, почему-то критерием эффективности дореволюционных российских судов присяжных стала «репрессивность» (отношение количества осужденных обвиняемых к общему числу подсудимых). Затем, почему-то забывается, что по своей сути этот институт противоречил условиям самодержавной России [56]. Далее, почему-то не видят в качестве одной из главных причин вынесения оправдательных приговоров недобросовестность и неубедительность обвинения, что не изжито до сего дня, так как «неумение прокурора предъявить имеющиеся в деле доказательства, неубедительность его выступления влекут естественный результат: вынесение оправдательных вердиктов» [57].

В целом же, за перспективу развития этого института судебного разбирательства в условиях правового государства можно не беспокоиться. Он обеспечен объективно (подобен фокусу, то есть точкой, в которой содержание и форма права совпадают). И, вообще, чтобы не казаться необъективным в своем превозношении роли суда присяжных заседателей следует подчеркнуть, что речь, прежде всего, велась о правовой природе указанного института. Увы, как говорил Черчилль, и сама демократия – самая худшая из форм государства, однако человечество ничего лучше не придумало. У каждого общественного института есть и плюсы, и минусы, которые следует знать и уметь грамотно применить в реальной жизни.

Представляется, что рецепция третейского разбирательства, а также суда с жюри присяжных заседателей (может быть, и с прецедентами) для разрешения частных споров силами самих людей в субъектах России, где непосредственно проживает человек, возможна также и по следующим объективным (то есть кроме указанных ранее законодательных оснований), причинам: во-первых, после отмены юридической фикции, что государство виновно и должно отвечать по искам о возмещении экологического вреда здоровью граждан (в соответствии со ст. 89 Закона РСФСР «Об охране окружающей природной среды» от 19 декабря 1991 г. №2060-1, что «государственные экологические фонды отвечают по искам о возмещении экологического вреда здоровью граждан), нужен, как говорится, «крайний». В тех субъектах России, в которых данная юридическая фикция еще осталась в законодательстве, например, в Экологическом кодексе Башкортостана, после того, как Правительство России приняло постановление от 11 октября 2001 г. №721 о ликвидации Федерального экологического фонда, ответчиком будет быть, в итоге, бюджет этого субъекта России (ранее, Указом Президента России от 8 мая 1996 г. №685 «Об основных направлениях налоговой реформы в Российской Федерации и мерах по укреплению налоговой и платежной дисциплины» был положен прецедент консолидации всех бюджетных и внебюджетных фондов). После отнятия Россией у региональной власти большинства налоговых поступлений, последние охотно согласились бы тем, что ответчиком должен был бы стать Минфин России. Однако от обязанности «быть крайней» Россия, как говорилось ранее, уже отказалась. Поэтому сообщество природопользователей, рано или поздно вынужденно объединенных властью субъектов России в рамках экологического рынка прав на природопользование в конкретном бассейне (с России не взыскать, а из своего бюджета отдавать жалко), представлялось бы для властей субъектов России идеальным ответчиком по искам о возмещении экологического вреда и единственным плательщиком налогов в сфере природопользования.

Во-вторых, в п. 2 ст. 2 Гражданского кодекса России говорится, что «неотчуждаемые права и свободы человека и другие нематериальные блага защищаются гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ», то есть само гражданское законодательство исходит из возможности только защиты личных неимущественных отношений, к числу которых причислено право на благоприятную окружающую среду. Думается, что в условиях провозглашенного правового государства необходимо иметь какой-то регулирующий механизм в этих непростых отношениях. Однако рассматриваемый как возможный вариант регулирования прав россиян в разных третейских судах неизбежно приведет к пониманию, что объем прав и обязанностей в разных третейских судах – будут различными. Как тут быть? Думается, что именно прецеденты могли бы стать своего рода единым знаменателем в вопросе единообразного понимания и регулирования этих непростых отношений. Тем более, сам новый Федеральный Закон «О третейских судах в Российской Федерации» от 24 июля 2002 г. №102-ФЗ выпячивает исключительное положение «обычая» среди иных источников права в этих разбирательствах. Вопрос: «Прецедент есть обычай?».

В-третьих, к объективным причинам следует отнести и действенность третейского разбирательства, что обеспечивается, особо подчеркнем, прежде всего, взаимозависимостью участников данного рынка, а также принуждением со стороны органов государства. Подчеркнем, еще до принятия Федерального Закона «О третейских судах в Российской Федерации» от 24 июля 2002 г. №102-ФЗ предусматривалась возможность принудительного исполнения государством решений и не «узаконенных» третейских судов.

При этом следует сказать, что само третейское разбирательство есть только некий инструмент разрешения споров, должный быть в составе некой правовой системы, объединяющей, заметим, заинтересованных и взаимосвязанных лиц. Почему можно думать, что данная конструкция является правовой? Может быть, и потому, что по наказу Канта: «Вступай (если не можешь избежать всякой связи с другими) в такое сообщество с ними, в котором каждому может быть сохранено «свое» [58]. Думается, что дальнейшее рассуждение имеет под собой основания: согласно ст. 71 – 73 Конституции России, нет юридических преград для опережающего самостоятельного правового регулирования деятельности и внедрения самого экологического рынка прав на природопользование законодательством субъектов России, в котором экологический третейский суд видится одним из многих других институтов. Более того, без самого наличия взаимозависимого сообщества, третейский суд, как говорится, просто «пшик» и может стать еще одним мертворожденным актом (например, подобно Приложению №3 к Гражданскому процессуальному кодексу РСФСР 1964 г.).

Проведенные юридические обоснования и отмеченный нами дуализм, правового по своей природе, но негосударственного по форме, института третейского разбирательства дает России и ее субъектам уникальный шанс применить все указанное на практике. Социальная привлекательность предложенного варианта правового регулирования состоит: в простоте и доступности, можно начать применять хоть сейчас, так как обеспечены всем действующим законодательством;

содействует саморазвитию институтов гражданского общества;

все вышесказанное применяется в локальных масштабах, где сразу проявится положительный результат;

участие солидарно-ответственных природопользователей в деятельности экологического рынка прав на природопользование предполагает только их правомерное поведение в «экологических» отношениях. Это все обязательно скажется на снижении уровня загрязнения окружающей среды всей России. Практическая ценность представляется в том, что субъектам России предложены принципиально новые возможности правового регулирования отношений природопользования в условиях нарастания социальных и экологических проблем, а также необходимости так называемой экологизации экономики.

Отметим, что государственный суд также существует и является оплотом достигнутого уровня развития общества как «государство». Однако и он как бы растет до следующего уровня – далее, в государственном суде уже с участием присяжных заседателей происходит публичная защита частных интересов – все это как варианты конкретно-исторического соответствия содержания и формы права. «Сами люди решают» – искомая формула юридической гармонии, которая выводится, в том числе из истории права. К примеру, Монтескье еще в 1748 г. решительно отказывал королевской власти в праве вмешиваться в правосудие. Судебная власть не должна вручаться постоянному учреждению, а должна осуществляться лицами, избираемыми из всего народа, в известное время года, способом указанным в законе, для составления трибунала, действующего только до тех пор, пока того требует необходимость [59]. В 1764 г. Беккариа опубликовал свой труд «О преступлениях и наказаниях», в котором, в том числе требовал передачи решения дела от профессиональных судей согражданам подсудимого [60]. Согласно убежденности Канта: «…только народ может творить суд над каждым в его составе, хотя и опосредованно, через им самим избранных представителей (суд присяжных)» [61].

Еще 30 апреля 1790 г. во Франции при принятии закона об учреждении суда присяжных заседателей по уголовным делам говорилось, что установление фактической стороны дела должно навсегда сохраниться за народом как самое действительное средство ограждения личной свободы граждан, при этом ссылались на опыт Англии как единственной свободной страны в Европе, где постановление решений по гражданским и уголовным делам присяжными рассматривалось как оплот индивидуальной свободы [62]. Об этом говорится так подробно в связи с тем, что после упразднения Учредительным собранием 11 августа 1789 г. феодальных порядков во Франции уже 26 августа была принята Декларация прав человека и гражданина. Этим самым были провозглашены буржуазные порядки.

Как бы там ни было, основой буржуазного права является принцип формального равенства, на установление чего и были направлены старания авторов вышеуказанных цитат. Наша власть и юридическая наука же застенчиво отказываются квалифицировать существующий общественный строй как капитализм. Однако то, что в ст. 123 Конституции России определено, что судопроизводство осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон;

что в случаях, предусмотренных федеральным законом, судопроизводство осуществляется с участием присяжных заседателей, делает необходимым привести некоторые суждения о преимуществах суда присяжных заседателей, выявленных в практическом применении. Это, в том числе, и то, что объективное преимущество судов присяжных заседателей обусловлено психологическими особенностями человека. По сравнению с решениями, принимаемыми отдельными лицами, групповые решения являются более верными вследствие динамики, присущей принятию групповых решений. Еще, назначаемые судьи особенно зависимы от власти, состав присяжных заседателей – независим. Это делает суд присяжных идеальным инструментом защиты независимости самой судебной власти от давления исполнительной.

Следующее их несомненное преимущество состоит в том, что в свете требований об «установлении истины» они могут предложить как минимум две интерпретации указанной истины, то есть на одну больше, чем можно добиться в рамках суда без участия присяжных заседателей. Истину как таковую в последствии трудно узнать, ее узнают лишь в пределах субъективного восприятия события, и то в той мере, какой ее запомнили люди [63]. Думается, сказанное подвигнет российское общество (буржуазию с ее лоббистами) к осмыслению важности роли жюри присяжных заседателей в судебном разбирательстве гражданских дел. Как говорится, «подольем масла в огонь», скажем, что «опасности возрождения буржуазной оппозиции государство по возможности обеспечивает себя ограждением компетенции суда присяжных» [64].

Следовательно, есть много оснований считать, что судебное разбирательство с участием присяжных заседателей есть искомая форма жизни закона в правовом государстве. Подчеркнем, что именно в правовом государстве, так как еще Энгельс показал как в условиях господства «собственности» простой человек может стать ее жертвой от рук именно суда присяжных: «Закон хочет защитить общество и нападает на него; он хочет защитить подсудимого и вредит ему, ибо ясно, что всякий, кто слишком беден, чтобы противостоять официальному крючкотворству не имеет такого же крючкотворца-защитника, будет иметь против себя все те формы, которые созданы для его защиты» [65]. В этих условиях суд присяжных по своей сущности – политическое, а не юридическое учреждение.

И, все же, автор не может не продолжить свои правомерные, в разделе Втором своего теоретического исследования, фантазии (также априорные по своей природе), однако в иную – этатистскую сторону. В условиях «государства» осуществление частного разрешения споров между людьми в «разношерстных» арбитражах видится как вынужденное регрессное явление, как некая насмешка над ходом общественного развития (конечно же, если только частное разрешение споров не дополняет собой и не расширяет возможностей усмотрения этих частных лиц в условиях «всеобщего соблюдения законодательства»). Человечество в своем развитии на пути к праву и прогрессу, на пути общецивилизационного развития, должно остановиться из алчности десятка олигархов, подмявших российское государство, органы которого не осуществляют функций публичной власти, чиновники которых служат тем же олигархам?

Воистину, поверишь, что недалек судный день как конец обезумевшего от алчности (или кантовского «себялюбия») мира!

А надо, всего то ничего – государству требуется лишь исполнять закон, естественно, в свете требований Конституции России о правовом и социальном государстве, которые, как представляется, весьма моральные, то есть достигли высокой степени правового совершенства – представляют россиянам как «право на счастье» (посредством предпринимательской деятельности с использованием природных богатств страны), так и не забыли и о «долге» (не нарушать при этом прав и законных интересов иных лиц)!

Следовательно, если российское государство не будет далее всеми силами тужиться убедить россиян в неизбежности навязываемой модели несоциального общества посредством неправового законодательства, а возьмется проводить политику «всеобщего соблюдения законодательства», то результат, в силу сказанного о простоте для человека следовать законам «долга», будет превосходить ожидаемый в некой геометрической прогрессии (для прагматиков скажем образно – усилий, как говорится, на пятак, а эффект на рубль). Может быть, в этом одна из причин традиционной эффективности германского государства?

Думается, что некий исторический пример, конечно же, не претендующий на всеобъемлющий характер, а только показывающий объективную диалектическую тенденцию, может быть приведен. Известный ученый юрист профессор З.М. Черниловский отмечал, что в условиях демократии (древнегреческой Афинской), примерно, в 594 г. до н.э., имела место так называемая гелиэя (суд присяжных заседателей), в том числе и из представителей самых бедных слоев населения [66]. В учетом же приводимых советским профессором М.А. Чельцовым-Бебутовым в другом источнике фактических данных, в том числе из истории обычного права многих народов мира [67], можно думать, что общей диалектикой общественного развития в условиях цивилизации является путь от догосударственных форм общества к государству. От третейского разбирательства до государственного суда (с присяжными заседателями). А обратное развитие, так сказать, вспять – от государства к третейскому суду самих сословий (и, более того, отдельных юридических лиц) можно обоснованно считать регрессным явлением в общественном развитии. В то же время, если российское государство возьмет на свое вооружение и под свой контроль тот позитивный потенциал, которым обладают указанные негосударственные суды, то это может помочь в целях повышения его эффективности.

Однако сегодня государство как общественный институт, в силу корыстного бездействия должностных лиц его органов, вынужденно брать на вооружение все подряд из перечисленного. Поэтому, вряд ли оправдано считать большим правовым достижением узаконивание такого «догосударственного» состояния как «арбитраж». Именно так следует квалифицировать принятие Федерального Закона от 24 июля 2002 г. №102-ФЗ «О третейских судах в Российской Федерации», в котором: в соответствии со ст. 3, третейские суды могут быть при отдельных юридических лицах (даже ниже уровня пресловутых «сословий»);

в соответствии с ч. 1 ст. 6, источниками права этих судов являются нормативные правовые акты субъектов России и органов местного самоуправления и обычаи;

в соответствии с ч. 3 той же ст. 6, на первом месте в иерархии источников находятся обычаи (заметим, то, что, например, на Кавказе, как обычно, не дают сдачи после покупки – не может считаться москвичами нормальным обычаем делового оборота), что, в общей совокупности с правом каждого третейского суда на свой регламент, самым, что ни на есть легитимным образом, грубо нарушает принцип формального равенства лиц как субъектов аналогичных правоотношений в едином экономическом пространстве страны. В чем здесь продвижение вперед (от такого имеющегося в российском обществе уровня как «теневая юстиция»)? Добавим, что принять закон мало, надо видеть его место и включить в некий механизм его реализации. Значит, где же, например, закон о взаимозависимых и солидарно-ответственных сообществах, тех же самых природопользователей? Почему не развивается в гражданском и арбитражном судопроизводстве суд присяжных заседателей, у которого много достоинств для условий именно правового государства?

* * *

Если ранее говорилось, что закон и процесс (как содержание и форма) связаны одним духом, то, что это за дух? Думается, что юристов трудно упрекнуть, если будут считать, что связаны только духом права. Тем более, что уже приводились ссылки на то, что в силу своей сути присяжные заседатели более эффективно решают вопросы справедливости и правосудия [68]. Естественное желание побыстрее снять вопрос прочитав определение, что есть право, натыкается на неожиданную трудность – их множество. Какое предпочесть? Какое истинное?

Нарочито не будем поминать всуе имеющиеся в юридической литературе определения «что есть право». И, тем более, не будем пытаться дать его определение. Такая внутренняя категоричность основана на приведенной в юридической литературе ремарке со ссылкой на Канта, что юристы все еще ищут определение права и обречены на бесконечные ее поиски [69]. А вот взять на основу дальнейшего исследования другую мысль (о сущности права) – попробуем.

Нас интересует сущность права как социального явления. По мнению классика, сущности могут быть первого, второго и т.д. порядков [70]. Думается, что сами сущности представляются конкретно-историческими в силу своей безграничности содержания «право», вызванным соотношением сознания и возможностями общества (бытие).

Обилие современных определений дает возможность классифицировать их по их сущностям. Тогда появляется возможность увидеть, что признаваемых юридической наукой сущностей не так уж и много. Это – воля, формальное равенство, справедливость, власть. К примеру, классики марксизма говорили, что «право есть возведенная в закон воля господствующего класса, содержание которой определяется материальными условиями его жизни» [71].

На смену ей пришло иное понимание: «Право – это соответствующая принципу формального равенства система норм, установленных или санкционированных государством и обеспеченных возможностью применения мер государственного принуждения». При этом сущность права представлена как принцип формального равенства лиц, который есть единство трех тождественных по смыслу и подразумевающих друг друга сущностных свойств (характеристик, компонентов) права – всеобщей равной меры регуляции, свободы и справедливости [72].

Имеются и попытки, так сказать, «конвергировать» последним первое: «Право – ценность общества, как нормативное выражение справедливости. Оно не является только результатом деятельности государственной власти, а, напротив, выступает основой ее построения и функционирования. Это означает признание верховенства закона как в жизни государства, так и в самой правовой системе. Поиск «меры закона» призван ориентировать на адекватное отражение действительности, без искусственного преувеличения роли права и недооценки его реального действия» [73]. Результат же, представляется, весьма спорным, в силу последних строк цитаты об «искусственном преувеличении роли права». Или, в законе право есть, или это уже неправовой закон. Думается, для юристов понятно, что в данном случае «пограничных» вариантов быть не может, так как в той части, в которой закон не противоречит праву, он является правовым. И наоборот. Также напомним, что в настоящем исследовании и было принято (не без гегелевского участия: «что действительно, то разумно; что разумно, то действительно»), и стало видно по ходу анализа, что нормы Конституции России о правовом и социальном государстве могут быть принятыми за само право, что означает – правовой есть конституционный; неконституционный закон есть неправовой закон.

Вообще, можно спросить, а зачем нужен этот спор о разных определениях права? Вопрос о необходимости определения права поставлен самой юридической жизнью. Действующее законодательство (например, ст. 6 Гражданского кодекса России) гласит, что в некоторых случаях права и обязанности сторон определяются исходя из общих начал и смысла гражданского законодательства (аналогия права) и требований добросовестности, разумности и справедливости. В его ст. 1 и 2 раскрывается содержание этих общих начал – равенство субъектов, свобода их воли, признание и защита прав, включая неотчуждаемые права и свободы. Немного, однако это и есть отмеченные ранее в развернутых определениях основные сущности права как социального явления. Думается, вопрос более в том, что право в указанных смыслах или признается в законе, или нет (правовой ли закон). Подчеркнем, что речь идет о праве, как его понимают сами люди как субъекты правоотношений, в том числе и как судьи, и как присяжные заседатели. Это право конкретно-историческое (гегелевское «каждый сын своего времени») и ограничивается возможностями того общества, в котором живут люди.

Если проводить анализ возможных определений права на основе сущностей, в учетом диалектики общественного развития – по спирали, то можно представить как бы менялось содержание права и какую при этом оно принимало форму. К примеру, для содержания драконовского средневекового уголовного права, так называемого «кулачного» права, была необходима в качестве процессуальной формы – пытка. Сущность такого права – внеэкономическое принуждение крепостных крестьян к работе на феодала [74].

Возможно, следующие рассуждения не столь классические. Однако, что могло быть сущностью права в роду, где круг субъектов права объединяют кровнородственные отношения, единая собственность на единой земле? Возможно, и справедливость как «свобода, равенство, братство». А в племени, когда указанные объединяющие начала ослабевают (наряду с ними проявляется взаимозависимость или интерес)? Возможная сущность – воля как справедливость для сильнейших. А в государстве, в котором ранее указанные объединяющие начала трансформировались в частную собственность, в национальные и территориальные? Здесь уже без принуждения (сверх того, что взаимозависимость имеет место) не сохранить социальный мир между различными слоями населения (классы ли, страты ли, кому как угодно). Возможная сущность – власть как государственная воля.

Думается, что когда в роду, где многое было общим – одна кровь, одна собственность, порядок мог держаться и на определенной несправедливости. Всем известно, что ради младших родители и старшие дети могут подвергать себя и лишениям и, даже, отдавать свою жизнь. По мере отдаления людей от благ, представляемых общей собственностью, а также территориальным разобщением, становится более актуальным вопрос соблюдения справедливости. Может быть, по мере разобщения людей, в том числе и частной собственностью, и усиливается процесс самоидентификации себя в качестве личности?

Затем, по мере усложнения общественных отношений, вызванных разобщением единого прежде организма на «особенное» становятся необходимыми элементы внешнего воздействия – применения воли. По мере отдаления, отчуждения людей друг от друга по разным причинам, наряду и с реализацией зависимости и интересов между ними, становится необходимым и принуждение – властная воля.

Повторимся, это одни из возможных объяснений – почему в проявлениях сущности права в разное время доминируют разные стороны, о чем много говорится в науке. И все же, думается, что все перечисленные проявления сущностей не могут не опираться на единый знаменатель, назовем условно, некую просущность.

Один раз автором применялся метод аналогии составных частей на макро и микроуровне (на примере современное правовое государство – патриархальная семья). Его применение в настоящем случае для поиска возможной из форм просущности права привело к следующему. Вкратце, в сегодняшнем индивидуалистическом постиндустриальном обществе что, в большей мере, всего удерживает людей от скатывания в кошмар вселенского хаоса? Что является основой современной интеграции как государств, так и наций? Хотя и взаимный интерес, и принуждение играют большую роль, главное – это, прежде всего, уважение прав человека как абстрактного «лица» (затем, в последствии, и как «личности», то есть признание его правового статуса именно в том виде, каким он сам себя самоосознает). Объемом же предполагаемой просущности права, думается, являются естественные (неотчуждаемые) права человека. Конечно же, реально возможные в данных общественных условиях. И, конечно же, не просто уважение, но и реальное соблюдение.

Заметим, что отмеченная просущность права (неотчуждаемые права человека в юридическом смысле как «лица»), думается, произрастает из следующего: если вначале человек «возвышает» себя посредством некоего самоосознания до уровня личности – «я» (в объеме естественных прав и неких духовных притязаний), то затем объективно необходимо, так сказать, «приведение этого броуновского движения личностей к общему знаменателю», то есть в обществе необходимо соглашаются, что «все мы – лица» (в объеме естественных прав без различающегося и разобщающего духовного начала?). Другими словами, как это может представиться, в «естественном состоянии» человек видит себя «личностью», его субъективные права проявляют себя вместе с его самоосознанием, что вызывало затем их постоянный конфликт.

Затем, чтобы перейти к «правовому состоянию» все соглашаются с тем, что они «лица» – это привело к поиску «меры свободы», то есть к праву (объективному праву), которое появляется вместе с объединением людей во взаимосвязанные сообщества, в котором они зависят друг от друга. Возвращение же человека к «личности» видится автору сначала в узком кругу единомышленников (в том же сословии), а затем и в развитом правовом государстве. Можно думать, что именно подобное сказанному имеется в разных местах у Канта: что генезис проявления права проявляется от «личности» к «лицу»; что есть «прирожденная личность»; что генезис проявления общности таков: народ – общность – государство; что первобытные люди начинали с насилия [75].

Может быть, иной (то есть отличный от кантовского понимания как содержания права), смысл слова «справедливость» (в понимании как метода) следует воспринимать сродни словам «правовая процедура», при которой соблюдаются права человека? Ведь, по его мнению, правовое состояние – условия, единственно при которых всякий может «пользоваться» своим правом, а формальный принцип возможности такого состояния называется справедливостью [76]. Другими словами, обеспечение правового статуса человека как «лица» и является назначением (первичной сущностью) права. При этом, справедливость видится как способ достижения состояния, при котором соблюдается правовой статус лица. Думается, что может быть интересным, с точки зрения, созвучности, в какой-то мере, выше сказанному, мнение немецкого автора о том, что в Риме содержанием объективного права была «смесь» из трех компонентов (обычного права, узаконенного права и права юристов), в котором «право» было тождественно «закону», а все вместе – «справедливости», так как существовало только одно «объективное право», которое действовало в соответствии «с единственной истиной». И, как некое противоядие указанной «единственной истине» и возникла позднее в средневековой Европе сама идея о неотъемлемых правах человека [77].

Говоря о возможности существования просущности права, необходимо иметь в виду предположение о моменте появления самого права. Не в противовес, а наряду с теорией, высказанной Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» и до сих пор активно повторяемой [78], появление права может быть и не связанным с появлением государства, которое якобы проявляется, в том числе и после появления избыточного продукта в результате повышения производительности труда. Кстати, так называемый избыточный продукт как экономическая основа для содержания органов государства мог появиться в обществе и за счет, скажем так, «экономии потребления». Самый обыденный пример, никак несвязанный с пресловутым повышением производительности труда, когда одного члена бригады отправляют, извиняемся, за бутылкой, это не означает, что запланированный объем работы не будет выполнен. Кроме этого, исполнение функций органов государства могло быть и на общественных началах (например, за участие в самосуде никто не попросит оплаты).

Безусловно, что сама классическая теория в авторском звучании вполне логична. Право есть закон, который и устанавливается, и обеспечивается государством. Однако не следует забывать, что именно такое право и не может возникнуть ранее, чем само государство. При этом классическая теория никоим образом не запрещает нам рассматривать вопрос о возможности (или невозможности) существования иных видов права, а также вопроса первичности права или государства. Жаль, что сторонники этой, прямо скажем добротной научной теории, некритически повторяют ее сегодня, да еще с принижением значения других, не менее интересных гипотез развития общества (о неких экологических кризисных явлениях, в результате которых вымерла мегафауна как основной источник питания древнего человека, что подвигло его к переходу от присваивающей к производящей экономике) [79].

В «защиту» научного авторитета авторов классической теории можно сказать, что право является категорией многоликой. И нет никаких оснований считать, что классики, говоря только о законе как праве государства, не ведали о существовании другого права. Если более известно, что в историческое время существовало «разное» право – местное и обычное, каноническое и государственное право [80], как основа жизнедеятельности различных социальных слоев общества (соответственно этому и различные формы жизни этих прав – различные формы судебных разбирательств), то о существовании разных уровней самой государственности говорится меньше. В этой связи, думается, можно упомянуть, что у Л. Гумилева есть ремарка, что сначала царем на Древней Руси считался «василевс», который в Константинополе, имеющий опыт законотворчества со времен Римской Империи. Другие правители – только «князья», то есть следующие в государственной иерархии. После же крушения Константинополя (1204 г.) царями стали называть великих ханов Золотой Орды. На Русской земле по-прежнему правили князья – самостоятельные властители, но опять вторые лица в иерархии государственности. Этому корреспондирует имеющийся научный взгляд [81], что в Древней Руси существовало отдельно право государства и право княжеств его составляющих. Значит, и право общин? К примеру, сам факт появления Русской Правды (по сути, простой компиляции норм обычного права, санкционированных государством), обусловлен тем, что тем самым хотели придать «цивилизованный» вид обычному праву. Состыковав оба указанных взгляда, можно говорить, что в Древней Руси право делилось на государственное, княжеское и обычное право, соответственно для последующего публичного образования. Значит, обычное и местное право – для общины? Есть резон думать, что только государственное право, как затрагивающее, в случае неисполнения и непризнания, в том числе и личное достоинство суверена, обеспечиваются силой его дружины, то есть государства. Остальное право (обычное и местное) обеспечивалось, как бы сказали сегодня, «добровольно принудительно» силами коллективов взаимосвязанных людей и на общественных началах.

Следовательно, для самой науки лучше было бы, если последователи марксистской теории повторяли бы ранее сказанное классиками несколько критически. Этим бы они отвели от указанной научной теории тень всяческих обвинений. Ведь не каждая научная идея удостаивается чести владеть умами миллионов людей и быть воплощенной в жизнь. А еще бы, занялись ее научным дообоснованием. В свете появившихся в естественной науке данных, что неандерталец не является предком человека разумного [82], можно задаться вопросом, как быть, например, с марксистской периодизацией истории на основе смены различных типов производственных отношений [83], если субъект этих отношений неизвестен? Неандертальцы (их потомки – кроманьонцы и т.д.), жившие в каменном веке [84] и, значит, должные быть субъектами производственных отношений в первобытнообщинном строе, таковыми не являются. А развитие производства в то историческое время производства предполагается значительным, с эпохой неолита совпадает расцвет матриархального племени. Кто же субъект производственных отношений в первобытнообщинном строе? Неужели пришельцы?

Дело не в том, что это пришелец (как сверхчеловек). Вопрос в разных способах познания, в том числе и самого права, у них и живших тогда на Земле человекоподобных существ. Как известно, даже обезьяны могут производить некоторые, в том числе и трудовые операции – на основе опыта. Дело, скажем так, в «чисто человеческих качествах» потомков пришельцев, которые стали обладать(?) «нечеловеческими» возможностями априорного познания права, не определяемого только опытом (бытием). Или, что же на самом деле отделяет «человека умелого» (Homo habilis) от «человека разумного» (Homo sapiens)? Кстати, автор в этом случае стоит на эмпирической платформе, что именно генетический анализ показал невозможность идентификации неандертальца как предка «человека разумного». В науке есть и иной, несколько экзотический вариант так называемой идеальной сублимации, когда тот же «человек умелый» в силу недостатка особей противоположного пола, а именно – самок, был вынужден переключить энергию своих неудовлетворенных сексуальных инстинктов на иные, «идеальные» цели – таким образом и развилось, дескать, сознание человека [85].

Нам интересен другой, более глобальный по смыслу, вопрос: «Значит, не только неправовое бытие может определять сознание наших обездоленных россиян?».

Вопрос в том, почему же не наступила в обществе желанная гармония в виде торжества объективного права? Можно ли говорить в этой связи, что желаемое торжество права может быть достигнуто: во-первых, при соблюдении кантовского состояния «всеобщего соблюдения юридического законодательства» как основы правопорядка;

во-вторых, при достижении состояния «всеобщего соблюдения правового законодательства», в котором не только угроза прямого принуждения играет первостепенную роль, а объединение людей во взаимосвязанные сообщества, где «приманкой» служит зависимость, интерес и т.д. позитивные стимулы. Значит, можно предполагать, что материя права, подобно легким человека, когда он дышит свободно и полной грудью – расправляется (состояние правового законодательства), и, наоборот – когда, как говорят, «на ладан дышит» – скукоживается (состояние юридического законодательства, вернее будет, «строгое право как право в узком смысле слова» [86])? Виной тому – кантовское «изначально злое в человеческой природе?».

Значит, право все же есть имманентно присущее «человеку разумному» свойство. Гегель говорил: «Определение разума, каким является само понятие права, то есть познание его необходимости, требует другого метода, чем доказательство геометрической теоремы» [87]. Кстати, неотъемлемая связанность права с частной собственностью имманентно присущей разуму человека может быть это доказывает? Опять же Гегель: «Человек от природы обладает влечением к праву, а также влечением к собственности, к моральности… если вместо этой формы эмпирической психологии хотят придать изложению философский характер… его получить нетрудно… человек находит в себе как факт своего сознания, что он волит право, собственность, государство и т.д.» [88].

Что же касается своего определения «что есть право», лишь скажем – если право, категория априори, имманентно присущая человеку и обусловленная его самоосознанием и стремлением к социальному миру, то простому юристу как несведущему в философии, психологии, социологии, а, главное, без некой «божьей искры», может и не следует определять его. Думается, достаточно ранее приведенных примеров, когда ученые юристы, не будучи компетентными в иных науках, то есть разбирающимися в нюансах, берутся за определение предмета отраслей права (к примеру, тех же природоресурсных); терминов (к примеру, природный ресурс как синоним природного объекта; государственная собственность как общее достояние); пытаются естественный порядок вещей в природе загнать в желаемые формы (подавление силой закона имманентно присущих человеку свойств, а равно, как и «законов природы»); отрицают саморазвитие на основе самоисполняющихся норм – в результате чего творческие силы иссякают, а вот чисто юридическими вопросами (например, методами правового регулирования), заниматься – нету мочи (ударение на первом слоге)! Вот такой формально-юридический ответ.

Думается, что с методологической точки зрения российскому обывателю следует понимать, в чем ему практическая польза от научного спора о метафизическом (априорном) или материалистическом (эмпирическом) «происхождении» права. Если говорить, что право есть категория априорная, то это означает, что и мысленная, идеальная модель (как, например, человек видит себе модель справедливого общества) может быть реализована практическими действиями на пути к ее достижению. К числу реальности сказанного, представляется, возможным отнести пример конституционного устройства бывших английских колоний в Америке, которые, судя по тексту Декларации о независимости, испытав, как говорится, на своей шкуре все прелести феодализма, воспользовались придуманным образом правового государства. Отметим особо, не стали ждать пришествия «хорошего» монарха, «доброго» барина, что предписывало эмпирическое познание права и государства!

Вот рассуждать, каким право должно быть – надо обязательно! Тем более, что по ходу исследования обнаружили для себя интересное средство, дающее возможность, как говорится, на людей посмотреть и…

Если достаточно много говорится о сущности права, то, о такой категории как «явление» говорится мало. Особенно в их связи между собой. Напрасно! Между тем, философская категория «сущность» раскрывается через категорию «явление» – они взаимосвязаны. Например, ранее автором уже приводилось мнение Ленина о сущностях нескольких порядков – так вот, этому определению предшествуют слова, что «мысль человека бесконечно углубляется от явления к сущности» [89]. Может быть, как говорится в юридической науке, причина этого в ограниченности положительного юридического знания, направленного на постижение явлений (феноменов), а не сущностей, противодействие любому ценностному (метафизическому) подходу к праву [90].

Значит, скажем образно, моделируя их взаимосвязью можно добиваться желаемого результата. Через определенные явления прийти к желаемой сущности (и наоборот!). Думается, что классики марксизма в полной мере владели этими методами философии, которую, как известно, рассматривали не как средство объяснить мир, а в качестве инструмента для его изменения! «Философы лишь различным образом «объясняли» мир, но дело заключается в том, чтобы «изменить» его» [91].

В качестве гипотезы – они сформулировали известное «право есть воля, возведенная в закон», заложив в нее в качестве детонатора желаемого общественного развития необходимую для этого сущность – волю класса, дабы обеспечить желаемые своей доктрине проявления – принуждение и насилие как содержание диктатуры пролетариата? Много по этому поводу говорить не будем, так как это тема отдельного и немалого исследования, но скажем в поддержку своей гипотезы следующее. Если посмотреть на воззрения Маркса и Энгельса (в разное время – при решении различных задач) относительно понимания сущности права, то, может быть, удастся это увидеть?

После выхода в свет в 1843 г. работы Маркса «К критике гегелевской философии права» [92], которую Ленин отмечал ее как эпохальную, считается, что Маркс перешел в своих взглядах от идеализма на позиции материализма. Значит, и «метафизические начала учения о праве» ему не были чужды? Как отмечал Ленин: «После критического разбора гегелевской философии права Маркс сделал вывод, что правовые отношения не могут быть выводимы и объяснены из одних только юридических и политических оснований; еще менее возможно их объяснять и выводить из так называемого общественного развития человеческого духа. Корень их заключается в одних только материальных, жизненных отношениях, совокупность которых Гегель, по примеру английских и французских писателей XVIII в., называет «гражданским обществом». Анатомию же гражданского общества следует искать в политической экономии» [93]. Как было сказано в одном источнике советских времен относительно диалектики Маркса, что его диалектический метод противоположен диалектике Гегеля, для которого процесс мышления, который называется идеей превращается в самостоятельный субъект, который есть творец действительного, который составляет лишь его внешнее проявление; что для него «идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней» [94]. Сам Маркс, отдавая должное Гегелю, решительно отрицал его представление о мышлении как творце предметного мира: «…метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его как духовно конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного» [95].

Далее, в одном из писем Энгельс порицает юриста Лассаля: «Право надо выводить не из «воли» как учит Гегель» [96].

В 1847-1848 гг. издается знаменитый «Манифест коммунистической партии», в котором еще не определялась «диктатура пролетариата», однако говорилось – «первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс». При этом сущность государства ими определялась как: «Политическая власть в собственном смысле – это организованное насилие одного класса для подавления другого». Инструментом такого насилия и является право? «Право есть лишь возведенная в закон воля класса, воля, содержание которой определяется материальными условиями жизни класса, продукт производственных отношений и отношений собственности» [97].

Вроде бы имеется некое противоречие – вначале отрицание «воли» как сущности права, затем ее активное использование. Может быть дело в том, что в результате некоего конструирования исходного материала для достижения своих целей, идеальная «воля» стала материальной как «воля класса» (но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами [98])?

В «Немецкой идеологии» (1845-1846 гг.) классики отмечали: «Теоретики, которые видели основу права «в силе», находились в противоречии с теми, которые считали основой права «волю». Если признавать силу базисом права (Гоббс и т.д.), то право, закон и т.д. – только симптом, выражение «других» отношений, на которых покоится государственная власть». И далее, «господствующие при данных отношениях индивиды должны конституировать свою силу в виде «господства», они должны придать своей воле, обусловленной этими определенными отношениями, всеобщее выражение в виде государственной воли, в виде закона, – выражение, содержание которого всегда дается отношениями класса, как это особенно ясно доказывает частное и уголовное право» [99].

И еще их высказывание, которое бы утвердило нас в мысли, что классики именно «к о н с т р у и р о в а л и» исходный юридический материал для достижения своих политических целей (будучи большими учеными они несомненно знали о кантовской идее «конструирования понятия права» на основе того, что «разум позаботился по возможности обеспечить рассудок и априорными созерцаниями» для этого [100]). Ими в 1872 г. говорилось: «В ходе дальнейшего общественного развития закон разрастается в более или менее обширное законодательство. Чем сложнее становится это законодательство, тем более отличается способ его выражения от того способа, в котором выражаются обычные экономические условия жизни общества. Законодательство представляется как бы самодовлеющим элементом, который находит оправдание своему существованию и обоснование своему дальнейшему развитию не в экономических отношениях, а в собственных внутренних основах, хотя бы, скажем, в «понятии воли». Люди забывают о происхождении своего права из экономических условий своей жизни» [101].

Пока вкратце скажем, что, с юридической точки зрения, если сущности предстают перед нами в виде явлений, то где должны быть закреплены последние? Думается, в диспозициях норм. Желаемые сущности права – формальное равенство россиян как лиц, их свобода могут проявляться в общественной жизни, если диспозиции норм будут содержать в себе дозволения. Значит, если в диспозициях норм будут закреплены дозволения как проявление желаемых сущностей, то получается, что люди смогут ежечасно вершить справедливость. Кажется убедительным, что «общество и каждый индивид должны ежедневно бороться за свои права, отстаивать справедливость, ибо правовое государство не столько результат, сколько процесс» [102]. Значит, «каждый, кто защищает свое право, тот в узких пределах его защищает право вообще» [103].

По большому счету, подобное «самоопределение» в Европе произошло в XII в., когда решили, что гражданское общество должно основываться на праве, а не на милосердии. Основное противоречие той эпохи состояло в противопоставлении римского права и тем, что сегодня называется позитивным правом. Общество предпочло, чтобы проявилась справедливость, основывающаяся на разуме [104]. Может быть, некий лингвистический опыт поможет понять, чем же милосердие не устроило европейцев. «Милосердие» является однокоренным словом с «милостью» государя (власти), соблаговоляющей проявить снисхождение к подданным, подчеркнем это, то есть субъектам правоотношений не равным в своем достоинстве. Может быть, это и есть проявление «воли» власти. Известно, что воля бывает и позитивной и негативной. Заметим, благоволение государя составляло основу патерналистского правления, относимого Кантом к деспотической форме правления [105]. Думается, что воля реализуется через принуждение (корни слов «воля» и «произвол» одни). Воля (как сущность) – принуждение и насилие (как явление). В этом смысле понятен выбор средневековой Европы в пользу «справедливости» (однокорневое слово с «правом») в проявлениях гуманизма, в равенстве! Кстати, можно также отметить и гегелевскую мысль, что в произволе заключена причина несвободы [106].

Подробное освещение такого подхода в вопросе установления торжества идеи права в Европе и подробное изложение позиции фон Халема делается в целью показать на примере априорную возможность и нашего близкого счастья. Итак, по мнению немецкого автора, право как феномен западноевропейской культуры сложилось в результате слияния римского права и христианства в Западной Римской Империи. Главным достижением такого слияния стало признание человека абстрактным «лицом» (наравне с богом, который тоже подчинен праву). Лица объединены в «корпорации», единая воля которой сформирована сводом правил (в государстве – это конституция). Понятия лица (с правами и обязанностями) и корпорации дают возможность проявится «компетенции», что в своей всей совокупности и образуют систему права. На Западе нельзя поставить себя вне права – неминуемо будешь вне самого общества. Может быть, в этом некая аналогия с ситуацией, когда в эпоху дикости не было эффектных наказаний – простое изгнание во враждебную первобытному человеку окружающую среду было вполне эффективно как беспощадное наказание?

На Востоке (на территории бывшей Византийской Империи) отсутствие лиц привело к отсутствию компетенции (как предоставление возможности решения неких задач под свою ответственность), что все вместе – к замене права «властью», которая не может без личной преданности огромной армии вассалов [107]. Значит, имеющие у нас место проявления феодальных отношений вызываются к жизни объективно и будут неизбежны? Торжество права также для нас недоступно? Так ли обязательны для нас его слова, что «бессмысленно переносить разработанные на основе Римского права юридические категории на режим безграничной единоличной власти, так как суть или «философская» основа права здесь совсем иная».

Может быть, дело не так плохо и право как-то может пробиться к нам, ведь тот же профессор Р. Давид показывает, что под влиянием марксизма в некоторых странах и, прежде всего, в СССР были изменены акценты в понимании права, от справедливости к воле класса, что привело к возвеличиванию принуждения в праве (у советского права императивный характер) [108]. Значит, оно (право) было, но деформировалось (как было образно сказано – «скукожилось»)? Значит, если в марксистском определении права отсутствует намек на общесоциальную справедливость (как сущности), то, следовательно, не осталось места и проявлению общечеловеческого гуманизма (как явлению)? И, наоборот – если ему не мешать проявляться, то оно (материя права) вновь «воскреснет»? Стоит несколько слов сказать в этой связи. Марксизм понимает право как аспект политики, поэтому многие законодательные акты Советской власти, кажущиеся правовыми, на самом деле не более, чем пропаганда [109]. Данный тезис находит свое подтверждение у самого Ленина, что угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа [110]. Все же, право и было, и возможно у нас в России! И задача сегодняшнего дня: соблюдать закон! Однако ситуация непростая: с одной стороны, стоящая в услужении «собственности» российская власть хорошо усвоила этот ленинский наказ. Из правовой нормы (Конституции России), вдобавок к сказанному, сделала неправовую (действующее законодательство) посредством законов и подзаконных нормативных актов.

С другой стороны, «собственность» пытается легализоваться на Западе, который как огня боится разлагающего влияния духа «грязных» денег и требует от российской власти признания права.

Значит, если россияне будут действовать (конечно же, в соответствии с методом правового и социального государства), то, в итоге, «разумное станет действительным»!

* * *

Следовательно, если в искомом обществом определении, что есть право, не найдется места для желаемой всеми его сущности (принципу формального равенства лиц);

если присущие ей проявления (в виде справедливости, свободы, признания прав) не будут вызваны к жизни желаемым поведением самих субъектов правоотношений, заложенным в диспозиции норм (в виде дозволений);

если содержание и форма права не будет находиться в соответствии (в виде осуществления правосудия самими людьми в перечисленных конкретно-исторических формах), то ждать всеобщего правового порядка – не приходится!

Вот такая получается формула «должного» в праве.

Видимо, есть необходимость сказать так называемым практикам от юриспруденции, что сказанное есть объективно необходимое к исполнению! И совсем не потому, что автору очень так хочется. А потому, что, во-первых, указанная правовая доктрина действительного члена РАН В.С. Нерсесянца, не только провозглашена в Конституции, но и является закрепленной и в действующем Гражданском кодексе Российской Федерации! Кстати, вызывает горькую улыбку, что этот и другие узловые моменты как-то «не видят» отдельные ученые юристы, как оппоненты нашего выдающего современника, когда называют его правовую доктрину не иначе как «утопия».

Во-вторых, логическая, диалектическая и прочие взаимосвязи подразумевают, что конституционный принцип формального равенства россиян (как сущности российского права) может устойчиво вызываться к жизни только определенными проявлениями (свободой, равенством лиц); что только в своем соответствии «содержание и форма» в праве могут обеспечить реальность провозглашенных прав россиян!

Следует также отметить, что применение указанного в условиях всеобщего соблюдения законодательства в российском правовом государстве неизбежно упростит саму систему законодательства, так как в поле ее зрения останутся лишь те условия, которые мешают проявлению «должного». К примеру, это такой феномен как «чиновничество и бизнесмены, и крупные собственники», как советские традиции в праве – из ряда указанных субъективных причин. Из объективных – это главенство принципа получения большего прибавочного продукта меньшими затратами в отношениях природопользования и т.д. Значит, задачей права будет лишь убрать мешающее проявлению «должного».

Может быть, сказанное будет одним из возможных ответов на давнишнюю мечту юристов упрощения законодательства (быть может, когда-нибудь исполнится желание, чтобы взамен бесчисленного разнообразия гражданских законов были найдены их принципы, так как только в разрешении этой задачи заключается тайна упрощения законодательства [111]). Опять же, американский опыт свидетельствует об обоснованности такой претензии – их Конституция 1787 г. более процессуальный акт, направленный на сдержку органов государства, заметим, их собственными же силами, чтобы не мешали проявлению «должного». Так сказать, норм материального права в ней нет, все в неких дополнительных соглашениях к «общественному договору об установлении гражданского устройства», основные идеи которого изложены в Декларации независимости от 4 июля 1776 г., – в Билле о правах 1789-1791 гг. (в поправках к Конституции).

Думается, что история принятия этих поправок свидетельствует(?) о дремучем эмпиризме американцев – только после того, как говорится, «грянет гром – мужик перекрестится», после кризисов в общественных отношениях они принимали поправки. Например, только в 1865 г. была принята XIII поправка к Конституции об отмене рабства (уже после вылившегося наружу кризиса – после гражданской войны 60-х гг. XIX в.).

Может быть, эти «проколы» представляют собой проявления некой объективности, например, что воля народа не всегда тождественна воле их представителей;

что необходимы какие-то механизмы гармонизации, те же сдержки и т.д.? Однако причиной может быть и сама психологическая природа человека – отмечаемый как «идеальный подход» к государственному строительству имеет материальную силу только для самих его принявших людей или воспитавшихся на этом идеале. Иные поколения исповедуют иные подходы. Предположить об этом позволило то, что в ч. 1 разд. 9 ст. I Конституции Соединенных Штатов Америки от 17 сентября 1787 г. постановлен мораторий на запрет ввоза рабов до 1808 г. – на двадцать лет [112]. Почему именно двадцать лет? Может быть это срок активной жизни поколения и был найден компромисс, что к вопросу о рабстве вернутся позднее и он будет разрешен. Затем его по корыстным соображениям плантаторов с Юга затянули, он прорвался сам по себе и был разрешен постфактум?

С другой стороны, нельзя не сказать, что когда были, так сказать, убраны препятствия для проявления «должного», и судебных прецедентов было достаточно для сохранения социального мира (как статус-кво) в обществе. Отмеченное сохранение статус-кво в реальных отношениях, как суть природы прецедента, и есть справедливость для «данного случая» (ad hoc). Однако это темы для иных рассуждений…

В этой связи, нельзя не сказать, что принятая Конституция Российской Федерации 1993 г. сильно грешит в части отсутствия не только какой-либо системы, но и вообще самих сдержек для исполнительной власти. Может быть, это является одной из причин печального феномена «власть в себе и для себя»?

Следуя логике сказанного, можно предположить, что исчерпывающее закрепление в Конституции России списка естественных прав россиян и их неукоснительная защита государством под углом зрения «истины» современного общества – гармонии частного и публичного интересов, сделает законодательство в стране высокоэффективным, так как и сами люди будут стремиться жить по закону – психологически так проще!

Однако, как представляется, автору пора остановиться, в противном случае, с помощью обосновываемой им «формулы «должного» в праве» (подобно известному персонажу Аладдину со своей волшебной лампой) он будет, и будет искать ответы на иные «секреты Полишинеля» права и государства, коих в науке предостаточно... Однако есть и истинные проблемы в праве, например, как в свете принципа формального равенства лиц вынести нам всем такое чудовищное проявление частной собственности как – эксплуатация человека человеком? Может быть, все-таки взимание прибавочной стоимости и ее последующее перераспределение через социальное государство (подобно предложению относительно природной ренты)?

Следовательно, если же мы хотим достичь эффективности действия права в России, что означает обеспечение реального соблюдения и защиты провозглашенных в Конституции Российской Федерации прав россиянина как лица, то правовые средства предложены в настоящем исследовании. Однако они, имеющее научное значение как объяснение низкой эффективности правового регулирования, ровным счетом ничего не дадут нашим людям без их активного участия.

Первый этап – это расширение сферы действия третейского разбирательства на основе данного им природой свойства – разума, который обладает видением естественного порядка вещей, то есть справедливости. Думается, что кантовское, так называемое юридическое законодательство подразумевает в себе наличие «внешнего мотива» (принуждения или угрозы ее применения) для субъектов правоотношений, которое, как думается, предполагает, в итоге, необходимость «применения права». Следовательно, то, что в предложенной россиянам конструкции необходимое «применение права» осуществляется через «использование как применение», и делает третейское разбирательство во взаимосвязанном сообществе именно правовым институтом.

Таким образом, как говорится, на одном дыхании, достигается состояние, соответствующее уровню так называемого правового законодательства, в котором отмеченный кантовский внешний мотив обеспечен не только угрозой принуждения, но и «добровольно-принудительными» стимулами, исходящими от сообщества подобно фитанцидам. Как тут не вспомнить афоризм от Сенеки, приводимый великим Кантом: «Судьба (в нашем случае солидарно-ответственное сообщество, в котором создан третейский суд) согласного с ней ведет, противящегося тащит» [113]. Для того, чтобы добиться желаемого результата люди, заинтересованные в каком-то интересе, настраиваются на некую модель поведения и ведут себя должным образом (налицо реальное существование связи «использование как применение»). Зачем «уже несоветскому» государству им мешать в духе советской установки?

Параллельно с этим россияне должны осознать, что сохранение их собственного достоинства как «человека достойного» и, главное, как лица, как говорится, только «дело их рук». Только постоянные обращения в суд с частными исками в защиту своих нарушенных прав, прежде всего, к государству, которое стало прислужником «собственности», может изменить неправовую ситуацию в стране. Конечно же, путь тяжелый и долгий, но где иной (правовой)? На указанном пути россияне могли бы опереться на таких своих представителей как ученые юристы, которые своим неустанным трудом, в том числе и в вопросах теоретического познания права и государства сделали много – надо только применять на практике. Так вот, думается, что «толкование права» могло бы стать разумной альтернативой «строжайшему праву – величайшей несправедливости». Однако ни Конституционный Суд России, ни представительные органы государственной власти, в силу зависимости от исполнительной власти и «собственности», так сказать, по «объективным причинам», этого сделать не смогут. В то же время, «толкование – это право того, кто даровал», то есть народа. Значит, осуществление доктринального толкования учеными юристами в ходе судебного разбирательства в интересах отдельных россиян, включая обжалование неконституционности действующих законов в Конституционном Суде России, дает основание надеяться как на объективную необходимость рецепции общественной значимости юридического труда в России (кто будут наши Папиниан, Павл, Ульпиан, Марциан и Гай?), так и на то, что деформации в общественном развитии не будут накапливаться и революционных катаклизмов удастся избежать. Напомним, что ведь даже в условиях идеальной, во всех смыслах, американской государственности так называемые слуги народа уже через 80 лет не успевали за ходом общественного развития, что приводило к кризисным потрясениям.

В свою очередь, отставший от хода общественного развития российский законодатель, вроде бы, также настроен на обеспечение некого порядка в общественных отношениях и желает достижения общественно-полезного результата. Вопрос в том, что совпадают ли чаяния народа устремлениям их избранников-поверенных, соблазненных властью и «собственностью» – вечными антагонистами их доверителей?

Cудя по итогам десятилетия развития постсоветской России – не очень! И дело совсем не в так называемой неизведанности выбранного пути, по которому идет ныне Россия. Юридическая наука разработала многие вопросы, которые можно положить в основу как развития общества, так и российского государства и права. Например, такой видится отмеченная теория цивилитарного права, предлагаемая действительным членом РАН В.С. Нерсесянцем. Отбросив продолжающееся тоталитарное понимание права, что обедняет его содержательную сторону, законодатель мог бы вдохнуть в закон жизненную силу. Если, даже не прибегая к предложенной формуле «должного», то с помощью чего-нибудь иного, чем простое и некритическое копирование советского опыта. Даже ради самого себя, чтобы не отстать от уходящего вперед общественного развития.

Думается, в противном случае заклинания власти о необратимости изменений в России могут быть не услышаны главным субъектом права – российским народом, который (включая его правосознание) в своем развитии весьма дискретен – спячка, раскачка, горячка. Предыдущее историческое несоответствие общественного характера (производства) и частной формы (присвоения), в России терпели с 1861 по 1917 гг. Сколько сможет вытерпеть обездоленный российский народ подобное, закрепленное в законе, несоответствие между общественной собственностью на природные объекты и частной формой присвоения прибавочного продукта? Вал насилия, проявления экстремизма в России, как говорится, «первые ласточки» грядущего испытания государственности: «Никто не может посредством договора, стало быть, некоторого правового действия, сделать так, чтобы не иметь никаких прав, а иметь одни только обязанности… и, стало быть, договор сам себя уничтожил бы» [114]. Дай бог, чтобы более, чем власть успеет изменить неправовой закон!

Как бы позитивное право не отрицало и не унижало естественное право, сегодня общественное развитие, обратившись к людям, к их осознанию права как естественного порядка вещей, может обойтись и без самого позитивного права. Следовательно, насущная потребность позитивного права, дабы стать вновь дееспособным и нужным обществу, состоит в том, чтобы закрепить в себе основы естественного права (неотчуждаемых прав человека) и обеспечить их! Налицо как проявление философского закона отрицания отрицаний, так и диалектическая связь естественного и позитивного права. Как бы ранее позитивное право не отрицало проявление естественного права (имеется в виду в фокусе обеспечения прав человека), без его, естественного права, нормативного закрепления в законе само позитивное право страдает от неэффективности и выталкивается «теневой юстицией» с исторической арены. Естественно, что видится возможным, как говорится, спасти ситуацию посредством уже предложенной формулы «должного» в праве. Юридическая наука давно понимала пагубность такого «поведения» позитивного права, активно работала над средствами разрешения такого кризиса. Увы, само позитивное право и здесь, как говорится, «плюнуло в колодец» – к великому сожалению для самого закона и юридической практики, доктринальное толкование не является обязательным в правоприменении.



[1] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.1. С.319.

[2] Советский энциклопедический словарь. 4-е изд. М., 1989. С.1249.

[3] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.380.

[4] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.93.

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.633.

[6] Проблемы теории государства права/Под ред. С.С. Алексеева. М., 1979. С.359-362.

[7] Черниловский З.М. Всеобщая история государства и права. С.83.

[8] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.21, 33.

[9] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.14.

[10] Алексеев С.С. Указ. соч. С.147.

[11] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.158.

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.21. С.97-98.

[13] Алексеев С.С. Указ. соч. С.66.

[14] «Проблемами пострадавших от аварии на ПО «Маяк» займется уполномоченный по правам человека»//Спасение. 2002. №22-23(280-281). Июнь. С.5.

[15] Алексеев С.С. Указ. соч. С.65.

[16] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.371-372.

[17] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.284.

[18] См.: Алексеев С.С. Указ. соч. С.115; Проблемы теории государства права/Под ред. С.С. Алексеева. С.335-356; Самигуллин В.К. Теория права: Курс лекций: В 2 ч. Ч.II. Уфа, 1996. С.46-48.

[19] Калмыков Ю.Х. Вопросы применения гражданско-правовых норм. Саратов, 1976. С.14.

[20] Раянов Ф.М. Теория государства и права. Уфа, 1998. С.91-93.

[21] Алексеев С.С. Указ. соч. С.149.

[22] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.7.

[23] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.233-262.

[24] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.303, 367-392.

[25] Нерсесянц В.С. Философия права. С.99, 106, 148-149, 275.

[26] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.131.

[27] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.225.

[28] Конституция Российской Федерации/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. С.598.

[29] См.: Петрухин И.Л. Суд присяжных: проблемы и перспективы//Государство и право. 2001. №3. С.5-15 и др.

[30] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т.4: С–V. М., 2001. С.196.

[31] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.260.

[32] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.125, 182, 185, 195, 196 и т.д.

[33] Рязановский В.А. Единство процесса. Пособие. М., 1996. С.15-31.

[34] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.469.

[35] Певзнер М.Е. Современные правовые проблемы недропользования//Государство и право. 2001. №4 С.36-42.

[36] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.128-137.

[37] Ленин В.И. П.С.С. Т.33. С.99.

[38] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.32, 41.

[39] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.106.

[40] Барциц И.Н. Правовое пространство России: Вопросы конституционной теории и практики. М., 2000. 496 с.

[41] Чельцов-Бебутов М.А. Курс уголовно-процессуального права: СПб., 1995. С.309.

[42] Энгельс Ф. Антидюринг. М., 1950. С.103.

[43] Чельцов-Бебутов М.А. Указ. соч. С.307, 341.

[44] Альхименко А.В. Суд присяжных в гражданском судопроизводстве США//Вестник Международного университета: серия «Право». Вып. 5. М., 2001. С.252-259.

[45] Кулиев М-П.Р. Гражданское общество и право: опыт теоретического исследования: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 1997. С.11, 16-17, 23.

[46] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.226.

[47] Кант И. Критика практического разума. С.63-65.

[48] Ковешников Е.М. Государство и местное самоуправление в России: теоретико-правовые основы взаимодействия: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 2001. С.15.

[49] Петрухин И.Л. Указ. соч. С.5-15.

[50] Карнозова Л.М. Суд присяжных в России: инерция юридического сознания и проблемы реформирования//Государство и право. 1997. № 10. С.50-58.

[51] См.: Эффективность закона (методология и конкретные исследования). С.91-113; Петрухин И.Л. Указ. соч.

[52] Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 4. Государство и право: РЖ/РАН. М., 2001. №4. С.23-24 (Демичев А.А. Российский суд присяжных: История и современность. Н.Новгород, 2000. 104 с.)

[53] Демичев А.А. Периодизация истории суда присяжных в России//Журнал российского права. 2001. №7. С.137-150.

[54] Кони А.Ф. Выступления и заключительные сообщения о суде присяжных и о суде с сословными представителями при руководстве совещаниями старших председателей и прокуроров судебных палат 29-31 декабря 1894 г.//Журнал Министерства юстиции. 1895. №4. С.47-48.

[55] Демичев А.А. Указ. соч. С.143.

[56] Гессен И.В. Судебная реформа. СПб., 1905. С.142.

[57] Радченко В.И. Судебная реформа в России//Журнал российского права. 1999. №1. С.69.

[58] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.146.

[59] Чельцов-Бебутов М.А. Указ. соч. С.454.

[60] Там же. С.455.

[61] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.239.

[62] Чельцов-Бебутов М.А. Указ. соч. С.460.

[63] Бернэм Уильям. Суд присяжных заседателей. М., 1995. С.7, 13, 18-28, 116.

[64] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.21. С.476.

[65] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.635-638.

[66] Черниловский З.М. Всеобщая история государства и права. С.59-63, 68, 69.

[67] Чельцов-Бебутов М.А. Указ. соч. С.49-62, 210-211.

[68] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.18-28.

[69] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.3.

[70] Ленин В.И. П.С.С. Т.29. С.227.

[71] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.4. С.443.

[72] См.: Нерсесянц В.С. Сравнительное правоведение в системе юриспруденции//Государство и право. 2001. №6. С.5-15; Он же. Сущность и ценность права: Основные концепции правопонимания и ценностной трактовки права//Вестник Международного университета: серия «Право». Вып. 5. М., 2001. С.8-19.

[73] Правовая реформа: Концепция развития российского законодательства. 2-е изд. М., 1995. С.4.

[74] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.158.

[75] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.232, 256, 265, 266.

[76] Там же. С.224.

[77] Фон Халем Ф. Историко-правовые аспекты проблемы Восток–Запад//Вопросы философии. 2002. №7. С.26-51.

[78] Коваленко А.И. Общая теория государства и права (в вопросах и ответах): Учебное пособие. М., 1996. С.7-9.

[79] Венгеров А.Б. Теория государства и права. Вып.1. М., 1993. С.25.

[80] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.116.

[81] Тимонин А.Н. Исторический генезис Древнерусского государства: теоретико-методологический аспект: Автореф. дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 1997. 51 с.

[82] «Тихая революция в науке»//Зеленый мир. 2001. №9-10 (357-358). С.24.

[83] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.21. С.XI.

[84] Советский энциклопедический словарь. С.882.

[85] Бородай Ю.М. От фантазии к реальности (происхождение нравственности). М., 1995. С.207-208 цит. по «Экологический кризис» как псевдопроблема//Вопросы философии. 2002. №7. С.66-79.

[86] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.141.

[87] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.261-262.

[88] Там же. С.83.

[89] Ленин В.И. П.С.С. Т.29. С.227.

[90] Мальцев Г.В. Указ. соч. С.396.

[91] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.3. С.4.

[92] Там же. Т.1. С.219-368, 414-429.

[93] Ленин В.И. П.С.С. Т.1. С.134.

[94] Гегель//Краткий философский словарь/Под ред. М. Розенталя и П. Юдина. 4-е изд. М., 1954. С.98.

[95] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.12. С.727.

[96] Там же. Т.35. С.332.

[97] Там же. Т.4. С.443, 446-447.

[98] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С.422.

[99] Там же. Т.3. С.322.

[100] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.142.

[101] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.18. С.273.

[102] Малько А.В. Категория «правовая жизнь»: проблемы становления//Государство и право. 2001. № 5. С.8.

[103] Иеринг Р. Борьба за право. СПб., 1907. С.44.

[104] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.35.

[105] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.79.

[106] Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С.81.

[107] Фон Халем Ф. Указ. соч. С.27-47.

[108] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.112-207.

[109] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С.129.

[110] Ленин В.И. Крах II Интернационала. Соч. Т.21. С.206.

[111] Кант И. Критика чистого разума. М., 1998. С.289.

[112] Хрестоматия по всеобщей истории государства и права: Учебное пособие. С.188.

[113] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.448.

[114] Кант И. Соч. в 6 т. Т.4. Ч.2. С.81.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100