www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Конституционное (государственное) право
Матвеев В.Ф. ΠΡАΒΟ ПУБЛИЧНЫХ СОБРАНИЙ Очерк развития и современной постановки права публичных собраний во Франции, Германии и Англии. С.-ПЕТЕРБУРГ. По изданию 1909 г. // Редактирование Allpravo.Ru. - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 8. Ограничения свободы языка на собраниях

Последние годы, предшествовавшие изданию имперского закона 1908 г., в практике права собраний отмечены, главным образом, преследованием собраний, прения в которых велись на польском языке. Преследования эти связаны с усилившимся стремлением правительства германизировать восточные провинции Пруссии, в которых польское население составляет значительный процент. Не довольствуясь тем, что немецкий язык и без того является обязательным в суде и в школе, прусское правительство решило добиться, чтобы этот язык стал точно также и языком публичных собраний.

Закон о собраниях не давал, однако, правительству никаких специальных полномочий, на основании которых оно могло бы запрещать говорить в собраниях на каком угодно языке. И для того, чтобы оправдать такое запрещение, правительству пришлось ссылаться на те общие полномочия, которые принадлежат полиции на основании Общего Земского Права. Этот законодательный кодекс XVIII в., характеризуя обязанности полиции, возлагает на нее принятие необходимых мер для охраны общественного спокойствия, безопасности и порядка и для устранения опасности, угрожающей обществу, или его членам[1].

Можно ли было, однако, из такого общего определения сделать какие бы то ни было выводы ограничительного характера по отношению к праву публичных собраний, обеспеченному конституцией? Широкое толкование этого постановления фактически привело бы к упразднению всех вообще проявлений политической свободы.- И если нельзя было считать, что постановления Ландрехта утеряли силу только потому, что они ,не совместимы с основными принципами правового государства[2], то применение их, во всяком случае, надлежало поставить в возможно более тесные рамки. К этому и стремилась в целом ряде решений прусская судебная практика. Так, напр., судебная практика признавала за полицией право не допускать собрания или ограничивать число участников в помещениях, не безопасных в строительном отношении, или в смысле распространения заразных болезней. Но простая вероятность, что собрание повлечет за собой нарушение общественного порядка и спокойствия, не может служить основанием для того, чтобы не допустить собрания. И точно также, допущенное в собрании в чьей-либо речи нарушение закона, — например, оскорбительный отзыв о представителях власти, не может служить для полицейского чиновника поводом к распущению собрания в силу принадлежащих ему общих полномочий. Основания для роспуска собрания должны соответствовать тем, какие указаны в § 5 закона о собраниях, т.е. в данном случае речь оратора может явиться основанием для роспуска, если в ней заключается возбуждение к совершению наказуемых деяний[3].

При решении вопроса о том, может ли ведение прений в собрании на ином языке, кроме немецкого, представить собой такую опасность для общественного спокойствия, чтобы полиция имела достаточные основания вовсе не допускать таких собраний, прусская судебная практика обнаружила некоторые колебания. В решении Высшего Административного Суда, 26 сентября 1876 г., роспуск собрания в этих случаях признавался недопустимым. По самой природе вещей, говорилось в решении суда, в собрании говорят на том языке, который более всего облегчает обмен мнений между участниками, и, таким образом, лучше всего служит цели собрания, т.е. на родном языке собравшихся. Исходя из этого, законодатель должен был допустить, что местное полицейское учреждение будет в состоянии наблюдать за гражданами, при употреблении ими родного языка, как в их различных жизненных отношениях, так и в собраниях[4]. .

Это решение Высшего Административного Суда обеспечивало всем прусским подданным право говорить в собраниях на том языке, который для них являлся родным. Однако, спустя двадцать слишком лет после этого решения, имевшего, без сомнения крупное принципиальное значение, Высший Административный Суд, в решении от 5 октября 1897 года, несколько видоизменил свою первоначальную точку зрения. Сторонники предоставления полиции права запрещать собрания, если прения ведутся не на немецком языке, доказывали, что в противном случае представитель полиции, не знающий языка собрания, не в состоянии будет осуществлять надзора за ним. Суд и на этот раз признал, что законодатель вовсе не руководствовался в своих постановлениях стремлением по возможности облегчить задачу надзора. Дело полиции посылать на собрания в качестве представителей на собрания подходящих людей, которые в состоянии понимать язык, на котором ведутся прения. На обязанности же участников собрания вовсе не лежит забота о том, чтобы полиция их понимала. Рядом с этим, Высший Административный Суд счел, однако, необходимым сделать уступку им противоположному направлению. Если употребление ненемецкого языка вызвано только стремлением воспрепятствовать наблюдению за собранием, если имеется в виду сделать недействительным законное ограничение свободы собраний, то такой преднамеренный обход установленного законодателем наблюдения должен быть признан недопустимым. Если присутствие полиции на собраниях должно быть терпимо, чтобы она могла получать сведения о том, что происходит на собраниях, то по смыслу закона не должно быть допускаемо все то, что сознательно направлено на воспрепятствование такому получению сведений[5].

Этим решением Административный Суд открывал дорогу для совершенно произвольных ограничений права собраний.

Несомненно, что прения в собраниях всегда ведутся на том языке, который лучше всего понятен для их участников. Но полиция, с своей стороны, всегда может предполагать, что всякий другой язык, кроме немецкого, избирается специально для причинения ей затруднений, и разубедить ее в этом предположении, может быть, окажется задачей вовсе невыполнимой.

Последнее решение Высшего Административного Суда является попыткой выработать некоторый компромисс, найти почву для соглашения между защитниками свободы выбора языка на собраниях, и ревностными германизаторами, отстаивавшими исключительные привилегии немецкого языка. Симпатии исполнительной власти безраздельно принадлежали последним.

Еще в 1876 г. министр внутренних дел, граф Эйленбург, отвечая в Ландтаге на запросы польского депутата Лисковского, отстаивал право полиции распускать собрания, в которых прения ведутся не на немецком языке, ссылаясь на то, что в противном случае полиция не в силах иметь надзора за ними[6]. После первого из приведенных решений Высшего Административного Суда практика эта была, по-видимому, оставлена. Оживление националистических течений, в самом конце минувшего века, снова вызвало этот вопрос к жизни.

В 1897 г. министр внутренних дел Реке заявил в Ландтаге, что правительство будет допускать употребление других языков на собраниях лишь в тех местностях, где эти языки, действительно, являются общеупотребительными, так как в таких местностях в распоряжении полиции всегда имеются агенты, понимающие эти языки. Но правительство вовсе не намерено превращать своих чиновников в полиглотов, и еще менее склонно допускать употребление других языков, кроме немецкого, в чисто немецких областях, как например, в Вестфалии. И если бы границы, установленные судебной практикой для полномочий исполнительной власти в этом отношении оказались слишком узкими, недостаточно обеспечивающими государственные интересы, то правительство не замедлило бы добиться соответствующего расширения полномочий в законодательном порядке[7].

Таким образом, Реке уже в 1897 г., по-видимому, признавал необходимость разрешения этого вопроса законодательным путем. Судебная практика, однако, не слишком стесняла действия правительственных агентов.

В 1902 г. министр внутренних дел Гаммерштейн, отвечая на аналогичный запрос, пытался установить различие между собраниями частными и публичными. Собрания частные свободны вполне; что же касается публичных собраний, то в этих собраниях можно допускать прения только на немецком языке, ибо в противном случае наносился бы ущерб тем пруссакам, которые, не владея другим языком, кроме немецкого. пришли бы на собрание—(weil beim Gebrauch einer fremdeu Sprache es einem guten deutschen Preussen verwehrt sein würde auch sein Scherflein einzutragen)[8].

В литературе вопрос o языке собраний вызвал оживленную полемику. Безусловным защитником правительственной политики запретов выступил известный прусский государствовед, профессор Боннского университета, Цорн[9]. Согласно закону 28 августа 1876 г. немецкий язык является исключительным деловым языком (Gеschäftssprache) всех учреждений, должностных лиц и политических корпораций. Всякий, вступающий в деловыя сношения с публичными учреждениями, обязан пользоваться немецким языком. И вот, так как на собраниях присутствует представитель полиции, то Цорн и пытается подвести речи, произносимые на собраниях, под категорию деловых сношений с административными учреждениями. Далее, сопоставляя принадлежащее государству верховное право надзора с принадлежащим гражданам правом собраний, Цорн приходит к заключению, что право надзора есть в данном случае государственный принцип; собрания являются допустимыми лишь в пределах обеспечения государственного порядка. Ответственность за это обеспечение несет полиция, причем ей для выполнения ее обязанностей должны быть предоставлены все средства. И право вести прения на ином языке, кроме немецкого, может основываться только на специальном разрешении закона. При отсутствии упоминания о нем в законе, самое право следует считать вовсе не существующим.

Соображения, развивавшиеся представителями прусского правительства с парламентской трибуны, и встретившие поддержку со стороны одного из представителей университетской науки, не остались, однако, без возражений. Профессор Кенигсбергского университета Гюбрих (Hübrich) в специальной брошюре, посвященной вопросу о свободе языка, прежде всего указал на совершенную необоснованность попытки министра внутренних дел Гаммерштейна провести различие между частными и публичными собраниями[10]. Такое различие вовсе неизвестно прусскому праву в применении к собраниям, обсуждающим дела публичного интереса. Предложение внести это различие в закон, сделанное при обсуждении закона 11 марта 1850 г. во второй палате депутатом Венцелем, не имело, в конце концов успеха, a потому и самое различие следует признать несуществующим.

Рассматривая с несколько иной точки зрения, чем Цорн, взаимное соотношение между правом надзора, принадлежащим государству, и правом собраний, Гюбрих категорически утверждает, что право собраний не создается законом, a существует совершенно независимо от него, и лишь регулируется им. Для юриста не может быть сомнений, что право собраний по отношению к праву его ограничивать является правом более важным, правом первоначальным, «rechtlich das primäre ist». Поэтому, при наличности сомнений в толковании закона, праву граждан следует отдавать предпочтение. Далее, Гюбрих весьма ясно доказывает всю несостоятельность аргументации Цорна, приравнивающего речи на собраниях к деловым сношениям с представителями администрации. При обсуждении каких бы то ни было вопросов, собрания вовсе не руководствуются соображениями о том, в какой степени это обсуждение может быть доступно пониманию полицейского чина, присутствующего на собрании. Участники собрания обсуждают все вопросы между собой, a не с представителем полиции. Роль последнего на собраниях по прусскому закону чисто пассивная, a потому никакого обмена с ним и не происходит. Иначе ставится вопрос там где представителю полиции даются более широкие полномочия. В Саксонии, где он в целом ряде случаев фактически заменяет председателя, где составляемый полицией протокол о собрании имеет совершенно особую силу, там требование, установленное циркуляром министра внутренних дел 23 марта 1899 г.. чтобы собрания, на которых обсуждаются дела, представляющие общественный интерес, велись на языке, понятном представителю полиции, можно считать достаточно обоснованным. В Пруссии же такое ограничение, по мнению Гюбриха, может быть создано только путем особого закона[11].

Взгляды, высказанные Гюбрихом, встретили полную поддержку и одобрение в печати со стороны такого авторитетного знатока современного германского административного права, каким является профессор Гейдельбергского университета Аншютц[12]. Он прежде всего устраняет возможность применения к собраниям закона 28 августа 1876 г. о государственном языке. Осуществление свободы собраний, право устраивать публичные или непубличные собрания относится, по мнению Аншютца, не к государственной жизни, a к частной жизни (niht Staatsleben, sondern Privatleben). Народные собрания вовсе не являются органами государственной власти, a потому для них вовсе не обязателен государственный язык. Это обстоятельство было подчеркнуто во время парламентского обсуждения закона о языке 1876 г., когда определенно указано было, что союзы и собрания не принадлежат к тем политическим корпорациям, для которых обязателен немецкий язык. Таким образом, специального основания для ограничений в законе нет. Между тем, без такого специального основания всякое ограничение свободы собраний является противозаконным. По мнению Аншютца, свобода собраний по существу не представляет из себя права, ни в смысле частного права, ни в смысле субъективного публичного права.

Примыкая в этом отношении к Лабанду, также отрицавшему за всеми «основными правами» характер субъективных публичных прав, Аншютц точно также считает свободу собраний за одно из проявлений естественной свободы действий (natürlichen Handlungsfreiheit). Эта свобода существует не на основании дозволения законодателя, a поскольку она им не ограничена. Признанный даже прусским общим земским правом — (Landrecht) правовой принцип заключается в том, что все те действия, которые не запрещены ни положительными ни естественными законами, признаются дозволенными. И в данном случае, те, кто, как Цорн, считают свободу языка на собраниях ограниченной, должны привести доказательство своего мнения, ссылку на точное указание закона. Возвращаясь к тому же вопросу в другой статье, появившейся два года спустя[13], Аншютц снова утверждал, что как в уголовном праве пробел в законе обозначает отсутствие у государства права на наказание, так в административном праве пробел в законе обозначает отсутствие у государства права на распоряжение. Пробел в законе не может быть истолкован в том смысле, что администрация имеет право на все, что ей прямо не запрещено законом. Административное законодательство правового государства должно истолковываться в духе правового государства, a не полицейского. Администрация имеет право издавать указы и распоряжения не extra legem, и не praeter legem, a исключительно intra legem. В отношении права союзов и собраний, регулированного в законе 11 марта 1850 г. исчерпывающим образом, иные административные меры, кроме указанных в законе, не допустимы. Так как предварительное запрещение союзов и собраний закону неизвестно, то такое запрещение безусловно незаконно.

Правда, Аншютц признает, что общие полномочия полиции остаются незатронутыми. Однако, в толкование их он считает нужным внести существенные ограничения. Общие полномочия полиции дают ей право ограничивать свободу собраний по совершенно иным основаниям, чем те, которые предусмотрены законом о союзах и собраниях. Можно, конечно, не допустить собрания по соображениям, относящимся к области санитарной полиции, предупреждения заразных заболеваний, и т. п. Но например, запрещение на основании этих полномочий собрания анархистов, которое готов был признать законным Delhis, Аншютц считает совершенно произвольным. Отчего в самом деле полиция должна ограничиваться запрещением одних только анархистских собраний? Отчего не прибавить к ним еще и социал-демократические собрания, или собрания, созываемые польскими агитаторами, или даже собрания аграриев, или собрания евангелического союза?

Основательность такого запрета пришлось бы признать во всех тех случаях, когда глава местной полиции «объективно» был бы убежден, что мировоззрение, подлежащее обсуждению, или защите в данном собрании, является антигосударственным, ordnungswiedrig. В таком случае конституционная свобода собраний в Пруссии оказалась бы ограниченной дискреционными полномочиями полиции доконституционного происхождения, заполняющими «пробелы» закона 11 марта 1850 г. Аншютц иронически называет такой режим — liberte temperee раr le gouvemement absolu, и правильно отмечает, что «разъясненный» (weginterpretiert) таким способом закон о союзах и собраниях оказывается после этого совершенно бесполезным.

Соображения Аншютца о необходимости строго ограничит применение общих полномочий полиции разделялись значительным большинством германских юристов и политических деятелей. Соответствующее ограничение вошло, как мы впоследствии увидим, в имперский закон 19 Апреля 1908 г. (§ l Abs. 2).

Возвращаясь к вопросу о свободе языка на собраниях, отметим еще весьма обстоятельную статью Геффкена, в которой вся история вопроса была пересмотрена заново[14]. В своих окончательных выводах Геффкен примкнул к точке зрения Гюбриха и Аншютца, против Цорна и Delras'a. И граждане, и полиция в собраниях пользуются своими правами, и выполняют свои обязанности в пределах, указанных законом. Во всем остальном они взаимно игнорируют друг друга. В особенности пассивным является, согласно закону, положение представителя полиции. Обычно он не вмешивается в обсуждение, a сидит и слушает молча. Непонятно ему какое-нибудь иностранное слово, какое-нибудь образное выражение, какая-нибудь цитата, он не может требовать, чтобы ему оказали помощь участники собрания. Дело полиции посылать на собрания таких уполномоченных, которые получили достаточную образовательную подготовку, и в частности обладают знанием языков, поскольку оно необходимо для осуществления обязанностей по надзору[15].

Не признавая, таким образом, законности тех мероприятий, которые принимались прусским правительством по отношению к польским собраниям, Геффкен, также как и другие авторы, стоявшие на той же точке зрения, напр., Гюбрих, вполне согласился с тем, что польская агитация может представлять серьезную опасность в некоторых местностях. Но для того, чтобы вести борьбу против нее на законном основании, действующих уже постановлений недостаточно. Необходимо издание особого закона, который должен определенно установить более широкое понятие государственного языка, и сделать немецкий язык обязательным для политических собраний. Для этого не потребовалось бы никакого изменения конституции, так как, согласно 30 ст., право собраний регулируется специальным законом. Новый закон только прибавил бы ограничение способов пользования им, созданное в публичном интересе. Но свобода собраний, как обеспеченное конституцией основное право пруссаков, осталась бы незатронутой[16].

Вопрос об языке собраний был окончательно разрешен в желательном для правительства смысле только в общеимперском законе 19 Апреля 1908 г. И нет сомнения в том, что одним из мотивов, побудивших правительство внести проект общеимперского закона о союзах и собраниях в рейхстаг было именно желание добиться легальной возможности запрещать собрания на польском языке в Пруссии. На истории попыток создания имперского закона, предшествовавших изданию закона 1908 г., нам предстоит несколько остановиться.



[1] § 10, Tit. 17. Th. II des Allgemeinen Landes Hechts. Die nöthigen Anstalten zur Erhaltung der öffentlichen Ruhe, Sicherheit und Ordnung und zur Abwendung der dem Publico oder einzelnen Mitglieder desselben bevorstehenden Gefahr zu treffen, ist das Amt der Polizei.

[2] Kauffmann, Das Vercinsrecht, Berlin, 1890, S. 28.

[3] Entscheidungen des Obervewaltungsgerichts 26 luni 1880, Bd. 6. s. 370, 11 Oktober 1884, Вd. 11 S. 382 Born, op. cit S. 40, 43.

[4] Oberverwaltungsgerichtsentscheidungen Bd. l, S. 347, Born, op. cit.

[5] Oberverwaltungsgerichtsentscheidungen B. 32, S. 395, Born, op. cit. S. 46.

[6] Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Abgeordnetenhauses, 1876, B. II S. 831, Cp. Heinrich Geffken, Die deutsche Staatssprache u. das Grundrecht d. Versammlungsfreiheit im Preussen Archiv für öffentliches Recht XX, 1906, S. 3.

[7] Stenographische Berichte über die Verhandlungen des am 26 Oktober 1896 einberufenen Landtags, B. l, 290—297,299—321 запрос Czarlinsky mit Genossen.

[8] Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Abgeordnetenhauses, 1902, Bd. 5, S. 5411.

[9] Philipp Zorn, «Die deutsehe Staatssprache» Berlin, 1903, SS. 5—7, 37—51.

[10] Hübrich „Die Spraclienfreiheit in öffentlichen Versammlungen nach prcussischcm Recht" Königsberg, 1903, SS. 6—7, etc.

[11] Hübrich, op. cit. S. 46.

[12] Рецензия на книжку Гюбриха, Verwarltungsarchiv, B. 12 1904, S. 288. Мнение Цорна, хотя и с оговорками, поддерживал наоборот Delius, Juristisches Literraturblatt 1903, SS. 143.

[13] Anschütz. Lücken im Verfassung und Verwaltungsgesetzen, Verwaltungsarchiv, 1906, B. 14, S. 328.

[14] Heinrich Geffken, Die deutsche Staatssprache und das der Versammlungsfreiheit im Preussen Archiv für öffentliches 1901 SS. 1—50.

[15] Ibidem, S. 44.

[16] Ibidem, S. 50.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100