www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Конституционное (государственное) право
Мухамет-Ирекле А. Юридические аспекты природопользования. – М.: НИА-Природа, 2002. – 340 с.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 2

В стране много острых проблем, среди которых можно выделить и экологическое неблагополучие, которое является негативным последствием так называемого рационального природопользования. Указанная проблема может рассматриваться нами как частный случай проявления общего кризиса в государстве, как некий микрообъект научного комплексного анализа (с использованием всего арсенала средств и способов научного познания), результаты которого могут быть распространены на макро-уровень (государство и право).

Заметим сразу, на возможные упреки, вызванные отнесением «экологического кризиса» к, скажем так, прерогативе российского государства, что это вызвано изменением содержания общественных отношений в стране после законодательного закрепления права частной собственности. Думается, была, отчасти, права советская юридическая наука, когда отмечала как отсутствие такового в СССР, так и острый экологический кризис в капиталистических странах [1]. Следовательно, и в наших суждениях указанный кризис рассматривается как некое общественное противоречие (как аномальное состояние в отношениях россиян). Во взаимоотношениях же природы и человека, в силу потребительского отношения последнего, никакой гармонии никогда и не было, что означает только одно – состояние противоречия есть самое, что ни на есть естественное состояние между природой и человеком. Это неизбежная плата за сделанный антропоцентристский выбор [2].

Комплексный правовой анализ субъективных и объективных причин так называемого экологического кризиса (в свете необходимого соотношения гегелевских «правовых законов и законов природы»), то есть анализ с точки зрения эффективности законодательства, представляется возможным провести на конкретном примере действующего российского водного законодательства и его правоприменения. Почему? Чтобы, как говорится, зря «не лить воду». Там, где ради краткости в научной работе могут быть (и должны быть!) применены такие известные приемы познания (как-то: индукция, обобщение и моделирование) как требование к приличной работе, ее антипод – многословие по сути об одном и том же в предмете исследования (уже как требование к общепринятому объему квалификационной работы), грозит превратить ее в пустословие. Однако краткость бывает порой против самого же автора. Думается, что если бы неизвестный науке тогда А. Эйнштейн «налил бы воды» в свою научную работу «Об электродинамике движущихся тел», то научная общественность, которая не смогла ее воспринять в силу такого существенного «недостатка» как отмеченная краткость, не отвергла бы его притязания на докторскую степень.

Составной частью системы российского экологического законодательства, которое было призвано обеспечить эффективное правовое регулирование общественных отношений (конституционных отношений!) в сфере природопользования, являлись и природоресурсные отрасли права. Последние были призваны обеспечить нормальное регулирование общественных отношений по использованию и охране различных природных объектов – например, земель, их недр, вод, лесов, животного мира [3]. Заметим, что они имеют много общего в правовом регулировании, что предопределено единообразием, в том числе в определении предмета регулирования, применением одних и тех же институтов и методов (например, государственная собственность на природные объекты, право пользования природными объектами, административно-правовой метод).

Например, Федеральный Закон «Водный кодекс Российской Федерации» от 16 ноября 1995 г. №167-ФЗ – то же самое. Ст. 5 – водное законодательство Российской Федерации регулирует отношения в области использования и охраны водных объектов (водные отношения). Отношения, возникающие в области геологического изучения, разведки и охраны подземных вод, регулируются законодательством Российской Федерации о недрах и водным законодательством Российской Федерации. Ст. 34 – в Российской Федерации устанавливается государственная собственность на водные объекты [4].

Федеральный Закон от 3 марта 1995 г. №27-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации «О недрах» регулирует отношения, возникающие в связи с геологическим изучением, использованием и охраной недр территории Российской Федерации. Закон содержит правовые и экономические основы комплексного рационального использования и охраны недр, обеспечивает защиту интересов государства и граждан Российской Федерации, а также прав пользователей недр. Ст. 1-2 – недра в границах территории Российской Федерации, включая подземное пространство и содержащиеся в недрах полезные ископаемые, энергетические и иные ресурсы, являются государственной собственностью [5].

Федеральный Закон от 29 января 1997 г. №22-ФЗ «Лесной кодекс Российской Федерации» в ст. 5 говорит, что регулирует отношения в области использования, охраны, защиты и воспроизводства лесов, как входящих, так и не входящих в лесной фонд, а также земель лесного фонда, не покрытых лесной растительностью. В ст. 6 – объектом лесных отношений является лесной фонд Российской Федерации [6].

Федеральный Закон от 24 апреля 1995 г. №52-ФЗ «О животном мире» в ст. 2 – закон регулирует отношения в области охраны и использования животного мира как неотъемлемого элемента природной среды. В ст. 4 – животный мир в пределах территории Российской Федерации является государственной собственностью [7].

И, наконец, Земельный кодекс Российской Федерации от 25 октября 2001 г. №136-ФЗ в ч. 1 ст. 3 определил, что земельное законодательство регулирует отношения по использованию и охране земель в Российской Федерации как основы жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории. В ч. 1 ст. 16 – государственной собственностью являются земли, не находящиеся в собственности граждан, юридических лиц или муниципальных образований [8].

А что же делает и сегодня природоресурсные отрасли права составной частью всей системы экологического права? Думается то, что экологические отношения, в их прежнем понимании, имеют рельефно выраженный производственный характер – наибольшим загрязнителем окружающей среды является производственная сфера деятельности человека, когда в процессе труда посредством использования отдельных природных объектов он загрязняет всю окружающую среду [9]. Не случайно предметом науки экологического права является правовое регулирование общественных отношений по поводу использования природных объектов и охраны окружающей среды. Как отмечается в юридической литературе, такой же консолидированный подход соответствует концепции экологического права США, содержание которого охватывает не только природоохранные нормы, но и все аспекты регулирования природопользования, то есть право земельное, водное, горное, лесное [10].

К сожалению, российский законодатель сегодня так не считает, несмотря на указанные веские научные основания. В п. 4 ст. 2 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» говорится, что предметом его регулирования являются отношения, возникающие в области охраны окружающей среды как основы жизни и деятельности народов, проживающих на территории Российской Федерации, в целях обеспечения их прав на благоприятную окружающую среду. И, далее, в п. 5 той же статьи сказано, что отношения, возникающие в области охраны и рационального использования природных ресурсов, их сохранения и восстановления, регулируются земельным, водным, лесным законодательством, законодательством о недрах, животном мире, иным законодательством в области охраны окружающей среды и природопользования [11].

Возврат к порицаемой юридической наукой дифференциации (то есть по объектному правовому регулированию отношений по поводу отдельных природных объектов), думается, негативно отразится к эффективности самого законодательства, так как «…в природе ничто не совершается обособлено. Каждое явление действует на другое, и наоборот» [12]. То, что и ранее, и сегодня предметом регулирования экологического права являлись и остаются «отношения охраны окружающей среды и рационального использования природных ресурсов» свидетельствовало и подтверждает их объективный интегрированный характер [13]. В этом смысле подход экологического права в отличие от законодательства более научен, а значит, и более эффективен.

Отмеченный подход российского законодателя, который, как говорится, «одним росчерком пера» нарушил целостность всей системы экологического законодательства в стране, вынуждает и автора расставить свои акценты в понимании: «Что есть сегодня прежние «экологические» отношения?». Того, что ранее называли «экологическими отношениями – отношениями использования природных ресурсов и охраны окружающей природной среды», которые регулировались целостным экологическим законодательством, в котором природоресурсные и природоохранное отрасли законодательства соотносились как частное, единичное с общим целым, теперь как таковых – нет. Бывшее «природоресурсное» законодательство под собой какой-либо цельной правовой основы сегодня не имеет, так как «отношения пользования природными ресурсами» – это чистой воды имущественные отношения, а публично-правовую основу из нее выдернули (например, в виде определения одним из объектов правовой охраны человека и его здоровья; права природопользователя и органов государства в России никогда не соотносились как права равных лиц) и т.д. Значит, будет уместным вместо традиционного – «экологические отношения», употребление современного – «отношения природопользования, в смысле совокупности основных отношений, возникающих при реализации прав россиян: на так называемое выгодоприобретение от развития; на благоприятную окружающую среду; на частнопредпринимательскую деятельность посредством общих природных объектов, регулировать которые призваны конституционное, гражданское право и право окружающей среды(?), видимо, включающее в себя и «санитарную» часть законодательства о здравоохранении. Последнее видится необходимым в силу того факта, что из-за ведомственной возни между МПР и Минздравом России (этими двумя специально уполномоченными государственными органами, но каждый в своей сфере) в природоохранном законодательстве, в итоге, был как-то «потерян» такой основополагающий объект правовой охраны как человек с его правами, в результате чего, как думается, сегодня теряется весь смысл понятия «охрана природы». Природу, безусловно, надо охранять, но, прежде всего, для человека и его здоровья; затем, для удовлетворения его материальных и духовных потребностей. Например, чтобы он (и сытый, и небольной) мог любоваться полетом красивых бабочек на зеленой лужайке у чистой речки. Вспомним, что целый ряд петровских указов (1718 г.) по охране тех же водоемов от загрязнения и засорения носил явный санитарный характер [14].

Заметим, что в юридической науке для целей практического решения указанных и необходимо возможных в юридической жизни коллизий между нормами природоохранного и природоресурсного законодательства под руководством Заслуженного деятеля науки Российской Федерации, доктора юридических наук, профессора С.А. Боголюбова были разработаны ряд научно-практических комментариев по всему спектру отношений, возникающих в сфере природопользования (к экологическому, к земельному, к водному, к лесному и иным законодательствам). Более того, благодаря его активной позиции был соблюден предусмотренный действующим экологическим законодательством порядок, когда Федеральный Закон от 4 мая 1999 г. №96-ФЗ «Об охране атмосферного воздуха» [15], был подвергнут государственной экологической экспертизе.

Относительно же отмечаемой «конституционности» данных общественных отношений, думается, что у юристов вопросов не должно быть. В противном случае, их внимание следует обратить к Конституции Российской Федерации. Например, к ч. 3 ст. 36, что «условия и порядок пользования землей определяются на основе федерального закона»;

что слово «земля» надо понимать в собирательном смысле, в соответствии с ее ст. 9 о «земле и других природных ресурсах». И, вообще, данную ремарку можно адресовать тем юристам, которые отрицают саму возможность размышлять о «высоком» в праве на конкретном примере «низкого»(?) природоресурсного законодательства. Как с советских времен до настоящего времени их справедливо называет член РАН, доктор юридических наук, профессор Д.А. Керимов – это представители «чистого правоучения». Примером того, к чему приводит отсутствие связи юридической теории и реальной жизни, а также междисциплинарного подхода в науке может служить нижеприведенный пример с так называемой экологической функцией государства.

Итак, в условиях экологического неблагополучия в стране, или, если угодно, экологического кризиса, «экологическая функция» государства, начиная с советских времен, представляется основным его инструментом в этой сфере [16]. Если вспомнить, что значение латинского слова «функция – это исполнение, осуществление», то нетрудно согласиться, что функция государства может быть эффективно реализована лишь в совокупном действии законодательства и его правоприменения органами государства [17].

Нарочитое подчеркивание «так называемая» по отношению к одной из признанных юридической наукой функций государства, а именно, к экологической, думается, может быть объяснено тем, что она определяется в числе основных функций государства с подозрительным, с диалектической точки зрения, постоянством – и в советском праве, и в российском. Все вокруг течет и изменяется, а эта функция – сама статичность. При этом, основным назначением данной функции советского государства (ее содержанием?) считалось «обеспечение согласованного соотношения экономических и экологических интересов общества, учитывающего необходимость дальнейшего развития производительных сил и сохранение, улучшение, рациональное использование, воспроизводство окружающей природной среды» [18]. В отношении центрального пункта указанного определения о «совпадении экономических и экологических интересов советского общества», никаких сомнений нет (подробная аргументация за это будет приведена далее по тексту).

Вопрос в том, почему же указанная «экологическая функция» государства (по сути, в том же своем содержании) остается «одной из основных и самостоятельных функций современного российского государства», у которого мало чего общего с содержанием советским государством[19]? Может быть, так и надо? Видимо нет, так как сведущий ученый юрист – член РАН, доктор юридических наук, профессор Д.А. Керимов, отмечает, что знакомство с учебниками по общей теории права и государства «…вызывает чувство горькой печали и разочарования. Беда в том, что они повторяют друг друга, а все вместе компилируют то, что было написано в учебнике… изданного свыше полувека тому назад» [20].

Напомним, что, с естественнонаучной точки зрения, в своем развитии экологический вопрос как отражение негативных последствий хозяйственной деятельности общества проходил основные этапы: сначала, использование природы как основа потребляющей цивилизации. Затем, уже как его обратная сторона – охрана природы, прежде всего, с целью защиты здоровья человека. Когда же, как говорится, «дошли до ручки», проблема приобрела статус «экологической безопасности». Это, когда надо было уже спасать жизнь самого человека, неспособного более жить в условиях загрязненной до предела окружающей среды.

Далее, уже и с учетом общественно-научной точки зрения, после 15-ти лет, прошедших с момента указанного определения, что есть «экологическая функция» государства;

после смены общественного строя в России – можно ли повторять, пусть и свое, но, по сути, то же самое определение [21]?

Думается, что корректнее по отношению к светлой памяти уже ушедших из жизни известных советских, а затем и российских, ученых юристов, которыми так много сделано для развития юридической науки, будет как спросить у себя: «Будет ли оно сегодня истинным?», так и самим же и дать внятный ответ. Представляется, что подобный вопрос был поставлен в эколого-правовой науке, например, при определении, что «экологическая функция государства включает в свое содержание деятельность по распоряжению в интересах общества природными ресурсами, находящимися в собственности государства, а также деятельность, направленную на обеспечение рационального использования природных ресурсов с целью предупреждения их истощения, на охрану окружающей среды от деградации ее качества, охрану экологических прав и законных интересов физических и юридических лиц» [22]. Весьма кстати, что данная функция «категория объективная как по содержанию, так и по методам осуществления», что очень поможет нам в исследовании (трудно будет не заметить ее реальных проявлений).

Скажем прямо, что данное определение содержания «экологической функции» государства взято в качестве примера только, так сказать, с разрешения автора, которое видится в его смелости одним из первых современных ученых юристов вынести на суд общественности свое видение предмета, которое, порой, и подвергается сомнению в других и последующих его работах. В любом случае, научная смелость автора подвигает иных юристов задуматься. Представляется, что именно такой диалектический подход, немалые размышления над предметом исследования обуславливают такое поступательное движение вперед всей науки российского экологического права. Вместе с тем, как представляется, чтобы указанное определение могло засверкать в своем великолепии и быть примененной в реальной юридической жизни, к нему следовало бы, как говориться, «добавить соли» – в виде признания сегодня частного (имущественного) характера отношений, называемых им «экологические».

Конституционно-правовое видение указанной функции государства у автора уже обозначается, поэтому, чтобы это произошло и у россиян, пройдемся вкратце по основным моментам. Может быть, удастся в так называемом тезисном порядке, не углубляясь особенно далеко в дебри, чтобы не утомить их, ответить на все поставленные жизнью вопросы.

Итак, относительно «деятельности по распоряжению в интересах общества природными ресурсами, находящимися в собственности государства» можно сказать, что кроме приведенной ниже по тексту оценки автора настоящей научной работы, пока скажем, что еще ранее самим уважаемым в юридической науке ученым юристом (то есть автором рассматриваемого определения «экологической функции»), отмечалось, что «оценку роли государственной собственности на природные объекты дала практика политического и социально-экономического развития в России: ни экономического, ни экологического благополучия российский народ не получил» [23].

Научная оценка «деятельности, направленной на обеспечение рационального использования природных ресурсов с целью предупреждения их истощения», также не дает больших оснований для оптимизма. Речь идет о том, что можно, как говорится, лишь понарошку охранять то, что изначально предназначается к уничтожению, то есть к потреблению природных ресурсов (как изъятой посредством труда части природных объектов) в процессе производства. Опять же, ниже по тексту будет показано, что в этом случае вопрос так называемой терминологической чистоты сегодня имеет принципиальное значение (и почему это не имело такого значения в советское время).

Как же быть с «деятельностью, направленной на охрану окружающей среды от деградации ее качества», если экологическим законодательством по-прежнему допускается возможность сверхлимитного пользования, в том числе и загрязнения? Например, даже обновленный, то есть тот, который предполагается улучшенным на базе недочетов прежнего закона, Федеральный Закон от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» в п. 2 ст. 23 допускает, что технологические нормативы устанавливаются для стационарных, передвижных и иных источников на основе использования наилучших существующих технологий с учетом экономических и социальных факторов.

На языке понятном всем россиянам это означает, что если ранее в Законе РСФСР от 19 декабря 1991 г. №2060-1 «Об охране окружающей природной среды» [24] нормативы качества окружающей среды были научно необходимо привязаны к величине некого предельно допустимого значения (ПДК), которые приходилось как-то обходить (например, в подзаконном нормативном акте – в постановлении Правительства Российской Федерации от 3 августа 1992 г. №545 (с изменениями от 16 июня 2000 г.), которым был утвержден «Порядок разработки и утверждения экологических нормативов выбросов и сбросов загрязняющих веществ в окружающую природную среду, лимитов использования природных ресурсов, размещения отходов», в п. 6, наряду с «предельно допустимым сбросом», вводились так называемые временно согласованные выбросы и сбросы загрязняющих веществ в окружающую природную среду) [25], то теперь стало, как говорится, все о,кэй?

Отнюдь. Юридический дефект всего этого в том, что замена неугодных хищническому капитализму норм-правил на принципиально иные неизбежно, по крайней мере согласно логике, должны привести к изменению норм-принципов самого закона. Как говорится, декорации-декларации оставлены прежние, притом, что пьеса стала иная. В обновленном экологическом законе (в ст. 3 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды»), принципы не только не изменены, но и был поставлен своеобразный рекорд – провозглашены, как бы не сбиться, 23 принципа, среди которых есть принципы «охраны» и «сохранения окружающей среды».

Сами по себе они обладают потенциальной силой быть развернутыми в должном правоприменении (то есть в последовательном и логичном закреплении). Сохранить окружающую среду действительно возможно при строгом выполнении условий охраны ее качества, нормативом которой могли быть те же самые ПДК (с учетом фонового состояния окружающей среды). И ее не возможно «сохранить», если не охранять ее качество, которое ставится законом в зависимость не от возможностей (экологической емкости) самой окружающей среды, а от потребностей хищнического природопользования. В результате таких, в буквальном смысле, смертельных для большинства россиян законодательных трюков, указанные принципы законодательства стали «продемагогическими» принципами, то есть они могут внести разлад в правовое регулирование.

Думается, что нельзя поддакивать ретивому законодателю, что, дескать, правовому регулированию подвластны и законы природы. Именно так он и считает – в преамбуле Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» сказано, что «настоящий Федеральный закон регулирует отношения в сфере взаимодействия общества и природы, возникающие при осуществлении хозяйственной и иной деятельности, связанной с воздействием на природную среду как важнейшую составляющую окружающей среды, являющуюся основой жизни на Земле, в пределах территории Российской Федерации». Если все увещевания юристов о том, что право регулирует только общественные отношения (отношения между людьми) не достигли своей цели, то, может быть, слова Маркса, что «в процессе производства люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство» [26], как-то обратят на себя внимание. Кстати, по тексту работы еще не один раз увидим как некритическое отношение к понятиям и терминам в их привычным виде, уже в условиях новой общественной формации, выглядят, по меньшей мере, нелогично. Вот, например, те же слова «в процессе производства люди вступают в определенные связи и отношения», думается, нельзя сегодня интерпретировать как «норма права отражает и санкционирует сложившиеся в обществе социальные связи, например, в сфере производства, распределения и потребления материальных благ» [27]. Почему?

Если ранее, когда «СССР был одной единой фабрикой», в которой на основе директив (планов) осуществлялось государственное регулирование единого общественного производства, то процесс производства, который вообще то подчиняется только «законам природы», можно было регулировать и в приказном порядке. Например, приказать в ст. 38 Водного кодекса РСФСР от 30 июня 1972 г., что водопользователь обязывается заботиться об экономном расходовании воды [28]. Однако, несмотря на всю свою тогдашнюю логичность, государственное регулирование процессом производства не могло не быть неэффективным. Видимо неслучайно в советское время предпринимались научные юридические исследования изучения эффективности законодательства за нарушение планово-договорных обязательств, результаты которых показали превалирование административных методов руководства [29].

Согласитесь, что ныне увидеть те же слова, например, в ст. 69 Водного кодекса Республики Башкортостан (в редакции Закона Республики Башкортостан от 7 марта 2001 г. №191-з «О внесении изменений и дополнений в Водный кодекс Республики Башкортостан») об обязанностях водопользователя «экономить воду» [30], как-то странно: если советской плановой экономики уже нет;

если природа регулирования общественных отношений должна быть уже иная (не только государственное регулирование);

если провозглашена частная собственность, рыночная экономика, то, что может быть правовым основанием обязывания природопользователя экономить его имущество, которым стала изъятая его трудом часть природного объекта и изначально предназначенная для уничтожения?

Вот, что значит каждое слово в науке. Если применять его невпопад, то, может быть, это и есть проявление кантовского «бесчинства в науке»? Если быть последовательно логичным, это аппарат (Госдумы Федерального Собрания Российской Федерации, законодательных органов субъектов Российской Федерации и прочих органов государства) показал свою реальную юридическую компетентность – несостоятельность. Значит, им недостаточно 23 принципов – нужен, как минимум, еще один – законности, который, кстати, является заглавным в правотворчестве?

Далее, по сути своей демагогическими, то есть которые вносят заведомый хаос в правовое регулирование, являются принципы о «воспроизводстве» и, особенно, «обеспечения снижения негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности на окружающую среду в соответствии с нормативами в области охраны окружающей среды, которого можно достигнуть на основе использования наилучших существующих технологий с учетом экономических и социальных факторов». При освещении механизма действия права в отношениях природопользования, в числе объективных причин неэффективности правового регулирования, указанная демагогичность принципов в законодательстве будет показана.

Возвращаясь к теме краткого анализа содержания термина «экологическая функция» государства можно сказать про «деятельность по охране экологических прав и законных интересов физических и юридических лиц» лишь то, что, по свидетельствам общественности, даже «беспристрастный и независимый» суд не свободен и зависит от чиновников, которые единым фронтом выступают против граждан [31].

Итак, если же реальных позитивных результатов «объективной по своему содержанию и методам осуществления функции государства» нам не удалось обнаружить, то, может быть, ее содержание в современных условиях в действительности иное? Думается, что предложенный нами акцент на частном (имущественном) характере так называемых экологических отношений позволил бы указанному определению, в какой-то мере, отвечать сегодняшней потребности дня.

А с формальной юридической точки зрения, есть ли вообще она у российского государства сегодня? Если сама конструкция ст. 36 Конституции Российской Федерации возлагает юридическую обязанность не нарушать окружающую среду и прав иных лиц на самого природопользователя, которым российское государство не является;

если в соответствии со ст. 8 Конституции Российской Федерации природопользователь, как говорится, один «снимает сливки» от уничтожения природных объектов – общего достояния;

если в ст. 79 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» государство уже не сделало себя, скажем так, субъектом субсидиарной ответственности за вред, причиненный здоровью граждан (как это было в ст. 89 прежнего экологического закона), то почему в юридической науке эта пресловутая «экологическая функция» государства продолжает иметь место? При том, что даже по логике здравого смысла этого не должно быть!

Однако в ст. 1 Федерального Закона от 10 января 2002 г. №7-ФЗ «Об охране окружающей среды» наши законодатели некритически, в свете указанной конструкции ст. 8 и 36 Конституции Российской Федерации, записали, что «охрана окружающей среды – деятельность органов государственной власти Российской Федерации, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления, общественных и иных некоммерческих объединений, юридических и физических лиц, направленная на сохранение и восстановление природной среды, рациональное использование и воспроизводство природных ресурсов, предотвращение негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности на окружающую среду и ликвидацию ее последствий (далее также – природоохранная деятельность)».

Интересный подход – «деятельность органов государственной власти» и «и иных некоммерческих объединений, юридических и физических лиц» в вопросе «сохранения и восстановления природной среды, рационального использования и воспроизводства природных ресурсов, предотвращения негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности на окружающую среду и ликвидации ее последствий» поставлена, как говорится, «на одну доску». Значит, содержание их деятельности одинаково? Вот с этим согласиться юристу весьма затруднительно. Если судить только по тому, что буквально записано в законе, следует вспомнить одну из сентенций небезызвестного Козьмы Пруткова: «Если увидишь на клетке со львом надпись «не лев» – не верь глазам своим».

Это также следует из того, что употребляемые слова, их содержание, впоследствии не получают своего необходимого развития. Можно сказать, что их содержание выхолащивается. Например, далее в той же ст. 1 записано, что «природные ресурсы – компоненты природной среды, природные объекты и природно-антропогенные объекты, которые используются или могут быть использованы при осуществлении хозяйственной и иной деятельности в качестве источников энергии, продуктов производства и предметов потребления и имеют потребительскую ценность». Где же дальнейшее развитие содержания последних слов? Ведь если природный ресурс есть имущество, то в условиях рыночной экономики отношения по их поводу надлежит регулировать уже иным, только не сугубо административным способом!

Думается, что настоящий закон в своих попытках как бы расширить объект своей правовой охраны (от «окружающей природной среды» до «окружающей среды»), в результате, потерял его. Более того, скажем прямо, перешел некий недопустимый рубеж на пути к отрицанию самой эколого-правовой отрасли. Может быть, против подобного «бесчинства в науке» активно возражал один из основоположников эколого-правовой науки известный ученый юрист член РАН, доктор юридических наук, профессор О.С. Колбасов, когда писал, что «…все сущее с точки зрения права подразделяется на общество и природу; общество – это люди и социальные вещи, предметы, выделенные из природной среды трудом людей; природа – все то, что находится вне общества. Хотя такое деление сущего материального мира условно, именно оно позволяет определять сферы правового регулирования соответствующих отраслей права, разграничивать, например, экологические и гражданские правоотношения»[32].

К чему неизбежно приводит подобный указанному волюнтаризм в нашей жизни, покажем ниже по тексту. Может быть, и, забегая несколько вперед, скажем, что у пресловутой «экологической функции» государства теперь только одна роль (и не благовидная) – быть законным основанием для ограбления россиян, в том числе и со стороны чиновников-бизнесменов. Думается, что общая обязанность государства охранять права граждан в любых отношениях не может быть выделена в самостоятельную (в данном случае в «экологическую») функцию. Значит, тезисный подход, на краткость которого рассчитывали, поставил больше вопросов, чем дал ответов, нам пока не помог.

Однако в этом месте можно было бы заострить внимание россиян на отмеченной проблеме «несоответствия норм-правил смыслу норм-принципов». Только в более резких формах. Так говорится по той причине, что это только первый пример как правовое содержание Конституции Российской Федерации выхолащивается экологическим законодательством. Значит, такое законодательство есть неправовое законодательство? А так как настоящая научная работа претендует быть конкретной (из разряда, что называется «научно-практических»), то, может и, забегая намного вперед, скажем, что «неправовое законодательство» должно быть необходимо квалифицировано как «неконституционное» (со всеми вытекающими для россиян позитивными последствиями). Это означает, что они не бессильны в этой неправовой ситуации и могут своими активными действиями изменить экологическое законодательство в смысле его соответствия нормам Конституции Российской Федерации.

Следовательно, придется набраться терпения и специально рассмотреть вопрос о содержании «экологической функции» государства (пока безотносительно намечающихся выводов о «необходимо социальном» содержании функции государства в отношениях природопользования и о несовпадении содержания определения современной социальной функции государства сегодняшним реалиям). Однако несколько слов как выводов относительно уже сказанного: если общество не в силах остановить производство как основу потребляющей цивилизации;

если оно не может обеспечить даже «сохранение качества» окружающей среды, то почему бы не отказаться от профанации исполнения так называемой экологической функции государства и не бросить все силы на сохранение человека? Как, например, не запрещают же вредные производства, а защищают самого работника от его вредного воздействия путем решения его социальных вопросов (дополнительное питание, диспансеризация, сокращают рабочий день и трудовой стаж и т.д.).

Другими словами, нужна смена подходов, обусловленная изменением конкретно-исторической обстановки в России – сегодня все силы государства надо направить на решение социальных проблем россиян, которые вызывает, в том числе и само реальное природопользование.

Пока же приходится констатировать, что указанные научные мнения, на первый взгляд, оторванные от реальной жизни и, вроде бы, не представляющие для россиянина никакого интереса, весьма дорого ему обходятся (в самом прямом смысле). Бюджетный кодекс Российской Федерации от 31 июля 1998 г. №145-ФЗ в ст. 21 определил, что «функциональная классификация расходов бюджетов Российской Федерации является группировкой расходов бюджетов всех уровней бюджетной системы Российской Федерации и отражает направление бюджетных средств на выполнение основных функций государства. Первым уровнем функциональной классификации расходов бюджетов Российской Федерации являются разделы, определяющие расходование бюджетных средств на выполнение функций государства. Вторым уровнем функциональной классификации расходов бюджетов Российской Федерации являются подразделы, конкретизирующие направление бюджетных средств на выполнение функций государства в пределах разделов» [33].

И, из приказа Министерства финансов Российской Федерации от 29 декабря 1994 г. №177 «О бюджетной классификации Российской Федерации» (в редакции приказа Минфина России от 3 сентября 1997 г. №66Н), как определена функциональная структура расходов бюджетов Российской Федерации: «0800 – Охрана окружающей среды и природных ресурсов, гидрометеорология, картография и геодезия (первый уровень). На втором уровне: 0801– Водные ресурсы; 0802 – Лесные ресурсы; 0803 – Охрана окружающей среды; 0804 – Гидрометеорология; 0805 – Картография и геодезия; 0806 – Прочие расходы в области охраны окружающей среды и природных ресурсов» [34]. Вот и следующий пример неконституционного, теперь уже бюджетного, законодательства!

Значит, теоретическая недоразрешенность вопроса привела к тому, что, в соответствии с советским пониманием о содержании функции государства в современных отношениях природопользования, некую круглую сумму (суммируй указанные статьи бюджетов всех уровней) в ущерб большинству россиян, ежегодно закладывают в бюджеты на цели «охраны окружающей среды и природных ресурсов». Это означает, что средства из скудного бюджета, в буквальном смысле, отрываются от россиян, а затем направляются чиновниками на решение своих дел (смотри примеры ниже по тексту).

Посмеем высказаться по поводу, скажем так, диалектической позиции автора в остром вопросе: «Так, есть ли у российского государства указанная «экологическая функция»?». Если в юридической науке она провозглашается в числе других функций государства;

если массы ученых юристов, скажем так, кормятся ею, то отсюда и следует видеть его основания быть необходимо осторожным. Сначала, появляются его предложения считать, что, дескать, у «экологической функции» государства в современный период иное содержание. Однако сама логика научного познания требует, что, признав нечто как «А», требуется за ним необходимо видеть «Б», но никак не желаемое, например, «Я». Так и в реальной юридической жизни: если однозначно не признать не существующей указанную «экологическую функцию» российского государства, то придется соглашаться с ее дальнейшими проявлениями. Как это было видно на примере бюджетного законодательства, юридическая наука уже затем вынуждено легализует бюджетное финансирование мероприятий по «охране природы» (прямо скажем, вместо самого виновника – природопользователя), которое, в силу своей искусственной природы, прямо таки предназначено для разворовывания и т.д. Думается, что все сказанное и есть ответ автора на простой вопрос в непростое для него время (из истории науки известно, что в некий сложный момент и было сказано: «Платон мне друг, но истина дороже»).

Кстати, российские чиновники умудряются, как говорится, «залезть в чужой карман» – налогоплательщиков стран Европейского Союза (ЕС). Как? Запросто – в МПР России организовали в 1998 г. просьбу в структуры ЕС, дескать, управляем водной службой страны, сами не ведая каким образом, советский опыт комплексного управления водным хозяйством страны на основе бассейнового принципа нам теперь не указ – научите, ради бога, неразумных россиян. ЕС через программу Тacis выделил, если не ошибаемся, 2,4 млн. долларов, в том числе на которые наши «неученые» путешествовали во Францию, деньги успешно потратили. А где, спрашивается, весомый для страны результат? А результат, главным образом, в том, что написана стопка бумаг, главная мысль которых в том, что вам, неразумные россияне, надо собрать деньги «водного» и других налогов в рамках бюджета бассейнового совета и дать их потратить тем же самым чиновникам из тех же самых органов МПР России на цели пресловутой «охраны природы».

Конечно же, формально дело обставлено не так цинично, речь нами ведется о сути происшедшего, которое явствует из известных фактов [35]. В этой связи, может ли утешить тот факт, что Тacis и его подрядные фирмы, думается, в основном ширма для чиновничьего «отката», уже для ловкачей из стран ЕС; что они не знают более нас самих. Свой главный вывод, как у булгаковского Шарикова, что надо «отобрать и поделить» они, думается, списали из «Методических рекомендаций по порядку подготовки и реализации бассейновых соглашений», разработанных ФГУП РосНИИВХ и утвержденных к применению приказом МПР России от 13 октября 2000 г. №НМ-61/5347. Это, как говорится, не наш вопрос.

Наш вопрос в том, что проблемы никто за россиян не решит и что эти проблемы нельзя решать как прежде. Например, на основе того же чиновничьего опыта: «Дайте больше средств, а мы бесследно потратим!». К сожалению, этому потворствует своей принципиальностью типа: «Требуем от государства выделения все больших бюджетных средств на цели «охраны природы!», так называемая «зеленая» общественность, уже ставшая на этой ниве профессиональной. Что более всего печально, среди них есть и юристы. Именно последние и должны были бы показать: что «охранять природу», безусловно необходимо – только за счет средств самого природопользователя;

что в действующем законодательстве это так и прописано;

что дело только за неукоснительным исполнением закона, а, в случае необходимости, дать свои компетентные рекомендации по его пониманию и, главное, по правоприменению [36].

Думается, что можно отметить, в целом, проблему, скажем так условно, ожидания чуда от реализации «экологической функции» государства, которая всем видится, главным образом, в необходимости увеличения продолжающегося бюджетного финансирования природоохранных мероприятий. Так считается и в юридической науке, и в обществе [37]. К сожалению, никто не хочет видеть иные реалии в стране и законодательстве, особенно те, кому это подобает, как говорится по должности. В числе «невидящих» и ученые, и депутаты, и аудиторы Счетной Палаты Российской Федерации, которые сетуют, что скудные средства на экологические цели выделяются не по утвержденным нормативам (дескать, мало). Может и, слава богу, что мало – ведь все равно бы их разворовали!

Относительно вопроса о защите от дискредитации научного достояния великой страны как Россия, скажем, что если думать (в свете гегелевского понимания юридической природы договора) не хотите, господа чиновники из МПР России, то хоть читайте законодательство. Вопросы подобные сказанному: «Каким образом организовать бассейновые соглашения?» были однозначно разрешены в ст. 36 Конституции Российской Федерации, а также 83, 120, 123-125 Водного кодекса Российской Федерации. Скажем более, в советском законодательстве имелся подобный случай. Например, еще 28 октября 1922 г. в Гельсингфорсе была заключена Конвенция «О сплаве лесных материалов по водным системам, простирающихся от территории России на территорию Финляндии и наоборот», в тексте которой нашли свое правовое отражение принципы организации солидарно-ответственного сообщества природопользователей в водном бассейне [38].

Нельзя не отметить, что в юридической науке имеются примеры диалектического подхода к этому актуальному вопросу. Так, с точки зрения члена АН Республики Башкортостан, Заслуженного деятеля науки, доктора юридических наук, профессора Ф.М. Раянова, у любого современного государства должна быть выделена и оформлена самостоятельная экологическая функция. Это означает, что у государства должны полностью сформироваться как соответствующая система экологического законодательства, так и конкретные органы с бюджетным финансированием, способные реализовать все требования действующего экологического законодательства. И тут же ставится задача применительно к современным условиям переосмыслить содержание этой функции, что связано, во-первых, с тем, что в правовом государстве главнейшая задача органов власти – это всесторонняя защита прав и свобод граждан (на всестороннее обеспечение прав граждан на благоприятную окружающую среду).

Во-вторых, в связи с переходом к рыночной экономике. Из чего следует, что надо видеть иное содержание прежнего понятия, которое и будет последовательно выводиться при анализе как законодательства в сфере природопользования, так и его правоприменения [39].

Однако не будем забывать, что намеченный правовой анализ действующего законодательства следует проводить не только с помощью анализа действующего законодательства, но и с помощью теоретического юридического инструментария. Например, понятий «правовое и социальное государство, естественные права человека» и иных. Это не позерство автора, дескать, какой грамотный, а требование российского законодательства – ведь идеи указанных понятий уже нашли свое закрепление в ряде статей действующей Конституции Российской Федерации. С другой стороны, это является и актуальной практической проблемой, связанной с низкой эффективностью правового регулирования вообще, так как «причина малой пригодности теории для практики заключалась не в самой теории, а в том, что здесь было недостаточно теории» [40].



[1] Правовая охрана природы/Под ред. В.В. Петрова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1980. С.11-38.

[2] Павленко А.Н. «Экологический кризис» как псевдопроблема//Вопросы философии. 2002. №7. С.66-79.

[3] Боголюбов С.А. Экологическое право. Учебник для вузов. М.: Издательство НОРМА (Издательская группа НОРМА-ИНФРА*М), 2000. С.10.

[4] Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. №47. 20 ноября. Ст.4471.

[5] Там же. 1995. №10. 6 марта. Ст.823.

[6] Российская газета. 1997. №23. 4 февраля.

[7] Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. №17. 24 апреля. Ст.1462.

[8] Парламентская газета. 2001. №204-205. 30 октября.

[9] Боголюбов С.А. Указ. соч. С.9-10.

[10] Краснова И.О. Экологическое право США: Исследование теории и практики развития. М.: ПМБ МАИ ООН, 1996. С.57.

[11] Российская газета. 2002. №6. 12 января.

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.20. С.494.

[13] Боголюбов С.А. Указ. соч. С.9.

[14] Гаранин В.И. Охрана природы: прошлое и настоящее. Казань: Татарское книж. изд-во, 1975. С.6-14.

[15] Собрание законодательства Российской Федерации. 1999. №18. 3 мая. Ст.2222.

[16] Бринчук М.М. Экологическое право (право окружающей среды): Учебник для высших юридических учебных заведений. М.: Юристъ, 1998. С.58-62.

[17] Раянов Ф.М. Экологическая функция государства нуждается в совершенствовании//Башкирский экологический вестник. 1998. № 1. С.44.

[18] См.: Правовая охрана природы/Под ред. В.В. Петрова. С.20, а также Колбасов О.С. Экология: политика – право. М., 1976. С.54.

[19] См.: Лившиц Р.З. Современная теория права. Краткий очерк. М., 1992. С.63, а также Общая теория права и государства: Учебник/Под ред. В.В. Лазарева. М., 1994. С.241.

[20] Керимов Д.А. О будущем отечественной юридической науки и образования//Глобализационные процессы в сфере права: проблемы правового развития в России и СНГ. Матер. науч.-практ. конфер. «Торговая политика России в условиях глобализации» 19-20 апреля 2001 г. М.: Изд-во МГУК, 2001. С.24.

[21] Петров В.В. Экологическое право России. Учебник для вузов. М.: Изд-во БЕК, 1995. С.47, 50.

[22] Бринчук М.М. Указ. соч. С.59-60.

[23] Экологическое право: от идей к практике. Серия «Новое в юридической науке и практике»/Под ред. акад. Б.Н. Топорнина. М.: ИГиП РАН, 1997. С.14.

[24] Ведомости Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации. 1992. №10. 5 марта. Ст.457.

[25] См.: Собрание актов Президента и Правительства Российской Федерации. 1992. №6. 10 августа. Ст.330 и Собрание законодательства Российской Федерации. 2000. №26. 26 июня. Ст.2772.

[26] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.6. С.441.

[27] Эффективность закона (методология и конкретные исследования). М.: ИЗиСП при Правительстве Российской Федерации, 1997. С.18.

[28] Водный кодекс РСФСР. М.: Юрид. лит., 1985. 48 с.

[29] Эффективность закона (методология и конкретные исследования). С.30-31.

[30] Ведомости Государственного Собрания, Президента и Кабинета Министров Республики Башкортостан. 2001. №6(126). Ст.415.

[31] Материалы Всероссийского съезда по охране природы. С.114.

[32] Колбасов О.С. Терминологические блуждания в экологии//Государство и право. 1999. №10. С.34.

[33] Собрание законодательства Российской Федерации. 1998. №31. 3 августа. Ст.3823.

[34] Нормативные акты по финансам, налогам, страхованию и бухгалтерскому учету. 1997. №10.

[35] См.: Материалы пилотного проекта Тacis ENVRUS9801. Информационные Бюллетени №№1-3. М., 2001, а также http://www.priroda.ru/tacis/rumain.htm.

[36] Например, как в Институте законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, где под руководством д.ю.н., профессора, З.д.н. Р.Ф. С.А. Боголюбова был выпущен ряд научно-практических комментариев действующего законодательства в сфере природопользования.

[37] См.: Анисимов А.П. Право человека и гражданина на благоприятную окружающую природную среду (конституционно-правовые аспекты): Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Волгоград, 1997. С.27, а также Материалы о парламентских слушаниях, посвященных вопросу экологической безопасности//Журнал российского права. 2002. №5. С.128.

[38] Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных РСФСР с иностранными государствами. Выпуск V. М., 1923. С.16-23.

[39] Раянов Ф.М. Юриспруденция: Курс лекций. Уфа: Изд-е Башкирск. ун-та. 2001. С.215-219.

[40] Кант И. Сочинения в 6 т. (Под общ. ред. В.Ф. Асмуса, А.В. Гулыги, Т.И. Ойзермана). М.: «Мысль», 1965. Т.4. Ч.2. С.62.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100