www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Гражданский процесс
Гражданское судопроизводство из курса правоведения по Народной энциклопедии изд.1911 г. Полутом 2. Общественно-юридические науки // Allpravo.Ru
<< Назад    Содержание    Вперед >>
5. Доказывание

Иванов просит взыскать с Павлова 10 рублей, так как на него на улице бросилась собака Павлова и разорвала его пиджак. Судья должен установить, случилось ли такое происшествие.

Из науки (логика, психология) мы знаем, что люди могут двумя путями убедиться в истине какого-нибудь события (как обыкновенно говорят, факта, употребляя слово, взятое с латинского языка и значащее «совершившееся»): или я сам воспринимаю этот факт, я вижу, что собака рвет пальто, или же кто-нибудь другой мне говорит, что он имел такое восприятие, он видел, как на Павлова бросилась собака. Таким образом первое, в чем мы нуждаемся, чгобы убедиться в истине какого-либо факта, это наши или чужие восприятия единичных явлений, фактов. Кроме них, мы должны еще обладать некоторыми общими знаниями: я верю рассказу другого о том, как собака бросилась на Иванова, так как я знаю, что все люди устроены приблизительно одинаково; что они, как и я, могут видеть, слышать, а также правильно передавать то, что они восприняли; что всякому легче сказать правду, чем ложь; что обыкновенно умышленно ложно люди передают свои восприятия только тогда, когда они хотят обмануть. Тажим образом вся наша уверенность в истине тех фактов, которых мы сами не восприняли, покоится на наших общих знаниях, дающих нам возможность оценить, правду ли нам рассказывают. Они же позволяют нам убедитъся подчас в безусловной истинности такого факта, которого никто не мог воспринять. Никто не видал, как человек принял яд, но знающий свойства ядов доктор, видя в желудке уже умершего только переваренные остатки пищи, может нам сказат, ,что этот человек съел такой-то яд и от него умер. Также по внешним действиям человека мы часто верно определяем его мысли, которые воспринимает только он сам. Мы можем, например, с уверенностью сказать, что человек заранее обдумал убить другого, если он через два дня досле ссоры с ним пришел к нему в дом и, не говоря ему ни слова, убил его принесенным топором. Не забудем, наконец, что без этих общих знаний мы не можем доверять вполне нашим собственным восприятиям. Я говорю, что я вижу стол, только потому, что я уже знаю, что такое вообще стол, и если я вижу предмет в зеркале, то я говорю, что он лежит не за зеркалом, а перед ним, потому что я знаю общее свойство зеркала отражать предметы. Все эти общие знания (опытные положения, как их называют в науке) накопило человечество долгим своим опытом. Каждый из нас, воспринимая отдельные факты, делает из них общие выводы. Ребенок обжег о печку свою руку, досле он уже не дотрагивается до печки. Он сделал общий вывод, что печка жжет. Запас таких общих знаний переходит от родителей к детям. Чем более кто-нибудь занимается одним предметом, как говорят, «специализируется», тем большее количество знаний, прибретает он о том предмете, которым он занимается. Портной нам может точно сказать, сколько стоит данный пиджак, он может нам сказать, из прочной ли он сделан материи. Конечно, наибольшую ценность и наибольшую достоверность имеют те общие знания, которые дает нам наука. Ученый ставит себе задачу установить постоянные отношения между отдельными фактами, их взаимную друг от друга зависимость. Тогда как другие приобретают общие знания только «походя», между делом, ученый ставит это своею специальностью. Понятно поэтому, что его наблюдения, его опыты, отличаются наибольшею точностью, его общие выводы — наибольшею осторожностью. Науке удалось доказать: не только истинность громадного числа таких положений, до которых люди без специального иаучного изучения не могли бы никогда дойти, но ей удалось разрушить чрезвычайно много таких общих знаний людей, в которые они раньше глубоко верили. Старинный судья верил, что человек может вступить в договор с дьяволом, и что после этого у него на теле останется дьявольский след в виде нечувствительности части тела к уколам. Теперь наука доказала, что факт нечувствительности к уколам объясняется нервной болезнью человека, например, истеричностью.

Если мы хотим убедиться в том, что было какое-нибудь происшествие, мы стремимся, если мы не можем сами его воспринять, по крайней мере, расспросить всех, кто его воспринял, причем никакой границы нашему исследованию не ставится до тех пор, пока мы не исследуем всего, что только можно об этих фактах, пока мы не убедимся, что действительно эти факты были, или что их не было, или что с точностью нельзя сказать, были они или нет. Судья в процессе такой свободой не пользуется. Прежде всего он не может исследовать все факты, какие ему хочется. Он разбирает спор о гражданском праве. Особенностью гражданского права является то, что оно не охраняется без просьбы заинтересованного и охраняется только постольку, поскольку этого хочет заинтересованный. Может быть собака Павлова не только разорвала пиджак Иванова, но и так его укусила, что он должен был платить за лечение и потерять недельный заработок. Иванов мог бы требовать возмещения и этих убытков. Однако этих фактов судья в нашем процессе касаться не может, так как Иванов просит взыскать убытки только за разорванный пиджак. Далее судья ограничен еще что он сам не имеет права вызвать всех тех, кто видел это происшествие. Он должен ожидать, когда стороны в процессе, Иванов и Павлов, укажут ему, откуда он может узнать о правильности того, что они рассказывают. Они должны ему указать имеда этих свидетелей и просить о их допросе, тогда уже судья вызовет и будеть этих свидетелей допрашивать. Это ограничение объясняется тем, что судья разбирает спор двух лиц; если бы мы разрешили ему самому собирать доказательства, то мы могли бы бояться, что он, настроившись по рассказу сторон в пользу одной, стал бы собирать доказательства только для нее. Чем спокойнее судья относится к делу, чем менее он сам действует, тем более мы уверены в том, что он придет к верному решению. Таким образом, не судья сам исследует истинность фактов, а стороны ему доказывают, стороны его убеждают при помощи доказательств в том, что известные факты были. Эта обязанность доказывания возлагается прежде всего на того, кто нападает на истца. Истец добивается того, чтобы современное положение вещей переменилось, чтобы десять рублей перешли из кармана Павлова в его Поэтому закон его и обязывает доказать перед судьею те факты, на которых он основывает свое требование. Пока он их не докажет, до тех пор ответчик может ограничиваться молчанием или голословным отрицанием: «не было того, о чем рассказывает истец». Это возложение обязанности доказывать на истца представляется справедливым и потому, что обыкновенно истцу легче доказать факты, говорящие в его пользу. Конечно, ответчик может, со своей стороны, представлять доказательства в опровержение доказательств истца. Например, он просит вызвать свидетелей, которые докажут, что хотя собака бросалась на Иванова, но пиджака его не разрывала. С другой стороны, ответчик должен подкрепить доказательствами свои возражения, которыми уничтожается право Иванова требовать, хотя бы даже Иванов доказал справедливость своего рассказа, — что, например, после происшествия Павлов сейчас же заплатил Иванову эти десять рублей. Раз все время доказывания падает исключительно на стороны, то все, о чем стороны не спорят, должно считаться для судьи уже доказанным. Таким образом, если обе стороны признают, что собака, которая укусила Иванова, принадлежит Павлову, а не кому-нибудь другому, то этого факта доказывать уже не надо, и судья обязан считать его за истинный, хотя бы он в нем сомневался. Таким образом одним из доказательств в процессе является признание стороны. До сих пор большинство законодательств не решается в гражданском процессе (в уголовном оно давно уже позволяет судье верить подсудимому) разрешить судье считать за доказательство рассказ стороны, говорящий в ее пользу, хотя бы судья, как человек, вполне ей поверил. Впрочем, недавно в Австрии решились сделать опыт, и, как одно из доказательств, введен допрос сторон, как свидетелей, также под присягой и с правом судьи свободно оценивать их показания. У нас из рассказов самих сторон доказательством является только признание, т.е. когда сторона рассказывает факты, говорящие в пользу противника.

Главным средством доказывания являются, как и следовало ожидать, свидетели, т.е. лица, которые восприняли те факты, которые нужно доказать в процессе. Они допрашиваются на суде так, что сначала они сами рассказывают, что им известно по делу, а затем каждая из сторон и сам судья могут предлагать им вопросы. Для усиления достоверности свидетельских показаний, свидетели присягают, что они будут показывать одну только сущую правду, а лжесвидетелям закон грозит строгим наказанием. В спорах о недвижимостях позволяется указать свидетелей не поименно, а сослаться на всех соседей («окольных» людей). Тогда составляюит список всех соседей-хозяев и допрапшвают из них по жребию 6 или 12.

Рядом со свидетелями в большом ходу в процессе письменные доказательства. Это записанные наперед показания людей об их чувственных восприятиях. Важнейшими являются договоры, вообще волеизъявления сторон. Закон разрешает сторонам для большей верности (свидетели могут умереть) все договоры облекать в письменную форму, а иногда ее даже предписывает (покупка недвижимости) или, по крайней мере, воспрещает доказывать их свидетелями (заем). Для большей достоверности договоры могут, а иногда должны — все целиком или, по крайней мере, относительно подписс на них — быть удостоверены нотариусами. То, что засвидетельствовано подписью нотариуса (официальные документы), уже нельзя опровергать свидетелями. Если письменные показания исходят не от самой стороны, а от третьего лица, то такое письменное свидетельство имеет значение доказательства только тогда, если лицо, их написавшее, имело право выдать такое удостоверение; так, железнодорожное начальство составляет протокол о том, в каком состоянии находится пришедший в поломанном виде груз. Если бы записку о состоянии груза написало какое-нибудь частное лицо, то тогда его записка не имела бы значения, а нужно было бы его самого вызвать и допросить, как свидетеля.

Часто раздаются голоса против того, что судья так стеснен в собирании доказательств в процессе; говорят, что особенно лицам, недостаточно юридически образованным, значит, обыкновенно беднейшим, слишком трудно самим доказывать факты перед судьей, и что поэтому, за неумением доказывать, беднейшие нередко проигрывают самые верные тяжбы. Лучшим средством помочь было бы обеспечение беднейших даровою или, по крайней мере, дешевою юридическою помощью, в виде устройства государственной адвокатуры, а также облегчение устройства всяких союзов, ставящих своей задачей юридическую помощь своим членам. Впрочем, не нужно преувеличивать бездеятельность судьи в процессе. За судьею оставляется право предлагать вопросы сторонам для выяснения дела, а также указывать им, какое из обстоятельств дела, важное для решения, еще не доказано стороной. Наконец судья может не только по просьбе сторон, но и по своему усмотрению назначать так называемый осмотр на месте. Осмотр на месте заключается в том, что судья сам непосредственно на месте воспринимает те факты, о которых идет спор в процессе, если, конечно, это возможно. Нечего, разумеется, говорить, что не только по просьбе сторон, но и по своему усмотрению судья может вызывать и допрашивать экспертов. Эксперты, т.е. сведущие люди, специалисты своего дела, ученые, помогают судье при решении дела тем, что они объясняют ему те факты, установить которые нельзя без знания опытных положений. Факты, которые приходится судье разбирать в гражданском процессе, могут касаться решительно всех сторон человеческой жнзни, и понятно, что судья не может знать всех опытных положений, которые накопили науки, искусства, ремесла и вообще вся человеческая жизнь.

Судья стеснен в собирании доказательств, в допущении того или другого из них, зато в оценке этих доказательств он свободен. Он устанавливает верность фактов, исключительно на основании тех доказательств, которые прошли перед его глазами в процессе. Вывод же, который он должен сделать из этих доказательств, он должен сделать по совести, по тому убеждению, к которому он пришел на основании разбора их всех. Здесь он действует уже совершенно свободно, как и всякий другой научный исследователь. Он рассматривает свидетельские показания, часто очень разноречивые, каждое в отдельности. И на основании опытных положений он приходит к убеждению, мог ли данный свидетель правильно воспринять то, о чем он рассказывает, что в его доказании верно, и что нет, нет ли у этого свдетеля сознательных или бессознательных побуждений говорить ложь, не объясняются ли некоторые неверности в его доказании какими-нибудь особенностями его приятия и т. д. Оценка письменного доказательства осложняется еще тем, что тут нередко судье, правда, только по просьбе сторон, приходится вступать в разбор того, исходит ли это письменное показание от того лица, имя которого написано на бумаге, т.е. действительно ли подписан этот документ Ивановым или нет. И тут опять судья пользуется опытными положениями, которые достиги за последнее время в науке большого совершенства. При помощи фотографии можно прочитать то, что было раньше написано на бумаге и потом вытерто, можно обнаружить, как подделыватель сначала обвел подпись карандашом, а потом уже написал по ней чернилами. К сожалению, наука еще не может похвалиться хорошей разработкой учения о достоверности свидетельских показаний, и судьи руководятся здесь гораздо более житейскими, приобретенными ими на личном опыте, общими, положениями. Научно разрабатывать свидетельские показания стали только в последние десять лет. Ученые ставят опыты, заставляя людей что-нибудь воспринять и затем рассказывать о том, что они видели и слышал, и изучают влияние на достоверность показаний разных обстоятельств, например, возраста, внимания, образования, формы допроса. Эта разработка обнаружила много весьма любопытных явлений, между прочим, то, что даже самые добросовестные свидетели почти всегда делают ошибки в доказаниях. Обнаружилось также, что когда человек сам рассказывает, то он делает приблизительно в пят раз мельне ошибок, чем когда после этого рассказа ему приходится отвечать на разные дополнительные вопросы, даже если эти вопросы предлагаются в самой простой форме без желания навести свидетеля на именно такой, а не другой ответ. Если же вопросы предлагаются с внушением (не спросив, например, была ли надета на человеке шляпа, сразу опрашивают: какого цвета была эта шляпа), то тогда даже большинство взрослых людей поддается внушению: одни указывают цвет шляпы, другие говорят, что они этого цвета не заметили, тогда как на самом деле на человеке, которого они видели, вовсе шляпы не было. За последнее время делаются также попытки найти какие-нибудь внешние признаки, по которым можно было бы узнать, что свидетель на самом деле знает что-нибудь, но умышленно скрывает. Таким образом, делаются первые шаги к научному изучению недобросовестности свидетельских показаний.

Чрезмерная связанность судьи при доказывании фактов является часто пережитком прежних порядков. На первых порах исторической жизни на суде вовсе нет современного доказывания фактов. Суд сводится к тому, чтобы без явки к власти не было расправы, обыкновенно кровавой, с предполагаемым обидчиком. На суд является истец с своими родичами или друзьями и заявляет, что ответчик виновен. .Чтобы спастись от осуждения, ответчик обязан один, а еще чаще с несколькими неопороченными членами общины, поклясться, что он невиновен, или же подвергнуться так называемому «Божьему суду». Смысл клятв соприсяжников в том, что они считают ответчика таким хорошим человеком, который не мог обидеть. Таким образом соприсяжники не свидетели, они могли и не быть там, где случилось происшествие. Судья объявлял правой одну из сторон по внешнему признаку, по тому, поклялись ли за нее соприсяжники или успешно ли она выдержала Божий суд; бросали, например, ответчика в воду связанным, и если он не шел ко дну, то считался виновным, так как его поддерживала нечистая сила. Частым видом Божьих судов были также поединки между сторонами и их соприсяжными. С усложнением жизни сторонам важно было наперед запастись соприсяжниками, и они приглашают их присутствовать при самом заюлючении договора. А потом начинают заключать договоры на письме. Теперь перед судьей проходят уже рассказы о том, что люди видели и слышали. Появляются доказательства в теперешнем смысле слова; но люди привыкли, чтобы судья судил только по внешним признакам, притом судьям совершенно не верили, боялись взяток, и новое лицо в процессе — свидетеля, — как старого соприсяжника, еще заставляли сражаться на поединках. А затем вырабатываются правила, когда судья, во что бы то ни стало, обязан верить доказательствам и когда нет: так, он обязан верить согласному показанию двух свидетелей; если имеется один только свидетель, то это лишь половина доказательства и надо добрать еще половину, — например, сторона должна присягнуть. Если два свидетеля разногласят с двумя другими, то тогда судья обязан был дать преимущество показанию мужчин, а не женщин, богатых, а не бедных, ученых, а не необразованных и т. д. Хотя в основе этих правил и лежали некоторые правильные наблюдения, например, бедного легче подкупить, чем богатого, ученый более понимает, чем необразованный, но в каждом отдельном случае эта «формальная» оценка доказательств могла вести к глубокой несправедливости. Поэтому теперь, когда мы не боимся особенно воздействия сторон на судью, когда созданы хорошие правила судопроизводства, судье предоставлена свободная оценка доказательств по его мнению и убеждению. Но следы старого сохранились и у нас: можно, например, отвести вовсе от показания ближайшего родственника противной стороны. Правило, понятное в старое время, когда судья обязан был верить свидетелю, и непонятное теперь, когда судья, выслушав показание родственника и заметив, что он показывает пристрастно, мог бы спокойно написать в своем решении: этому свидетелю верить нельзя. Также пережиток право сторон, если обе они на то согласны, решать дело присягою в церкви, при сем судья, как в старину, обязан решать дело по внешнему признаку, была ли принесена присяга или нет. В жизни присяга сторон встречается, впрочем, очень редко.

Огромную практическую важность имеет в процессе вопрос, когда можно допускать свидетельские показания для опровержения того, что записано в письменных актах. Можно ли, напр., свидетелями доказывать, что стороны имели в виду не то содержание сделки, которое внесли в текст своего контракта, а некоторое иное? Наша судебная практика еще не выработала твердых правил по этому вопросу; разъясняя решения Сената, проф. Гуляев высказывает мысль, что нельзя опровергать свидетелями письменный текст сделки, если эта сделка по закону требует письменной непременно формы для своего заключения; ибо тогда воля контрагентов может быть и должна удостоверяться исключительно формальными доказательствами, т.е. письменным актом, и ничем кроме (таковы — заемное письмо, вексель, купчая крепость, дарственная запись, завещание и т. д.). Если же сделка принадлежит к числу неформальных, словесных, тогда для доказательства заключения ее допускаются и свидетельские показания; тогда письменный документ представляется не единственным возможным, а одним только из многих способов удостоверения содержания сделки: вот почему, если даже подобная сделка и облечена в письменную форму, однако свидетели в разъяснение и дополнение изложенной на бумаге воли должны быть допрошены.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100