www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
История государства и права
Загоскин Н.П. История права Московского государства. История центрального управления в Московском государстве. По изданию 1879 года (Известия и ученые записки Казанского университета) // Allpravo.Ru – 2004 г.
Содержание    Вперед >>
ВВЕДЕНИЕ

Причины по которым не могло образоваться центральных правительственных установлений в удельно-вечевой Руси. – Княжеская Дума удельно-вечевой Руси и основы ее организации. – Общий взгляд на органы центрального управления в Московском Государстве.

В удельно-вечевом периоде развития русской государственной жизни не образовалось определенного различия между управлением центральным и управлением местным. Образованию в удельно-вечевом периоде центрального управления в собственном смысле этого слова препятствовали весьма многие условия. Укажем важнейшие из них.

Во-первых, сами волости, находившиеся в управлении удельных князей, были в большинстве случаев весьма не обширны по территориальному протяжению своему, вследствие чего князю не представлялось никаких трудностей лично, без посредства особых центральных установлений, следить за ходом правительственной жизни в подвластных ему местностях.

К этой первой причине предвходит и вторая, - несложность самих функций княжеского управления. На первом плане стоит княжеский суд, тесно связанный с самой администрацией, а затем деятельность финансовая, отправлявшаяся через постредство особых даньщиков, посылавшихся по волости для сбора дани из центрального стольного города княжения. Если мы будем иметь в виду обширное значение земского общинного суда в удельно-вечевом периоде и значительную долю самодеятельности земщины в сфере финансовых отношений ее к княжеской власти – то мы увидим, что самые размеры деятельности княжеской власти не вызывали потребности в организации более или менее сложного центрального управления.

Третей причиной того обстоятельства, что в удельно-вечевой Руси не образовалось центральных правительственных установлений, - служило полное отсутствие в самой жизни сознания твердого разграничения управлений центрального и местного. Известно, что князья и сами в известном отношении носили характер правителей областных; сажая по городам посадниками мужей своих, они обыкновенно удерживали известное пространство территории в непосредственном, личном ведении своем – являясь здесь представителями местной власти, наравне с посадниками посаженными ими в других округах[1]. Таким образом, в подобных округах князь, как представитель центральной правительственной власти, сливался с посадником, как представитель местной правительственной власти. Известно, наконец, что и по отношению к округам подведомственным особым посадникам, князья нередко принимали характер представителей местной власти, исключая на известное время компетентность нормальной местной власти первых. Это имело именно место при княжеских полюдьях, при объездах князьями волостей своих. Это полюдья, носившие первоначально характер чисто фискальный, вскоре приобрели уже, сверх того, характер судебный и административно-ревизионный, являясь средством контроля деятельности органов местной власти. И так не существует еще представления о стольном городе волости, как о правительственном центре, в котором сходились бы все нити местного управления, органическое маневрирование которыми сосредоточивалось бы в руках особых центральных установлений. Центральный город волости продолжает сохранять первенствующее значение свое не столько в качестве центра правительственного, сколько в качестве центра земского, естественного, в качестве города старейшего сравнительно с пригородами его, старейшего в смысле естественного тяготения к нему волостных земель.

При наличности указанных выше условий, – при которых не могло возникнуть ощутительной потребности в создании более или менее сложной системы центральных правительственных установлений – единственными органами центральной власти являлись вече и князь с думою его. Вече, как институт, выразивший в себе, после факта призвания князей, значение компромисса между княжескою властью и автономиею земщины, как институт на почве которого сходились для преследования общих целей начало княжеско-дружинное и начало земское, народное, - имело особое значение в деле призвания князей на столы, в деле ряда с призванными князьями, для решения такого роде дел, в которых на помощь князю должны были прийти силы самой земщины и, весьма вероятно, в важнейших вопросах текущего законодательства[2].

Таким образом, для дел текущего управления вече могло иметь лишь значение чрезвычайной инстанции, к содействию которой обращались князья в тех случаях, когда являлось для них необходимым знать воззрение земщины на то или другое отношение или мероприятие, заручиться ее сочувствием или содействием; вече приобретало также подобное значение и по собственной инициативе, когда земщина, выведенная из терпения злоупотреблениями князя или агентов его, в лице веча требовала от князя устранения невыгодного для нее порядка управления[3]. Вследствие высказанных сейчас соображений, нормальными, обыкновенными органами центрального управления в удельно-вечевом периоде – на сколько конечно может идти речь о центральном управлении за это время являлись князь и дума его.

В княжеской думе удельно-вечевого периода не следует видеть правительственного установления с известною правильною организацией, с определенными предметами компетентности, с твердо регулированными отношениями к князю с одной стороны и к местному управлению с другой стороны. Княжеская дума этого периода не представляла установления юридически определенного. Она была явлением чисто фактическим, начало которого коренилось в самых условиях государственного быта древней Руси – что не препятствовало ей приобрести, тем не менее, громадной значение в жизни удельно-вечевого периода. Будучи по существу своему княжеским советом, Дума княжеская, в силу условий быта удельно-вечевой Руси, делается существенным моментом государственной жизни этого периода, проникает все его отношения, делается главным фактором всех явлений внутренней жизни этой эпохи. Князь и дума его представляются понятиями нераздельными; князь не мыслим без думы: в ней все его значение, все его могущество, вся его сила. Таково было фактическое состояние отношений между князем и думою его; с такой же точки зрения смотрело на это отношения и само современное общество.

Совещания русских князей с дружинниками их – давшие начало учреждению известному под названием княжеской Думы – восходят до самого корня русской государственной жизни, будучи непосредственным продуктом договорного начала в отношениях князей к дружинникам их. Подобного рода совещания, указания на которые находим мы с первых страниц древней русской летописи – непрерывною цепью продолжаются во все течение удельно-вечевого периода. Трудно найти страницу летописи, на которой не было бы известия о совещаниях князей с дружинниками[4]. Тип князя, постоянно совещающегося с дружинниками своими как о ратных делах, так и о земском строении – представляет нам Владимир Св., приобретший себе за эту черту политики своей расположение окружающих его и горячую похвалу летописца.

Развитие удельной системы не только не стеснило обычая совещания князей с дружинниками, но даже послужило к дальнейшему развитию и усилению его. Пока княжеская власть не была еще раздроблена по уделам, пока областям не представлялось возможности выбора в князья первоначально совершенно, а с течением времени являлось возможным делать подобный выбор лишь из нескольких князей, весьма тесно связанных еще узами ближайшего родства, - до тех пор князья находили главную опору власти своей в самом народонаселении, опираясь на которое могли они еще в значительной степени игнорировать притязания дружинников своих. Но с раздроблением русской земли на целую систему удельных княжений, с появлением для отдельных волостей ее возможности широкого выбора между князьями разветвившегося рода Рюриковичей, с появлением начала подъискивания лучших столов одними князьями под другими, - высказывается теперь с полною силою договорное начало в отношениях князей к городам, которое при предшествовавшем единовластии не могло вполне рельефно выразиться во внешних фактах. Подъискивания столов в большинстве случаев проявлялись во внешней силе, в виде беспрерывных усобиц между удельными князьями, которыми переполнена эта эпоха развития русской государственной жизни. Ясно, что удельному князю, желавшему твердо обладать столом и, в случае утраты его, иметь возможность добыть себе новый – следовало позаботиться о том, чтобы заручить на свою сторону возможно более фактической силы; а это последнее естественно вело к заботам о возможно лучшем составе дружины, составе лучшем в смысле преобладания как нравственной, так и физической силы. Подобное положение не противоречит договорному началу в отношениях князей к волостям. Нельзя не отдать полной справедливости меткому замечанию проф. Сергеевича, что волость без князя была как без рук, а потому отказывал в приеме на княжение первому из претендентов лишь в крайних и исключительных случаях, - следовательно, в подобных случаях весь успех князей зависел только от более или менее удачного устранения других претендентов. Сама волость в большинстве случаев оставалась равнодушною к борьбе и, урядившись с выигравшим дело претендентом, признавала его до тех пор, пока был он ей люб или, если имела основания быть к нему равнодушною, пока не изгонял его новый претендент. Бывали, конечно, примеры участия самих земщин в усобицах князей, бывали примеры земщин поголовно ополчавшихся за право излюбленного ею князя, - но, вообще говоря, народонаселение, по верному замечанию С.М. Соловьева, крайне неохотно вмешивалось в княжеские усобицы[5]: главными действующими лицами последних являются князья с дружинами своими. Отсюда потребность тесного союза между князьями и дружинниками; отсюда то явление, что в дружинах ищут князья главной опоры для упрочения власти своей. Таким образом, в удельно-вечевом периоде вырабатываются два элемента, - народонаселения волостей с одной стороны, и князья с дружинниками с другой стороны, причем князь и дружина тесно соединены между особою общностью интересов и другими материально-нравственными узами. Дружинники, вверяя судьбу свою князю, не могли чуждаться его политики, особенно в виду шаткости отношений, господствовавших в удельном периоде. Это было для них делом личного интереса. Потому то дружинники в. к. Ростислава, севшего в 1154 г. на Киевский стол, не допускают его предпринять военных действий, пока не урядиться он с Киевлянами: «поеде лепле в Киев, говорят они ему, же с людьми утвердится»[6]. Дружинники, их собственного интереса, считали себя вправе требовать чтобы князья без их ведома не предпринимали никакого значительного предприятия: князь легко мог поступить опрометчиво, а всякого рода неосторожность могла быть гибельною для князя и опасною для интересов окружающих его[7].

Из сказанного выше явствует, что с развитием удельной системы совещания князей с дружинниками не только не могли умалиться, но, напротив, должны были иметь место еще чаще прежнего. И в самом деле, дружинники – как это вполне ясно усматривается из летописей – смотрят на совещания, на думу с ними князей, как на свое неотъемлемое право. Добровольно содействуют они лишь таким мероприятиям князя, которые им ведомы, которые задуманы князем с их согласия; припомним надменный ответ лучших дружинников в. к. Владимира Мстиславича, мотивирующих свой отказ участвовать в распре его с князем Мстиславом Изяславичем: «О собе еси, княже, замыслил; а не едем по тобе, мы того не ведали!»[8].

Нельзя не заметить наконец, что само современное общество считало думу князя с дружиною необходимым условием мудрого управления областью; вследствие этого летописцы вменяют князьям в высокое нравственное ка­чество частое совещание с мужами своими. Летописец укоряет галицкого князя Владимира за то, что он «бе любезнив питию многому и думы не любяшет с мужами своими»; известна похвала летописца в. к. Владимиру Св. за то, что он «бе любя дружину, и с ними думая о строе земленем и о ратех и уставе земленем»[9]. Дума с дружиною была и в интересах самих князей, давая последним возможность пользоваться житейскою мудростью людей опытных и предотвращая их от ошибок и заблуждений в деле управления; последнее объясняет­ся как тем, что в числе дружинников находи­лись земские бояре и люди, вступавшие в княжескую служ­бу, так и тем, что в думу свою князья допускали, как ниже увидим мы это, и лучших представителей земщины. Мудрые князья любили разумных советников, выдвигая вперед и жалуя их; «где бояре думающие, где мужи храборствующие, где ряд полчный?» - восклицает разбитый Половцами Игорь Святославич[10]. Совещания князей с дружинниками делали солидарными интересы обеих сторон; сообща задуманное предприятие должно было вести князя и дружинников к общей радости в случай успеха, к общему горю в случае неудачи. Этим объясняется то, что полного рода насильственные деяния направленные против князя, распространялись тогда и против дружинников— советников его; так в 1177 г., после поражения князем Всеволодом Рязанского князя Глеба, последний захвачен был в плен а с ним победители „и думы его извязаша все, и Бориса Жидиславича, и Олстина, и Дедилца, и иных множество»[11].

Таковы были условия быта удельно-вечевого периода, содействовавшие развитию княжеской думы в этом периоде. Рассмотрим самую внутреннюю организацию, княжеской думы, на сколько восстановляется она по дошедшим до нас летописным известиям.

Думу княжескую составляла вся совокупность лиц, созванных князем для совещания об известном предмете; словом дума обозначался равным образом и самый процесс совещания. Княжеская дума собиралась в княжеских хоромах для обсуждения всех вообще дел касающихся междукняжеских отношений, законодательства и текущего управления – тех дел, причастными которым не представлялось необходимости делать все население; в противном случае дума заменялась вечем, которое как бы поглощало и себя первую. Дума княжеская собиралась не только в мирное время, но и в походах, принимая в последнем случае характер военных советов, на которые допускались и вожди вспомогательных войск, выступивших с князем в поход. Что касается княжеской думы собиравшейся в мирное время – то мы имеем основания полагать, что она носила характер совещания в известном смысле постоянных, обыденных – в чем и лежит существенное отличие княжеской думы от веча, созываемого князем, как явления исключительного, чрезвычайного. В своем знаменитом «Поучение детям», в. к. Владимир Мономах, говоря о дневных занятиях князя, рекомендует им, встав ото сна до восхода солнца и воздав хвалу Богу «сядше думати с дружиною, или люди оправливати или па лов поездити»[12]. Здесь великий князь говорит о думе с дружиною как о явлении нормальном, обыденном, стоящем во главе ежедневного течения княжеских занятий; лишь за отсутствием необхо­димости думы рекомендует он другого рода занятия и развлечения. Поучение указывает нам и на время заседаний княжеской думы – раннее утро; с этим вполне согла­суется одно место из жития св. Феодосия, в котором говорится, что однажды на утренней заре Феодосий встретил бояр, едущих к князю на думу[13]. Наконец самое выражение Поучения «сядше думати» - указывает на известную правильность, на известную регулярность княжеской думы.

Обращаемся к рассмотрению личного состава княжеской думы. Уже из самого происхождения и существа кня­жеской думы явствует, что преобладающим элементом являются здесь лучшие представители княжеской дружины. Но, само собой разумеется, что в интересах самих князей было привлечение к участию в думе возможно большего ко­личества лиц опытных и разумных, а так как право призывать в думу советников всецело принадлежало кня­зю – то вследствие этого в состав княжеской думы не­редко входили как лучшие земские люди, так и предста­вители высшего духовенства. Известно, например, что в. к. Владимир обсуждал вопрос о крещении русской земли со своими боярами и старцами градскими[14]. Духовенство при­влекалось к участию в думе княжеской преимущественно для обсуждения вопросов касающихся духовных предметов; так в 1159 г. князь Святослав Черниговский советуется с мужами своими и с епископом относительно похорон Киевского митрополита Константина[15]. Впрочем высшие церковные иерархи –как представители класса, всегда пользовавшегося особым значением и почетом со стороны князей – будучи привлечены к участию в княжеской думе, оказывали решительное влияние и на вопросы гражданского строения; припомним влияние епископа на св. Владимира в вопросе об отмене вир и установлении на место их казни за разбои. Вообще, проведение в русский юридический строй начал римско-византийского права представляло широкую почву, на которой постоянно могли активно действовать в княжеской думе высшие представители греко-русского духовенства. В походах к участию в княжеской думе, принимавшей в подобных случаях характер военных советов, допускались, наравне с дружиною, и представители земских воев, а иногда даже и вспомогательных инородческих ратников, как-то половцев, берендичей, черных клабуков – но конечно только для обсуждения вопросов, касающихся плана военных действий или преодоления встретившихся препятствий, на касаясь дел между – княжеской политики[16].

Самая компетентность и предполагаемая мудрость решений княжеской думы требовали, чтобы количество княжеских советников не было слишком ограничено; вследствие этого в летописных повествованиях встречаем мы горькие сетования на князей, ограничивающих количество своих советников. Так, летописец осуждает в.к. Всеволода Ярославича за то, что он под старость начал советоваться в младшими дружинниками в ущерб старшим, вследствие чего первые стали интриговать против последних; в 1180 г. князь Святослав Всеволодович нападает на Давида Ростиславича «сдумав с княгинею своею и с Кочкарем милостьником своим и не поведа сего мужем своим лепшим думы своея»[17]. В числе княжеских советников особым влиянием пользовались старшие дружинники – бояре и мужи – и это вролне понятно: они составляли силу, игнорировать которую представлялось князю делом крайне рискованным[18]. Впрочем нет достаточного основания полагать, чтобы князья призывали в думу свою единственно только лучших мужей своих; существуют свидетельства – хотя и редкие – указывающие на совещания князей даже с одною меньшею дружиною, помимо старшей[19]. Далее важным руководящим началом для призыва князем к участию в думе советников служило старшинство физическое, в смысле возраста; со старейшим возрастом соединялось представление о большей житейской мудрости, почему людям пожилым, убеленным сединами, считалось особенно приличным заседать в княжеской думе. Вспомним, что Владимир Мономах учил детей своих чтить «старые яко отца»; подобным же образом и князь Константин Всеволодович Ростовский, рассылая сыновей по княжениям, учит их иметь «послушание к старейшим ваю, иже вас на добро учат»[20]; мы знаем также что в.к. Владимир призывал к себе в совет вместе с боярами своими и старцев городских, с которыми, будучи язычником совещается относительно жертвоприношений богам, а затем – относительно своего намерения креститься[21]. Участие в княжеской думе старейших по летам дружинников считалось в древнерусском государственном быту явлением столь естественным и обычным, что летописец не упускает случая, при виде нарушения известным князем этого обыкновения, с энергиею восставать против нарушителя и даже воскликнуть под 1015 годом: «Люте бо граду тому, в нем же князь ун, любя вино пити с гусльми и младыми советники!» или под 1093г., летописец укоряет в.к. Всеволода Ярославича, который «нача любити смысл уных, совет створя с ними»[22]. В числе княжеских советников нередко выделяются отдельные личности, в особенности пользующиеся расположением князя и влиянием на него, которые постоянно окружают князя, становятся его «милостьниками» и преимущественно перед другими получают название думцев его[23].

Сообразно различным нравственным и интеллектуальным качествам княжеских советников, летопись, кроме вышеуказанного различия советников старших или лучших и молодших – говорит нередко о советниках смышленых, несмышленых, безумных, добрых, злых, корыстолюбивых, приписывая им то или другое доброе или злое влияние на современный события[24].

Весьма мало свидетельств сохранила нам летопись относительно самого порядка совещания в княжеской ду­ме. Нельзя впрочем не отметить широкой свободы мысли и личного убеждения, господствовавшей здесь, что вполне согласуется с самым характером отношений между князем и его окружающими. В княжеской думе каждый призванный открыто предъявлять свое мнение, не опасаясь навлечь па себя за то княжескую опалу; думцы могли да­же предъявлять мнения совершенно противные личному воз­зрение князя, могли оспаривать последнего, что технически называлось говорить «встречу». Нередко встреча в думе вела за собою оставление князем задуманного им намерения, относительно которого встречал он протест со стороны советников своих. При решении в думе известного вопроса голоса разделялись обыкновенно за и против, причем князь, выслушав доводы обоих сторон, склонялся к тому или другому мнению, если только думавшие не приходили к одиначеству. Возражение одной сторо­ны на доводы другой носило название ответа; цель прений для каждой из сторон клонилась к тому, чтобы поста­вить другую сторону в невозможность отвечать, следовательно, принудить ее признать основательность доводов противников[25].

Таково было устройство княжеской думы в удельно-вечевой период русской исторической жизни. Мы видим, что личный состав ее не носил твердо-определенного ха­рактера, – с каким позже встретимся мы в боярской ду­ме Московского периода, – что он был чисто случайным, завися от усмотрения князя и степени значения и влияния тех или других лиц в дружине княжеской, хотя вместе с тем и сознавались известные принципиальные требования относительно качества лиц, долженствующих заседать в княжеской думе.

Но на ряду с княжескою думой тщетно стали бы мы искать в удельно-вечевом периоде следов центральных установлений для заведования отдельными ветвями управления. Мы видели уже выше причины, по которым и не мог­ло возникнуть в этом периоде сколько нибудь организо­ванной системы центральных правительственных установлений. Нечто напоминающее центральные установления для заведования отдельными родами дел могло образоваться разве только в сфере ведомства княжеского двора и княжеского фиска, не твердо различавшегося еще от фиска государственного. Действительно, уже довольно рано встречаем мы должности: княжеских дворских (с ХII-го ве­ка), – впоследствии дворецких, ведавших двор князя и пользовавшихся высоким положением среди лиц, окружающих князя[26]; конюших тиунов с состоящими под ними рядовыми конюхами, ведавших княжеские конюшни, также пользовавшихся высоким общественным положением, что усматривается уже из высшего размера виры (в 80 гривен) определяемого за убийство конюшего тиуна[27], ключников и тиунов, ведавших казну княжескую[28]; ловчих, ведавших княжескую звериную охоту[29].

Нет сомнения, что ведомство всех этих должностных лиц – под которыми состояло более или менее значительное количество второстепенных и низших слу­жителей – носило признаки известной организации, – но, тем не менее, разве только со значительною натяжкою можно видеть в ведомствах указанных должностных лиц известную организацию центрального управления, хотя более или менее ясная генетическая связь их с последующими дворцовыми и казенными приказами и не может подлежать никакому сомнению.

Организация центральных правительственных уста­новлений в собственном смысле этого выражения – составляет достояние Московского периода развития русской го­сударственной жизни. В этом периоде центральное управление представляется уже в двоякой инстанции: верхнюю ступень его представляет государь со состоящим при нем совещательными учреждением – Государевою или Бо­ярскою Думою, развившейся естественным, историческим, путем из княжеской думы предшествовавшего периода; ведомство Думы Боярской не ограничивалось каким либо определенным родом дел – что вытекает уже из самого значения Думы, как органа непосредственно состоящего при государе: всякое вообще дело, доходившее до последнего, – тем самым могло подлежать компетентности Думы Боярской.

Вторую ступень его представляют приказы – центральные правительственные установления, ведомства которых определялись или по роду дел, или по пространству управ­ляемой территории или, наконец, по обоим признакам в совокупности. Позже при изложении истории Московских приказов, увидим мы, каким образом и из каких элементов образовались эти центральные установления. Мы увидим, что их возникновение – наравне со всеми вообще явлениями государственной жизни Московского государства – было естественным и необходимым последствием совершившегося факта централизации русской земли, а их дальнейшее развитие – непосредственным отражением постепенного роста и внутреннего развития самого государства.

В виду сейчас лишь указанного двойственного расчленения его, – изложение центрального управления Московского государства распадется в нашем труде на две основные части: I) изложение организации и деятельности Думы Боярской и II) изложение организации и деятельности приказов. Вторая часть в свою очередь распа­дется на две книги: а) изложение общих начал организации и деятельности приказов и b) изложение истории отдельных московских приказов.



[1] Сергеевич: Вече и Князь, стр. 351.

[2] На что впрочем, за исключением Новгорода и Пскова и указаний на ряды с князьями, не сохранилось прямых указаний.

[3] Наприм. Полн. Собр. Летоп., т. II. 2, 22 (1146 г.).

[4] См. мое исследование: «Очерки организации и происхождение служилого сословия в до-Петровской Руси», (Каз., 1876), стр. 29-30.

[5] История России, III, 5.

[6] П.С.Р.Л. II, 76.

[7] См. мое исследование: «Очерки организации и происхождение служилого сословия в до-Петровской Руси», стр. 32 и сл.

[8] П. С. Р. Л. II, 97.

[9] П. С. Р. Л. I, 1, 54; II, 136.

[10] П С. Р. Л. II, 131.

[11] П. С. Р. Л. I, 1, 162.

[12] П С. Р. Л. II, 103.

[13] Бестужев-Рюмин: Русская История, I, 204.

[14] П С. Р. Л. I, 1, 45-46.

[15] П С. Р. Л. I, 149.

[16] См. мое исследование: «Очерки орган. и происх. служилого сословия и пр.», стр. 39.

[17] П С. Р. Л. II, 122, 136.

[18] Сергеевич: В. и К., 360.

[19] Сергеевич: В. и К., 360.

[20] П С. Р. Л. I, 102, 187.

[21] П С. Р. Л. I, 35, 45, 46.

[22] П С. Р. Л. I, 60, 94.

[23] См. мое исследование: «Очерки орган. и происх. служилого сословия и пр.», стр. 41-42.

[24] Ibid., стр.42-44.

[25] См. мое исследование: «Очерки орган. и происх. служилого сословия и пр.», стр. 36-37.

[26] Сергеевич: В. и К., 377.

[27] Текст Рус. Правды, изд. Н.В. Калачова, III, ст.9-10. П. С. Р. Л. I, 1, 133.

[28] Сергеевич: В. и К., 380.

[29] П. С. Р. Л. I, 1, 104. (Поучение Владимира Мономаха).

Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100