www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
История государства и права
Ключевский В. Боярская Дума Древней Руси. По издания 1902 г. // Allpravo.Ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Глава XVII. Опричнина Грозного была дальнейшим развитием комнат и завершением этого признания

Устройство и назначение учреждения. Отношение опричнины к комнате и к думе земских бояр. Характер разлада московских государей с боярством. Его династическое происхождение. Вопрос о взаимных отношениях государя и боярства. Противоречие в московском государственном строе и опричнина, как неудачный выход из него. Влияние опричнины на политическое сознание обеих сторон.

Эта знаменитая опричнина по происхождению своему была тесно связана с ближней думой, даже может быть названа эпизодом из ее истории.

Учреждение это всегда казалось очень странным как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал. Рассорившись с своим боярством, царь Иван покинул в 1564 г. Кремль, Москву, все свои «государства» и самый титул царя, учредил себе новый двор, для которого отобрал несколько улиц в Москве и несколько областей в государстве, оставив другие улицы и области под властью боярской думы и подчиненных ей приказов, начал скромно зваться Иванцом Васильевым, князем московским, ходить и ездить в «смирном» черном платье и немилостиво казнить тех, кого считал изменниками. Государь, потративший столько усилий мысли, чтоб усвоить себе понятие о единстве верховной власти, ввел «разделение земли и градов»; объявив пред лицом земли, что вое бояре изменники и что на простых людей царской опалы и гнева нет, он оставил этих верных ему простых людей земли под властью боярской думы, наполненной изменниками. Если все это не простое сумасбродство, то очень похоже на политический маскарад, где всем государственным силам нарочно даны несвойственные им роли и поддельные физиономии.

Скудные известия об опричнине далеко не все в ней выясняют, оставляя много места для догадок. Впрочем, некоторые характерные моменты и обстоятельства дела обозначены в памятниках довольно явственно, и их надобно прежде всего припомнить. Побег в Литву нескольких видных слуг, особенно кн. Курбского, и устроенное не без его участия двустороннее нападение из Литвы и Крыма заставили царя Ивана в 1564 г. пережить страшную тревогу. Благополучно избегнув опасностей, в которых видел дружное дело внешних и внутренних врагов, мнительный царь стад молча готовиться к обороне, особенно против последних. В конце года он с семейством, ближними людьми и большим обозом, никому ничего не сказав, вдруг уехал куда-то и зачем-то. Через месяц из Александровской Слободы он прислал митрополиту грамоту, в которой клал свой царский гнев не на одних бояр, но и на духовенство, на служилых и приказных людей, на все правящие классы, за их беззакония, мятежи, расхищение государевых земель и казны, нерадение в защите государства от врагов: не терпя их изменных дел, царь и «оставил свое государство» и поехал поселиться, где Бог укажет. Высшему духовенству и боярам, приехавшим из растерявшейся от ужаса Москвы со слезным челобитьем к царю править, как ему угодно, Иван отвечал пространным обвинением бояр в исконной вражде их к его предкам, в кознях против него самого и его семейства, но согласился «паки взять свои государства». Согласие дано было под условием, чтобы царю на своих изменников и ослушников опалы класть, a иных казнить, имение их брать на себя, чтобы духовенство, бояре и приказные люди все это положили на его государской воле, ему в том не мешали и чтоб «учинить ему на своем государстве опричнину, двор ему себе и на весь свой обиход учинити особной». К сожалению, остается неизвестен хранившийся в одном из ящиков царского архива подлинный «указ об опричнине», и мы знаем его содержание только по изложению летописца. У этого летописца учреждение опричнины поставлено в прямую связь с царским условием свободной расправы с изменниками и новый двор представляется орудием для приведения в действие этого условия. При этом дворе учреждались особые бояре и окольничие, дворецкий, казначеи, дьяки и всякие приказные люди, весь дворовый штат «на вся-кий обиход». Далее на обиход царя и обоих его царевичей взяты были в разных местах государства, преимущественно центральных и северных, отдельные села, волости и целые города с уездами: все это вместе с дальнейшими присоединениями составляло едва ли не половину всего государства[1]. Точно так же из служилых людей царь отобрал в опричнину тысячу человек князей, дворян и детей боярских, число которых потом было увеличено до 6 тысяч; им даны были поместья в уездах, взятых в опричнину, откуда прежние вотчинники и помещики были переведены на новые земли в неопричных уездах. Государство же свое Московское с его воинством, судом и управой царь приказал ведать и всякие земские дела делать прежним боярам, которым велел быть «в земских», начальникам отдельных приказов и всем приказным людям продолжать свои приказные дела «по старине», a с докладами «о больших делах» приходит к земским боярам, самим же этим боярам докладывать государю только «ратные вести и земские великие дела»[2].

Обстоятельства, при которых возникла опричнина, прямо указывают на ее назначение. Политическая эмиграция с ее заграничными кознями побуждает царя положить опалу на все правящие классы и отказаться от власти; по челобитью московской депутации царь возвращается к власти на условии беспрепятственной расправы с изменниками и для этой расправы учреждает опричнину, посредством которой он задумал вывести измену из Русской земли. В опричнине учреждалась высшая полиция по делам государственной измены; назначенный по уставу учреждения отряд в тысячу человек становился корпусом дозорщиков внутренней крамолы и охранителей безопасности царя и царства, a сам царь брал в руки полицейскую диктатуру для борьбы с этою крамолой, становился верховным шефом этого корпуса. На такое назначение опричников указывали и символические украшения данного им мундира, метла и собачья голова. Рядовые опричники были простыми палачами, не политическими следователями, по указанию царя производили избиения массами, опустошали целые города и уезды. Но такие верховые люди, как Малюта Скуратов или кн. Аф. Вяземский, в застенках Александровской Слободы производили розыски по политическим доносам и по ночам в спальне у царя обдумывали с ним планы борьбы с его недругами[3].

Но устройство опричнины, сколько можно судить о том, не вполне отвечало такому боевому ее назначению. По уставу это был «особный двор на всякий обиход» царя и царевичей, дворцовое хозяйственно-административное учреждение, только необычно обособленное от общегосударственного управления. Все государство было разделено на две половины. Под одной верховной властью действовали два параллельные управления, два ряда центральных и областных учреждений, земских и опричных; явились области земские и неземские, сановники земские и опричные или «дворовые», как они стали потом называться, напоминая литовские уряды земские и дворные. В опричнине заведены были особые приказы, однородные по ведомствам с старыми земскими, «дворовый» Разряд, «дворовый» Большой Приход; одна летопись говорит, что учреждая опричнину, царь велел в Александровской Слободе ставить «избы разрядные», т. е. здания для приказов. Некоторые приказы не были надобны опричнине: у нее не было соответствующих дел или она могла пользоваться для них земскими приказами, например, Челобитным или Ямским. Нет следов опричного Посольского приказа. Такие земские приказы действовали в обеих половинах раздвоенного царства и имели значение общеимперских. В официальных отношениях между органами обоих управлений не заметно антагонизма, напротив, видно дружное общение и взаимодействие. Опричные полки с своими воеводами в походах действуют вместе с земскими; служилые люди служат то в земщине, то в опричнине; одно и то же дело делают, как товарищи, лица из земщины и опричнины; менее родовитый опричный окольничий чтит родословное и чиновное старшинство земского боярина, ездит к нему на подворье по порученному обоим делу. Таковы же отношения и обеих дум. У царя в опричнине была своя дума, «свои» бояре, как выражается об них летопись, с особыми окольничими, думными дворянами и дьяками. Дела общегосударственные, например дипломатические, вела с докладом царю земская дума; у опричной были свои опричные дела. Но иные вопросы царь приказывал обсуждать всем боярам, земским и из опричнины, и «бояре обои» ставили общее решение. На походе в думе земских бояр у царя Малюта Скуратов, опричный думный дворянин, сидит рядом с земским Черемисиновым, a B. И. Умной Колычов, состоя опричным окольничим, продолжает значиться тем же чином в списке членов земской думы[4].

Всего труднее понять тревожные по обстоятельствам соображения, побудившие связать такое дворцовое учреждение, как опричнина, с данным ей полицейско-политическим назначением, и объяснить, для чего оно понадобилось при существовании старого ведомства Большого Дворца, оставшегося в земщине. Ответа на эти вопросы надобно искать в особенностях опричного устройства, которых не было в земщине и в которых должны были сказаться потребности, вызвавшие учреждение опричнины.

Опричнина в XVI в. было уже устарелое слово, которое тогдашняя московская летопись перевела выражением «особный двор». Этот термин был заимствован из удельного языка: так назывались особые выделенные владения преимущественно те, которые отдавались в полную собственность княгиням-вдовам, в отличие от данных в пожизненное пользование, от прожитков. В актах XVI в. опричный значит чужой, сторонний, не принадлежащий к известному обществу или уезду. Кн. Курбский подыскал меткий этимологический синоним этого термина, но только этимологический, назвав опричников «кромешниками», удачно играя буквальным и переносным смыслом этого олова. Никогда прежде не существовало удела, состоявшего из тех именно городов, какие взяты были царем в опричнину. Но Иван поступал согласно с преданием удельных веков, составив свой новый удел частию из городов, принадлежавших к старинной вотчине московских князей, каковы были Можайск, Устюг, Медынь, Ярославец, частию из недавних сравнительно приобретений московских государей, какими были Двина, Вага, Вязьма, Белев, наконец из нескольких отдельных сельских волостей, разбросанных в Московском и других уездах, которые не были взяты в опричнину. Из таких именно разрядов земель и с такой же чересполосицей предки Грозного составляли уделы своим детям в духовных грамотах. Самое управление в опричнине было устроено по старому удельному образцу, сколько можно судить о том по скудным остаткам опричной администрации. Как в удельное время привилегированное лицо получало право судиться у самого князя или его боярина введенного; так и теперь в жалованной грамоте игумену Махрищского монастыря 1571 г. царь писал об исках сторонних людей на игумене о братией или на их слугах и крестьянах: «а сужу их яз, царь и великий князь, или мой боярин введенный у нас в опришнине». Как в удельное время все центральное управление заключалось в пределах дворцового ведомства, двор князя составлял собственно княжеское правительство; так и опричнина несколько лет спустя после ее учреждения, когда самое имя ее за ее беззакония успело страшно всем опротиветь, была переименована во двор, a бояре и дворяне опричные в бояр и дворян дворовых. Самым опричным своим титулом царь противополагал опричнину земле, как удельную часть всему национальному и государственному, земскому целому: некоторое время он официально назывался просто «князем московским», даже не великим, предоставив титул «великого князя всея Руси» поставленному им во главе земщины крещеному хану касимовскому Симеону. Наконец, не лишено значения известие, что Грозный хотел, чтобы старший сын его, как царь, наследовал земщину, a второй, как удельный князь, опричнину.

Рядом с этими удельными архаизмами в опричнине заметны признаки дворянского, противобоярского демократизма. Не сохранился описок опричников, о котором говорили Флетчеру в Москве 4 года спустя по смерти Грозного, и мы лишены возможности составить точное понятие о социальном составе опричного корпуса. Хотя в него попадали знатные люди в роде князей Трубецкого, Одоевского, Телятевского, но известно, что в опричнине не любили ни родословных людей, ни родословных счетов. Сам царь в письме к упомянутому Грязному выразительно характеризует генеалогический подбор своей «кромешной» дружины, как общества худородных «страдников», которых он стал приближать к себе вместо изменников бояр. Значит, опричнине не к лицу было заниматься предками, и она надолго оставила по себе память в боярстве своим невежественным отношением к местническим правилам и приличиям. После спорившие о местах, желая показать, что известный служебный случай неправилен и не имеет цены, говорили: «то деялось в опришнине». Тот же Грязной, опричный думный дворянин из алексинских детишек боярских, тешивший царя застольными шутками и хвалившийся, что он «великий чело-век», в ответном письме к царю едва ли не первый высказал мысль, отрицавшую самые основы местничества: «ты, государь, как Бог, и малого делаешь великим». Все это развязывало руки царю, открывало ему полный простор в выборе советников, в придворных и должностных назначениях, без досадного упрямства со стороны хранителей родословной и разрядной чести своих отцов и дедов. В опричнине он чувствовал себя дома, настоящим древнерусским государем-хозяином среди своих холопов-страдников, мог без помехи проводить свою личную власть, стесненную в земщине нравственно-обязательным почтением к почитаемым всеми преданиям и обычаям[5].

Эти особенности служилого штата и внутренних отношений опричнины сближают ее с государевой комнатой, с кругом ближних людей государева двора. Таково прямое, открытое значение, какое царь хотел придать опричнине в глазах других: это не что-либо новое и чрезвычайное, a обычный подбор близких людей. Московским гонцам на вопрос в Литве, что такое московская опричнина, велено было в 1569 г. отвечать: «мы не знаем опричнины; кому велит государь жить близь себя, тот и живет близко, a кому далеко, тот живет далеко». Выше было указано происхождение ближней думы и ее отношение к общей боярской. Когда старое удельное здание Московского княжества, так сказать, со всех сторон заставилось новыми государственными пристройками, ближняя дума послужила одной из связей первого с последними. Но ближняя дума была продолжением или восстановлением боярского совета удельных времен, теперь превратившегося в постоянный правительственный корпус с определенным многосложным ведомством и составом, основанным на новом складе боярства. Не устраняя деятельности боярской думы и составляясь обыкновенно или в большинстве из ее же членов, ближний совет был со стороны государя косвенным признанием за этой думой значения такого правительственного корпуса и следовательно признанием боярства в значении правительственного класса. К ближним думным людям примыкали ближние постельничие, стольники и некоторые другие дворцовые чины, которые под общим названием ближних людей следовали в придворной иерархии непосредственно за думными и вместе с ближними людьми думных чинов составляли государеву комнату. Выделение этой комнаты из большого двора было следствием желания государей сохранить около себя привычную тесную обстановку удельного времени среди придворного штата, принимавшего все большие размеры. Так точно, построив себе большие каменные палаты, они долго еще продолжали жить в тесных деревянных хоромах, напоминавших им удельные избы их предков.

Опричнина была расширением комнаты, только до крайности напряженным и осложненным новыми нуждами государства и новыми целями, какие поставил ей царь. Во-первых, при распространении государственной территории с половины XV в. не заметно соответственного расширения области дворцовых земель, какого требовал расширявшийся «государский обиход», чем «жаловать бояр и дворян и всяких его государевых дворовых людей», как читаем в летописном изложении указа об опричнине. Во-вторых, одновременно с усиленным набором и поземельным устройством провинциального военно-служилого класса возникала для правительства забота о сформировании столичного дворянства, которое должно было служить и генеральным штабом, и офицерским запасом, и «государевым полком», гвардией, и сверх всего еще исполнительным орудием разнообразных правительственных поручений. Опричнина предназначена была отвечать на эти нужды и отвечала как-то преувеличенно, сообразно с характером своего учредителя. Чуть не полгосударства превращено было в то, чем гораздо позднее стало удельное ведомство. Государев полк разросся в сравнительно огромный гвардейский корпус, очень обособленный от остальных военных частей[6]. Но сверх того царь указал опричнине задачу, для которой в составе тогдашнего управления не существовало особого учреждения: новообразованное удельное ведомство должно было стать еще высшим институтом охраны государственного порядка от крамольников, a опричный отряд корпусом жандармов и вместе экзекуционным органом по изменным делам.

Такое неестественное осложнение дворцового ведомства дало крайне неловкую постановку высшему управлению. Опричнина была направлена против государевых изменников и ослушников. Но ни для кого не было тайной, что главные изменники и ослушники подозревались в боярской среде, и всех менее скрывал это сам царь. Между тем высшее управление оставалось в земщине аристократическим, боярским по-прежнему, только действовало на более тесном пространстве; боярская дума продолжала руководить землей посредством подчиненных ей приказов. Теперь, оставшись во главе одной земщины, она как будто даже стала самостоятельнее прежнего. И прежде бояре иногда сидели в думе о делах без государя; но это было отступлением от заведенного порядка, которое допускалось в особых случаях. Теперь, когда царь, живя вне Москвы, приезжал в столицу «не на великое время», по выражению летописи, такие заседания становились обычными, и доклад государю ограничивался лишь наиболее важными государственными делами: следовательно боярские приговоры по текущим делам управления получали силу закона и без этого доклада. Сохранилось несколько приговоров думы, изданных во время опричнины от имени первоприсутствующего боярина с товарищами, даже с участием духовенства, но состоявшихся без царя, только по царскому приказу или слову. Земская дума, кн. И. Д. Бельский и «все бояре» в 1570 г. пишут в Слободу о сношениях с царем сибирским и получают оттуда ответ: «поговорили бы вы о том, пригоже ли нам с сибирским царем ссылаться, да что ваша будет мысль, и вы б приговор свой к нам отписали». Боярские приговоры по делам важным; земским или внешним, согласно с уставом опричнины докладывались царю и утвержденные им излагались в обычной законодательной форме приговоров государя «со всеми бояры», и никто со стороны не подумал бы, что личность каждого из этих думных законодателей, причисленных к политически заподозренному сословию, вне думы была беззащитнее любого холопа. Так обнаружилось отношение к боярскому совету со стороны опричнины, как преемницы ближней думы: первая подтверждала иди завершала то, что выражала последняя, признание политического значения боярства и боярской думы со стороны государя. Специальной полицейской целью опричнины не ослаблялось, a только резче проявлялось это признание. Когда царь согласился «паки взять» брошенную им власть на условии свободной расправы с своими изменниками и ослушниками и учреждая опричнину, оставлял во главе земщины прежнее высшее управление с его родовитым составом, такой образ действий можно было понять только в том смысле, что царь различал установившийся правительственный порядок и действовавшие в нем лица, провозглашал неблагонадежность последних и подтверждал удовлетворительность или неустранимость первого, направлял свое новое учреждение не против политического положения целого правительственного класса, a против отдельных людей этого и даже не одного этого класса, навлекавших на себя его подозрение или попадавшихся ему под руку в дурную минуту. Так поняли дело и сами бояре. По наказу, данному боярской думой, московский посол кн. И. М. Воротынский, переговариваясь с Поляками в 1615 г., должен был при случае сказать им от имени «природных» московских бояр: видали мы от прежних государей опалы себе, только во всем государстве справа всякая была на нас, a худыми людьми нас не бесчестили и чести нашей природной не отнимали»[7].

Такая двусмысленность положения происходила от неопределенности отношений между обеими сторонами. С конца XV в. две политические силы, так дружно действовавшие прежде, стали проникаться взаимным недоверием и недовольством: одна жаловалась на притязательность другой, a другая на произвол первой. Сталкивались ли в этих жалобах два непримиримые политические порядка или по крайней мере два противоположные политические направления? Обе разладившие стороны расположены были так думать, но без достаточных оснований. Во-первых, притязания боярства далеко не были так решительны и радикальны, чтобы не оставалось никакой возможности примирения. Они шли, как мы видели, немного дальше действительности; притом важнейшие из них были признаны государями. Боярская программа состояла не столько в требовании политических нововведений, сколько в защите действовавших правительственных обычаев. Выл важный недостаток в политическом положении боярства — отсутствие надежных обеспечений этого положения; но требования таких обеспечений не находим и в боярской программе. С другой стороны, если бы спор шел о политическом порядке и выходил из несогласимых между собою планов государственного устройства, от царя прежде всего можно было бы ожидать прямого ответа на вопрос, какого он хочет порядка, того ли, какой тогда складывался и действовал, или какого-нибудь другого. Письма Ивана к Курбскому наиболее полная его политическая исповедь. Они решительно подкупают читателя своей задушевностью, жаром речи, иногда доходящим до ораторского блеска. Под первым впечатлением этой корреспонденции, в которой каждая страница кипит и пенится, читатель готов признать у паря самые широкие и возвышенные политические воззрения. Но сняв эту пену, находим под нею скудный запас идей и довольно много противоречий. Он, пользуясь его же выражением, собственно «едино слово пишет, обращая семо и овамо», диалектически развивает одну идею, которую противопоставляет притязаниям своих политических противников: это идея самодержавия, которое Иван старается утвердить на исторических и политических основаниях. Самодержавие для него исконный факт нашей истории, который он ведет от Владимира Святого, прибавляя, что русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, a не бояре и. вельможи. Единая и полная власть, сосредоточенная в руках царя, необходима для водворения внутреннего порядка, для прекращения междоусобных браней и самовольства. Но боярство, по крайней мере его литературные представители восставали не против того самодержавия, -которое шло от Владимира Святого, a против самодержавия, окруженного кромешниками, жертвой которого пал св. Филипп и в котором царь Алексей, тоже самодержавный, принес торжественное покаяние за своего предшественника, за «прадеда» своего царя Ивана. С особенной горечью жалуется царь на бояр во имя своего самодержавия, виня их в тех стеснениях, какие он терпел от «попа невежи» и «собаки» А. Адашева с их советниками: они сняли с царя всю власть, оставили ему только честь председательства и звание царя, a на деле стал он ничем не лучше холопа; они советовались обо всем тайком от царя, сами возводили в чины, все дела решали, как хотели, ни в чем его не спрашиваясь, как будто его и не было или был он младенцем неразумным. Но если действительно таково было значение Сильвестра, каким изобразил его Иван, если и по словам летописца этот иерей был «аки все мога», неограниченно распоряжался всеми церковными и государственными делами, только что не имел звания и седалища царского и святительского, то в этом вовсе не были виноваты бояре. Точно так же не боярами, a скорее на зло боярам Адашев взят был «от гноища» и из батожников пожалован в вельможи. Прежде всего на самого себя должен был царь пенять за то, что оба избранника не оправдали его доверия. Политическое значение боярства, его притязания не были виной того, что эти люди, не принадлежавшие к боярскому кругу, стали временщиками, подобрали царю непочтительных к нему советников и начали «всех бояр в самовольство приводити»: царь сам отдался им в руки, испуганный событиями 1547 года. Иван как будто не замечал, что обвиняет противников в собственных ошибках и слабостях и сам выдает им свое самодержавие. И это самодержавие для него не политический порядок, a простая личная власть или голая отвлеченная идея: не без искусства развивая ее диалектически, он не выводит из нее всех практических последствий; она не облекается у него в определенный план государственного устройства. Вся его философия самодержавия сводится к одному простому заключению: «жаловать своих холопей мы вольны, a и казнить их вольны же». Но это заключение вовсе не отличалось новизною: оно так легко давалось уже князьям удельного времени без помощи возвышенных теорий самодержавия, без той начитанности и тех усилий мысли, какие потрачены были царем Иваном в полемике с беглым боярином. В актах удельного времени оно и выражалось почти теми же словами: «я, князь великий Борис Александрович (тверской), волен, кого жалую, кого казню», a другому в то не вступаться, читаем мы в договорной грамоте одного из этих князей, писанной лет за 170 до полемики Грозного с Курбским[8]. Такое простое понимание самодер-жавія выработано уделным порядком, который знал не государя-правителя с его подданными, a хозяина-вотчинника с его холопами, в котором вольные люди были политическою случайностью, временными обывателями на наемной земле или службе. На таком основании можно было построить не государственный порядок в объединенной Великой Руси, a запоздалую пародию удела, на что и была похожа опричнина царя Ивана.

Не вопросом об основаниях государственного порядка вызвана была вражда, литературным памятником которой осталась полемическая корреспонденция царя с боярином. Этот вопрос затрагивается в переписке лишь кстати, к слову; Курбский даже почти вовсе не затрагивает его в своих письмах. Не противоположные политические принципы, a личные счеты и взаимные огорчения разделяют обоих корреспондентов. Потому в своей переписке они не столько полемизируют друг с другом, сколько жалуются друг на друга и исповедуются один другому. Курбский, вообще более противника владевший собою, сам заметил это и прямо назвал послание царя исповедью, с иронией прибавив, что будучи не пресвитером, a военным и к тому же очень грешным человеком, не считает себя достойным и краем уха послушать царской исповеди. У обоих корреспондентов есть свои больные места, о которых каждый усердно твердит другому, плохо вслушиваясь в речь противника. За что ты бьешь нас, верных слуг своих? спрашивает Ивана Курбский.— «Нет, отвечает Иван Курбскому, русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, a не бояре и вельможи». Таким коротким диалогом можно выразить сущность знаменитой переписки.

Действительная причина вражды была проще и понятнее общих политических принципов, и всегда не в меру откровенный Иван не скрыл ее в своей исповеди. С конца XV в. эта вражда дважды обнаруживалась с особенною силой и каждый раз по одинаковому поводу, по вопросу о престолонаследии, о преемнике. В первый раз, когда вел. кн. Иван III развенчал внука и назначил сына, первостепенное боярство стояло за первого, и его противодействие великому князю в этом деле сопровождалось казнями и насильственными пострижениями. Нерасположение вел. кн. Василия к боярству было естественным чувством государя к людям, которые не желали видеть его на престоле и неохотно терпели на нем. Первые сильные столкновения при московском дворе, какие помнил Иван IV, были связаны с этим вопросом о престолонаследии: он напоминал Курбскому, что отец его кн. Михаил с вел. кн. Димитрием внуком на его государева отца «многие пагубные смерти умышляли». Другой случай был при самом Иване IV в 1553 году, когда царь опасно занемог и потребовал от бояр присяги своему новорожденному сыну, a его двоюродный брат, удельный князь Владимир заявил притязания на престол. Сильвестр и Адашев вели себя двусмысленно в этом деде, a их сторонники, большинство бояр, не хотели целовать креста младенцу, говоря, что его именем будут править родственники царицы Захарьины. Больной царь на совете должен был через силу уговаривать непокорных бояр и между прочим сказал им: «вы нам и детям нашим служить не хотите, не помните, на чем нам крест целовали; так если мы вам не надобны, то это на ваших душах». С тех пор и пошла вражда, замечает летописец, и сам Иван подтверждает это замечание, отвечая Курбскому на обвинения в жестокостях: «только бы на меня с попом не стали вы, так ничего бы этого и не было». A бояре стали с попом против царя прежде всего в этом несчастном деле 1553 г., благоприятствуя Владимиру. Воображение, всегда господствовавшее над нервным царем и теперь еще усиленное болезнью, нарисовало ему все ужасы, ожидающие его семью в случае его смерти. «Не дайте жены моей на поругание боярам, говорил он Захарьиным и другим верным своим советникам, не дайте боярам извести моего сына, возьмите его и бегите с ним в чужую землю». Им опять, как после московских пожаров и волнений 1547 года, овладело чувство, которому он всегда легко поддавался, чувство страха. В нем заговорил инстинкт самосохранения убедительнее всяких книжных политических доктрин: «за себя есми стал», пишет он Курбскому, напоминая, как они, бояре, хотели посадить на царство Владимира, a его «и с детьми извести». Мы им не надобны, так надо бежать от них или обороняться: это представление, несомненно преувеличивавшее опасность, с тех пор, кажется, всю жизнь не покидало царя. Достаточно просмотреть его знаменитые синодики опальных, чтобы видеть, что во время опричнины Иван действовал, как не в меру испугавшийся человек, который, закрыв глаза, бил направо и налево, не разбирая своих и чужих. Шла борьба с изменническим боярством, a в поминанье заносились перебитые десятками по разным городам и селам боярские люди, подьячие, псари, монахи, мастеровые, «скончавшиеся христиане мужеского, женского и детского чина», которых имена, да и политические вины, прибавить можно, «Ты Сам, Господи, веси», как причитает помянник после каждой статьи избитых массами.

Так разлад московских государей с боярством имел не политический, a династический источник. Дело шло не о том, как устроить управление государством, a o том, кто будет им править. Несомненно, что в обоих указанных случаях не остались без влияния на образ действий бояр старые боярские привычки удельного времени. Тогда боярин считал себя в праве выбирать себе место службы, переезжая от одного князя к другому. Теперь, когда уехать из Москвы стало некуда иди неудобно, бояре считали возможным выбирать между кандидатами на престол. «Чем нам служить государю молодому, мы лучше станем служить старому князю Владимиру, говорили они в 1553 году: как служить малому мимо старого?» Выбор облегчался отсутствием закона о престолонаследии. Руководясь правом, действовавшим, в частной гражданской среде, удельные князья не хотели стеснять себя в распоряжении своими вотчинами перед смертью: им не приходила мысль о возможности и пользе ограничения личной воли завещателя. Этот обычай продолжал действовать и в Московском государстве: «кому хочу, тому и дам княжество», говорил Иван III. Цену этой личной воли, простой и понятной, московские государи почувствовали раньше, чем стали думать о более сложных политических своих прерогативах, и дорожили ей больше чем последними, когда стали об них думать. Потому стороннее вмешательство в эту область трогало их больнее, чем мог трогать общий вопрос о политическом значении боярства и его отношении к государевой власти. Едва ли и сами бояре смотрели на свое вмешательство в распоряжения обоих Иванов о престолонаследии, как на свое право определять порядок преемства верховной власти: они просто хотели воспользоваться случаем вмешаться в это дело, чтоб устранить неприятного преемника. Но легко понять, что династические столкновения должны были поднять и общий политический вопрос о взаимных отношениях обеих сторон, о прерогативах верховной власти и правах аристократии. Только ни та, ни другая сторона не была приготовлена к разрешению этого вопроса ни при Иване III, ни при его внуке.

Мы видели, что боярство почти не требовало ничего такого, что не было бы допущено государями в правительственной практике, и не настаивало на многом, что тогда еще могло быть допущено в его пользу. Его литературные представители признают власть государя, какой она была тогда, со всеми ее обширными, практически выработавшимися полномочиями: они дают государю значение главы правительственного тела, но при этом желают, чтоб и бояре, как мудрые советники, были членами того же тела, a не отрезанными ногтями или мозолями. С некоторой настойчивостью Курбский говорит о необходимости для царя внимать мнению своего «синклита» и историческими примерами показывает, какими бедствиями наказывались цари за пренебрежительное к нему отношение. Но это внимание представляется у него не столько политическим правом боярства, сколько нравственной обязанностью и вспомогательным правительственным средством для государя. Иван жаловался на бояр с их «начальниками» Сильвестром и Адашевым, будто они добивались того, чтоб он, царь, только «словом был государь», a сами хотели владеть и «всю землю Русскую под ногами своими видеть». Но это было преувеличением боярских притязаний со стороны советников, подобранных царю его же любимцами, если только не было преувеличением со стороны самого Ивана, которого страх, обладавший слишком великими глазами, заставлял давать невероятные размеры своим бедам и опасностям. Правда, тот же Иван непримиримо резко, самым острием поставил против боярства идею неограниченной власти. Но эта идея явилась довольно искусственно, не вышла последовательно из логического роста привычного, от предков унаследованного политического сознания, a была, так сказать, наростом на этом сознании, натертым уже во время борьбы. Царь пользовался этой идеей, как политическим оружием против бояр, для оправдания своих жестокостей; но она осталась у него без практического употребления, ничего не изменив в основаниях государственного порядка и только увеличив существовавшие в нем противоречия. Итак у обеих сторон не было ни готовых противоположных планов государственного устройства, ни даже непримиримых стремлений, из которых могли бы выработаться такие планы. Но при сходстве политических понятий или, лучше сказать, политических привычек они еще связаны были одна с другой важными практическими интересами и очень нуждались друг в друге. Боярин был нужен и полезен государю и вне своей правительственной деятельности, как крупный землевладелец. О князьях М. Воротынском и Н. Одоевском Курбский пишет, что они и при Иване IV «велия отчины под собою имели, a колико тысящ с них не чту воинства было слуг их»; из зависти будто бы к этому воинству царь и погубил обоих. Значит, они выставляли в поле целые полки ратных людей, которых сами вербовали, вооружали и содержали, избавляя правительство от хлопот об этом. В деле обороны страны один такой князь стоил целого уезда, наполненного мелкими вотчинниками и помещиками. Общий интерес связывал обе стороны и в деле поземельного устройства крестьянского труда. Обоюдная выгода их состояла в том, чтоб этот бродячий и бескапитальный труд привязать к месту и расширить его производство. Есть признаки, указывающие на то, что крупным землевладельцам это удавалось тогда лучше, чем мелким и даже чем обществам черных государственных крестьян. Различие интересов крупной земельной собственности и государства в этом отношении чувствовалось еще слабо в XVI в. Наконец, боярство и правительство в XVI в. вместе боролись с успехами монастырского землевладения и его последствиями, вредными для обоих.

Значить, без особого жгучего повода не от чего было возгореться пожару лютости в земле Русской, воскуриться гонению великому, на что жалуется кн. Курбский. Таким жгучим поводом послужило при царе Иване повторившееся столкновение по вопросу о престолонаследии. Вызванный этим случаем спор продолжался и после: династическая распря перенесена была в область высшей политики. Но здесь обе стороны встретили новое затруднение, которое и было главным источником их обоюдных недоразумений и двусмысленных отношений. Династические столкновения дали усиленно почувствовать обеим сторонам противоречие, которое крылось в самом строе государства. Это противоречие состояло в том, что московский государь, которого ход истории вел к демократическому, всеуравнивающему полновластию, должен был действовать посредством очень аристократической администрации, к личному составу которой он не питал доверия. Московское государство в XVI в. представляло монархию с государем во главе, власть которого ничем формально не была ограничена кроме практической необходимости делиться ею с знатными недоброхотами. Правительственный обычай и общие интересы заставляли обе стороны действовать вместе, делали их необходимыми друг для друга, и эта необходимость только обостряла разлад, усиливала столкновение. Обе стороны увидели себя в чрезвычайно неловком положении и не знали, как из него выйти. Ни боярство не умело устроиться и устроить государственный порядок без государевой власти, какой она была тогда, ни государь не знал, как управиться без боярского содействия с своим царством в его новых пределах: ни та, ни другая сторона не знала, как ужиться одной с другой и как обойтись друг без друга. Обе стороны испытывали неприятное, но нередкое состояние людей, не умеющих справится с последствиями своего собственного дела. Тогда каждая принялась винить другую в том, что было создано дружными, но не-предусмотрительными усилиями обеих. Наконец царь, решив, что материальная сила в его руках, a нравственной бояться нечего, потому что ее нет ни в ком, даже в нем самом, попытался разделиться с противной стороной, жить рядом, но не вместе, однако так, чтобы став недоступным для соседа, его держать в своей безграничной и безотчетной власти. Попыткой устроить такое неравноправное политическое сожительство и было разделение государства на земщину и опричнину. Попытка стоила царю династии, a государству смуты.

Задуманная сгоряча, в тревожном настроении, опричнина не изменяла основ государственного порядка и не устраняла противоречия, в нем коренившегося. Но она заставила обе стороны вникнуть в это больно почувствованное имя противоречие и сообщила более смелое движение их мыслям. Доселе их взгляды не простирались далеко за пределы существующего порядка. Коренного изменения последнего, нового государственного строя не предполагала ни та, ни другая сторона: обе стоят на исторической действительности, держатся за существующие факты, не углубляясь в их внутреннее противоречие друг другу. Теперь этот консерватизм политической мысли поколебался. В своей духовной царь ставит опричнину, как «образец» своим детям, впрочем предоставляя им сохранить или отменить этот пробный опыт. Но у него в опричные годы все настойчивее сказывается мысль, что действующий социальный состав государственного управления неудобен для государя и должен быть заменен другими правительственными орудиями, более соответствующими политической натуре московского монарха, как он стал сознавать себя. Но как это сделать? Царь будто бы склонялся к простому механическому способу. Близкие к нему иноземцы рассказывали, что он признавался им в намерении изменить вое управление страной и даже истребить вельмож. Но это были патетические мечты возбужденного человека, у которого воображение и язык были развязнее воли и рассудка. Легко было истребить всех бояр: они были наперечет. Мудренее было сделать это с боярством: как было обвести раздельной полицейской чертой наличный состав и даже образ мыслей целого класса, разнообразными бытовыми нитями переплетавшегося со слоями, под ним лежавшими? Оставалось вырывать отдельные лица, попадавшиеся под руку, не трогая государственного и общественного положения всего класса. Самоуверенно ответив на вопрос Курбского об избитых воеводах, что у него множество воевод «и без вас изменников», царь назначал воевод в свои опричные полки все из того же изменничего родословного класса. И в противной стороне борьба вызвала некоторые новые ощущения; но они облеклись в политические формы, в определенные планы государственного устройства уже в поколении, следовавшем за сверстниками Грозного. Так обе стороны до самого исполнения боярского пророчества, до пресечения династии, не нашли выхода из неловкого положения, в каком себя почувствовали, хотя на одной стороне стоял «муж чудного рассуждения, муж толико славен и толико многорассуден», как отзывались современники о царе Иване, да и у противников его не было недостатка ни в напряжении мысли, ни в талантах.



[1] Образование и состав опричной территории обстоятельно изложены в исследовании г. Платонова Очерки по истории Смуты в Моск. государстве XVI—XVII вв., стр. 141 и сл.

[2] Русск. Ист. Библ. III, 255 и сл.

[3] Один из близких к царю опричников В. Грязной в письме к нему из крымского плена хвалился, что он и там не забывает своего опричного дела—губить царских изменников: «в Крыме что было твоих собак изменников, и Божиим милосердием я всех перекусал, все тайно пали от руки моей». Карамзин, IX, 212, прим. 406.

[4] Карамзин, IX, примеч. 138, 370 и 412. Новгородок. Летописи, изд. Археогр. Комм., 101 и 105. Др. Р. Вивл. ч. XX. Г. Платонов в указ. соч. стр. 154 и 156.

[5] Акты Арх. Э. I, стр. 349. Карамзин, прим. 137. Флетчер,

[6] Шеститысячный опричный отряд при нескудных, вероятно, земельных дачах в опричнине—это по меньшей мере 20—25 тыс. походных коней, не считая опричных стрельцов и казаков. Прежний государев полк по разрядным книгам ходит в походы рядом с опричниной.

[7] См. например А. И. I, стр. 270 и 341, и Карамзина IX, прим. 416. В царском архиве хранились «списки государеву сиденью о всяком земском указе», т. е. протоколы думских заседаний государя с боярами за январь 1568 года. Акты Арх. Эксп. I, стр. 349. Соловев, IX, 54 по 2-му изд.

[8] Сборн. Муханова, № 1.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100