www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
История государства и права
Ключевский В. Боярская Дума Древней Руси. По издания 1902 г. // Allpravo.Ru - 2004.
<< Назад    Содержание   
ПРИЛОЖЕНИЯ

I.

Слову боярин или болярин в виду этих двух форм дают двоякое производство: Карамзин от сущ. бой, Венелин от прил. боль, болий (первоначальный суффикс бо-яр или бо-ярь, как писарь, лекарь, потом от боярбоярин, как от властельвластелин, от господьгосподин). Затрудняясь отдать преимущество тому или другому из этих производств, Срезневский признает возможным допустить, что оба корня, бои и боль, одинаково участвовали в образовании слова. В древних южнославянских памятниках чаще, если не исключительно, встречается форма с буквой л: болеры, болере, боляре, боларе, в памятниках русских безразлично обе формы, и бояре, и боляре; по Миклошичу первая форма в них встречается всего чаще, a г. Ягич даже признает первую форму собственно русской, a вторую южнославянской. Феофан называет болгарских вельмож еще boladeV, a Константин Багрянородный — boliadeV;. Этимологическое отношение обеих этих форм слова к болярам, кажется, остается необъясненным, как не объяснена и этимологическая связь с тем и другим термином олова был, являющегося в южнославянских памятниках синонимом болярина. Это слово было знакомо и русским книжным людям XII века: Слово о полку Игореве упоминает о «черниговских былях». Лексическое значение слова боярин в древних славянских памятниках, переведенных с греческого, выступает явственнее этимологического; болярин arcwn, arcwn prostV, sugclhticoV, бояре megistaneV, dunastai, бояре в смысле собрания, совета — suglhtoV, oi tou basilewV, царские советники, болярьство arcai и т. п. Уже Олегов договор с Греками говорит о «великих боярах» киевского князя; но трудно сказать, византийские ли редакторы взяли это слово из русского языка, или Русские узнали его путем сношений с южными Славянами. Г. Ягич ставит вопрос о восточном происхождении болгарских боляд и признает возможным появление слова боляре в русском языке до принятия христианства и не из Болгарии. Чт. в Общ. Ист. и Др. Р. г. III, № 1. И. Срезневского, Мысли об ист. русск. яз. 131 — 134. Miklosich, Lexicon под словом болярин. Г. Ягича, Archiv für slavische Philologie, B. XIII, zweites Heft, 298. Г. Истрина, Откровение Мефодия Патарского, тексты, стр. 91 и 93 сл. с стр. 22 и 27.—Боярская, дума—термин ученый, не документальный: его не встречаем в древнерусских памятниках, хотя употреблялось близкое к нему выражение «дума бояр». У Котошихина выражение «боярский совет» значит не учреждение, которое он называет «думой», a самое совещание с боярами.

II.

Для прекращения усилившегося разбойничества епископы посоветовали Владимиру «казнить» разбойников, отменив виры за разбой. Значит, при Владимире до этого постановления действовало другое уголовное право, не похожее на Русскую Правду, по которой разбойник наказывался «потоком и разграблением» с женою и с детьми. Это во-первых. Во-вторых, словом «казнить» на языке древнерусского права XI и XII в. не означалась исключительно смертная казнь: из одного места летописи (Ипат. 226) видно даже, что под «казнью» не разумелась именно смертная казнь. Известная статья Русской Правды о холопях-татях показывает, что и денежный штраф в пользу князя назывался казнью. Но казнь была правительственным наказанием, возмездием от правительства и в пользу правительства, a не в пользу частных лиц, если это была денежная пеня. Вира по Русской Правде была денежной пеней в пользу князя или казны, т. е. была казнью. Если Владимир заменил виру за разбой казнью, то надобно заключить отсюда, что при нем вира не была штрафом в пользу князя. Ha другом заседании думы епископы по случаю борьбы с Печенегами сказали князю: «оже вира, то на оружьи и на коних буди». Князь согласился. Летопись не указывает прямой связи этого постановления с предшествующим. Вира взималась не за один разбой. До отмены права мести ею наказывалось убийство человека, за которого некому было метить, как и убийство, виновник которого оставался неизвестен. Надобно думать, что в последнем случае уже до Ярослава штраф платило общество, в котором совершилось преступление и которое не могло или не хотело обнаружить преступника. Но этим сам собою предполагался и обратный случай, о котором не говорит Русская Правда: за убийство человека, у которого не было кровных мстителей, требовало вознаграждения общество, к которому он принадлежал или в котором совершилось убийство; если убийца был известен. Такой случай рассказан в скандинавской саге об Олафе, в которой несомненно уцелели иногда в искаженном виде действительные черты Владимирова времени. Олаф в Гольмгарде (Новгороде) убил Клеркона. Весь народ сбежался, требуя смерти убийцы. Княгиня приняла Олафа под свое покровительство и готова была защищать его от народа своими слугами. Князь примирил обе стороны, присудил за убийство виру, a княгиня заплатила ее (Русск. Ист. Сб. Общ. Ист. и Др. Р. IV, 41—43). Из этого же рассказа саги видно, что при Владимире вира за убийство шла не в пользу князя: князь присудил пеню с Олафа новгородскому обществу; странно было бы предположить, что по приговору мужа княгиня ему же заплатила деньги за Олафа.

Итак оба постановления говорят о различных предметах, и второе не отмена первого, a новый закон. Но между обоими законами была тесная внутренняя связь, почему летописное предание и рассказывает об них рядом: первый заменял виру за разбой каким-то правительственным наказанием; второй обращал виру за простое убийство («в сваде» по Русской Правде) на вооружение ратных людей, т. е. и все остальные виры превращал в «казнь», в наказание правительственное, в казенное взыскание, каким они являются в Русской Правде. По уцелевшим в позднейшем своде словам летописца XIII в. виры специально шли на содержание боевой дружины князя (П. С. Лет. V, 87: «Ти (древние) князи не сбираху многа имения, ни творимых вир, ни продаж вскладаху на люди, но оже будяше правая вира, и ту возма, даяше дружине на оружие»). Оба закона изменяли действовавшее право в одном направлении, превращали в правительственное взыскание пеню за преступление, шедшую прежде в пользу частных лиц или обществ; только второй закон, изменяя уголовное право, вместе с тем вносил важную новость в систему налогов. Этот второй закон вводил то, что потом видим в Русской Правде; ею же можно объяснить и первый закон, т. е. можно думать, что вира за разбой была заменена потоком и разграблением разбойника, правительственной продажей его в рабство на сторону с конфискацией его имущества. Если так, то оба внушенные думой постановления Владимира ставят нас при начале законодательного процесса, создавшего Русскую Правду. Инициатива переработки древнего русского права идет здесь от духовенства: мы по некоторым признакам считаем и Русскую Правду кодексом,, выработанным в среде духовенства для удовлетворения потребностей порученной ему широкой юрисдикции по недуховным делам, которой подчинены были так называвшиеся «церковные люди».

Догадка, что второй закон был отменой первого, по-видимому внушалась исследователям заключительными словами летописного рассказа. Сказав, что князь согласился со вторым предложением епископов, летопись прибавляет: «и живяше Володимер по устроенью отьню и дедню». Значит, первый закон, заменивший виры за разбой казнью, был против этого «отьня и дедня устроенья». Но эти слова летописи могут иметь и совершенно обратный смысл. Владимир на вопрос епископов, почему он не казнит разбойников, сослался не на устроенье отца и деда, a на свое христианское чувство нравственной ответственности, сказав: «боюсь греха». С другой стороны, араб Ибн-Даста, писавший именно при деде Владимира, говорит о русских Славянах, что царь их, поймав разбойника, приказывает задушить его или отсылает его под надзор какого-либо правителя на отдаленных окраинах своих владений (Г. Гаркави, Сказ. мусульм. писат. о Славянах и Русских, стр. 267). Последние неясные слова намекают на какое-то наказание, состоявшее в ссылке преступника на границу страны, т. е. похожее на поток и разграбление Русской Правды. Может быть, Владимир под влиянием христианского чувства смягчил наказание за разбой, уравняв это преступление с простым убийством. Известный рассказ о разбойнике Могуте, которого простил Владимир, по-видимому поддерживает это предположение (Никон. I, 112). В таком случае смысл летописного рассказа становится ясен. Уже при деде Владимира правительство взяло в свои руки преследование разбоя, отличая его от убийства в ссоре, за которое предоставляло по-прежнему мстить или брать виру частным лицам и обществам. Кажется, уже до Русской Правды за простое убийство чаще брали виру, чем мстили смертью. Владимир и расправу за разбой предоставил частным лицам и обществам. Тогда епископы, приноровляя свои понятия о наказаниях к местным юридическим обычаям, присоветовали Владимиру казнь разбойников, похожую на ту, какая уже употреблялась при его отце и деде, как впоследствии духовенство провело в судебную практику наказание за целый ряд не вменявшихся прежде преступлений религиозно-нравственного характера, приноровляясь к господствовавшему в стране обычаю денежных штрафов. Но частные лица и общества и после того взимали виру не только за простое убийство, но и за разбой в случае, если разбойника не могли поймать или не хотели выдать: в этом случае взыскание падало на общество, в котором совершено преступление или в котором скрылся преступник. Воспользовавшись борьбой с Печенегами, епископы и старцы присоветовали князю все виры обратить в казенный доход на военные нужды. Таким образом при Владимире и штраф за простое убийство превращен был в правительственную кару, какой прежде подлежал разбой, т. е. довершено было то, что начали отец и дед этого князя. Это и разумеем мы под «отьним и дедним устроением» летописи.

III.

Духовные грамоты московских князей могут служить надежными указателями успехов этого движения. Со второй половины XIV в., особенно с куликовщины, стали прочищаться степь и Поволжье на юг от линии Оки между Рязанью и Нижним; становятся заметны русские поселения в Мещерской земле и мордовских лесах по правому берегу Волги. Во второй половине XIV в. видим усилия со стороны населения Нижегородского княжества продвинуться к Суре и за эту реку. В уцелевшем отрывке нижегородской летописи к 1371 г. отнесено одно любопытное известие об этом. Нижегородский купец Тарас Петров Новосильцев, который за услуги, оказанные князю, пожалован был им в звание боярина, счел возможным выдвинуть поселения за реку Кудьму и основал 6 сел с деревнями по р. Сундовику, на земле, купленной у ниже-городского князя, населив их выкупленными из Орды пленниками. В 1372 году был основан городецким князем Борисом город Курмыш на самой Суре. Под защитой этого города является целый округ русских поселков, выдвигавшихся еще далее на восток, Засурье, как называет его летопись. Правда, эти поселения возникали на зыбкой, опасной почве: татарские и мордовские нападения вскоре по-видимому стерли их. Погибли и Тарасовы села по Сундовику, когда, по выражению местной летописи, запустел от Татар тот уезд. Но усилия колонизации не пропадали бесследно: после погрома новые русские поселения возникали на месте разрушенных. В духовной великого князя Василия Димитриевича (около 1406 года) является Курмыш «с селами, с путьми и с пошлинами, со всем, что к нему потягло». То же происходило и на южной окраине: в начале XV века в далеком Задонье существовали уже рязанские волости, которые в 1415 г. вместе с Елецкой землей пострадали от Татар. Одновременно с движением колонизации по правому берегу средней Волги появляются русские поселки и на другой ее стороне. Другая, позднейшая духовная того же великого, князя Василия упоминает о Керженце, одной из нижегородских волостей; еще раньше в 1372 г. возвращавшиеся с Волги на Вятку разбойники-ушкуйники пограбили по Ветлуге множество сел и волостей, также по-видимому русских (Др. Р. Вивл. XVIII, 72. Никон. IV, 34, 38, 53; V, 55). С того же времени появляются признаки движения из центрального междуречья, преимущественно из ростовского края, на север, на перерез восточной колонизации из Новгорода. Писатель XV века Паисий Ярославов, рассказывая в своей летописи о возникновении и первоначальной судьбе (в XIII и XIV в.) Каменного монастыря на Кубенском озере, замечает, что тогда еще не вся заволжская земля была крещена, много было некрещеных людей. Надобно думать, что с половины XIV в. два обстоятельства помогли крещеной Руси проложить путь в этом направлении: во-первых, князья московские, став великими, укрепили свой авторитет в Новгороде, и по их договорным грамотам с последним видно, что предоставляя льготы новгородским купцам в Низовой земле, они не забывали выгод низовых промышленников, заводивших дела на новгородском Севере; во-вторых, усилившиеся опасности на западе и юге, со стороны Швеции, Ливонского ордена и Литвы, вместе с внутренними смутами партий отвлекали силы вольного го-рода в другую сторону и ослабили его движение на восток. С конца XIV века колонизация с Низа делает заметные успехи, проникает далеко на север, перевалив за водораздел Волги и северной Двины и ставя новые поселки в новгородском Заволочье. В завещаниях Димитрия Донского и его старшего сына упоминаются села московских служилых людей в Вологодской и даже Устюжской области. Летописный рассказ о попытках в. кн. Василия Димитриевича отнять у Новгорода Двинскую землю и о жестокой борьбе в Заволочье, которой они сопровождались, дает видеть, как в порубежных княжествах Белозерском и Галицком при помощи новгородских беглецов, также устюжан и вятчан, составлялись иногда под предводительством бояр этих княжеств вольные дружины, которые, нападая на Заволочье, указывали дорогу в эту сторону земледельческой колонизации. Далее, с половины XIV века возникает и постепенно усиливается в XV в. знаменательное движение иноческих колоний из Низовой земли. Любопытно, что и это движение идет к северу по направлению к новгородскому Заволочью. Среди глухих дебрей обширного пространства, по которому шла граница вологодского и костромского края, в области водораздела северной Двины и Волги, по речкам Глушице, Пелшме, Нурме и другим возникали новые монастыри, основатели которых большею частию выходили из обители преп. Сергия Радонежского или ее старших колоний., Пустынные монастыри того времени были лучшими показателями направления, в каком шло крестьянское население: по уцелевшим актам Павлова Обнорского и некоторых других монастырей того края видно, что возникшая в пустыне обитель спешила окружить себя деревнями и починками, число которых росло с каждым десятилетием. Именно около того времени, к которому относятся монастырские поселения на этих речках, последние появляются одна за другой и в духовных Димитрия Донского, его старшего сына и внука, как волости, принадлежащие князю московскому. Такими путями население низовой Руси проникало в глубь новгородского Севера. Этим объясняется одно неожиданное явление. Великий князь Иван III, перечисляя в своей духовной грамоте волости в Заволоцкой земле по Ваге и Двине, называет и «Ростовщину». Один список двинских земель 1471 года указывает в том же краю по Ваге и по Двине до реки Сии «ярославский рубеж» и ряд вотчин ростовских князей, владевших ими еще до падения Новгорода; одна из этих вотчин была в руках двинских бояр Своеземцевых. Колонизация, шедшая на север из Ростовской и Ярославской земли, была причиной того, что владения ростовских и ярославских князей так глубоко врезались клином в новгородское Заволочье. Это движение пошло сюда очень рано: известная рядная грамота предка упомянутых Своеземцевых, которую можно отнести по некоторым признакам к началу XIV века, обозначая границы земли этого двинского посадника в шенкурском краю, упоминает уже о «ростовских межах» (A. A. Э. I, № 94, II. Акты Юр. № 257, I.).

IV.

Погодин установил мнение, которое доселе, кажется, остается господствующим в нашей литературе, что в разных областях древней киевской Руси одновременно ходили гривны кун разного веса, именно киевская гривна содержала в себе серебра треть нашего фунта, новгородская полфунта, a смоленская только четверть. Это мнение основано частию на письменных памятниках, которые говорят о гривнах кун с обозначением их веса, частию на весе нескольких экземпляров старинной гривны кун, найденных в разных местах Руси. Но это мнение едва ли не следует признать простым недоразумением. Гривны разного веса принадлежали не разным областям Руси, a разным эпохам ее экономической истории. Смоленская гривна потому оказалась весом в четверть фунта, что известие о ней нашли в памятнике начала XIII в., именно в смоленском договоре 1229 г. с Ригой и Готским берегом. Но в начале XIII в. и в других областях Руси ходила гривна точно - такого же веса: такая именно гривна по договору новгородского князя Ярослава с Немцами ходила уже в самом конце XII в. (около 1199 г.) в том самом Новгороде, которому приписывают неизменную полуфунтовую гривну. Разбор различных указаний, которых здесь не излагаем, привел нас к таким заключениям. Местных постоянных гривен кун разного веса не существовало: всюду ходила одинаковая общерусская гривна. Но в XII и XIII в. эта гривна всюду постепенно становилась легковеснее. Причиной того было постепенное уменьшение прилива серебра на Русь вследствие упадка внешней торговли. Найденные гривны в полфунта или около того относятся к концу XI или началу XII в., может быть, и к более раннему времени. Но около половины XII в. ходили уже гривны немного менее 40 золотников весом, a с конца этого века вес их упал до четверти фунта и продолжал падать еще ниже в XIII в. Русская Правда в первоначальном своем виде, по некоторым, впрочем недостаточно ясным признакам, считала на полуфунтовую гривну, но окончательную редакцию получила уже при гривне в 24 золотника или около того.

V.

Пут, как отдельное ведомство обширного дворцового управления, очевидно, то же, что Владимир Мономах в своем Поучении называет «нарядом» ловчим, конюшим, сокольничим (Лаврент. 242). Управители дворцовых путей и другие дворцовые сановники за свою службу в виде награды получали во владение дворцовые села, волости и даже, может быть, города на правах наместников и волостелей. Эти административные пожалования или кормления также носили название путей. Так были дворецкие «с путем», крайчие, постельничие «с путем» и проч. Пожалование путем было честью, повышением по службе: крайчий с путем считался честию выше крайчего без пути, выше и другого должностного лица, равного по должности простому крайчему. В этих путных пожалованиях заметны признаки некоторой правильности. В XVII в. дворецкие преемственно получали в путь известные доходы с одних и тех же ярославских дворцовых слобод (см, примечание на стр. 112). Крайчим с путем обыкновенно давалась во владение дворцовая волость Гороховец (Др. Р. Вивл. XX, 182). В древнерусских памятниках слово пут является с разнообразными значениями и вне дворцовой администрации. Путем называлось все, что давало доход, чем доходили до известной прибыли, пользы; отсюда путный в мысле полезного, годного, дельного; отсюда и выражение: «в нем пути не будет». Положение человека в обществе, занятие, которым он жил, было его путем. В поздней редакции Русской Правды (по изд. Калачева IV, ст. 4) читаем, что за удар жердью или за толчок потерпевшему боярину, простолюдину или некрещеному варягу платится бесчестие «по их пути». Путь—промысел, всякое прибыльное дело или доходная статья; отсюда выражение поземельных актов: «пути и ухожаи». О разбойниках, которые ходили промышлять грабежом по Волге, о «волжанах» говорил в XIV веке: «кто в путь ходил на Волгу» (П. С. Р. Лет. IV, 94 и 97). В XII в. поход князя на Литву или в степь на поганых также назывался путем (Ипат. 454 сл.). Пайщик в компании соловаров называл своим путем принадлежавшую ему долю в промысле (Сб. грам. Тр. Серг. мон. № 530, л. 1197). В дальнейшем развитии своего значения путь—право на известный доход, угодье, землю. В таком смысле употребляют княжеские грамоты XIV в. выражение «старейший путь», означавшее право на известные земли и доходы, которое принадлежало старшему великому князю в силу его старшинства (Собр. гос. гр. и дог. I, №№ 23 и 34). В таком же смысле можно понимать выражение «даннич путь» в грамоте в. кн. Андрея Александровича на Двину: сын ватамана, идучи с моря «с потками данными», с птицами, поступившими в дань, «по данничу пути», т. е. по праву или в качестве «данника», сборщика дани, получал корм и подводы с погостов,—если только не понимать этого выражения буквально в смысле попутных даннику погостов (А. Арх. Эксп. I, Л« 1). Волость, отдавая крестьянину участок земли в пользование, писала в грамоте: «да в том ему и путь дали»; писать грамоту, коей утверждалось это право пользования, значило «путь писать» (А. Юр. № 175). В литовско-русских актах пут является с более тесным значением административного округа, волости или повета; путники—начальники таких округов из местных обывателей либо даже все их обыватели (Г. Любавского, Области. деление и местн. управл. Лит.-Русск. гос. 270, 434 и 255).

V.

Мы коснемся лишь некоторых из тех недоумений, какие возбуждаются обоими списками и разъяснения которых надобно ждать от более подробного изучения этих документов.

Легко заметить, что первый «список» не есть точная копия с подлинного акта, a его переделка или парафраза. Начав говорить от имени давшего грамоту кн. Димитрия, список потом выражается о нем в третьем лице, переходя в простое повествование о том, за что Новосильцев из купцов был пожалован в бояре и как составлена была эта «местная» грамота. По летописям не известно большинство лиц, упоминаемых в списке, Из советников нижегородского князя, которых рассаживает грамота, на первом месте встречаем тысяцкого Димитрия Алибуртовича, князя волынского. Этот тысяцкий своим титулом, очевидно, и заинтересовал Арт. Петр. Волынского, благодаря чему документ и попал в следственное дело о знаменитом кабинет-министре имп. Анны. Этот Алибуртович—безвестный, не упоминаемый даже в старинных ваших родословных сын седьмого Гедиминовича Любарта, которого князь Волыни за неимением собственных сыновей взял «к дочце своей на свое место на княжение» (Родосл. в X кн. Времен. Общ. Истории и Др. Р. стр. 84). В грамоте имп. Иоанна Кантакузина он назван Димитрием Любартом, князем владимирским (Истор. Библ. VI, приложения, № 6). Старший сын этого Любарта княжил после отца на Волыни, a младший тревожными судьбами того времени занесен был на берега Волги и служил нижегородским тысяцким. Из других советников нижегородского князя только о Т. Новосильцеве говорит местная летопись под 1371 г. (Др. Росс. Вивл. XVIII, 72. Нижегор. летописец, изд. А. Гациским, стр. 15). Об остальных 7 боярах нет ясных указаний ни в летописях, ни в родословных. Любопытная черта нижегородского боярского совета, описываемого в грамоте,—численное преобладание князей. Летопись, рассказав, как московский великий князь Димитрий в самом начале своего княжения взял волю над князем ростовским, a галицкого и стародубского согнал с их княжений, прибавляет, что тогда «вси князи» отъехали в Нижний, «скорбяще о княжениях своих» (Ник. IV, 5). Сличая княжеские имена в грамоте с родословной стародубских князей, можно догадываться, что некоторые из них сидели в совете нижегородского великого князя. В таком случае любопытное по составу общество представлял этот совет, в котором заседали князья-изгнанники из соседних уделов, бедный Гедиминович, пришедший с берегов Стыря или Западного Буга, и два бывшие нижегородские купца.

Другой список еще загадочнее. Он имеет вид не парафразы или извлечения, a копии с подлинной грамоты более ранней, чем та, которая служила подлинником для первого списка. В конце копии помечено, что подлинная грамота находится в нижегородском Печерском монастыре. Грамота писана в 6876 (1368) году. Начинаясь как будто указом от лица великого князя Димитрия, она потом получает вид протокола великокняжеского постановления, состоявшегося «по челобитью» бояр и князей, «по печалованию» архимандрита нижегородского Печерского монастыря и по благословению местного епископа. В списке замечено, что князь великий велел боярам и дьякам руки приложить к грамоте и что назади ее 7 рук приложено; но в описке значится только 5 рук: печерского архимандрита, «казенного боярина» и трех дьяков, из которых двое названы «указными». В числе нижегородских бояр по этому списку еще нет ни кн. Д. Волынского, ни Д. И. Лобанова. Но в этой грамоте, которой, как и первой, в. князь «пожаловал своих бояр и князей», не 8, как в первой, a 60 имен. Невероятно, чтобы все это были думные люди нижегородского великого князя XIV века: такой многолюдной боярской думы не было даже в боярской Москве XV и XVI в. Впрочем в самом акте есть указание на то, что в нем перечисляются не одни бояре. Отчества первых 15 лиц прописаны с вичем; остальные, в том числе три дьяка, поименованы просто, как рядовые служилые люди (Иван Григорьев сын Медведев), один даже уменьшительным именем и без отчества (Афоня Брылов). Очевидно, грамота указывает места не одним боярам, но всему двору нижегородского князя и не в думе, a за торжественным княжеским столом. Можно думать, что в списке Соловьева перечислены только первые 8 бояр; остальные не интересовали Арт. П. Волынского и опущены. Но и в грамоте 1368 г. печерским архимандритом назван Иона, a мы ожидали бы Дионисия, основателя и первого архимандрита этой обители, в 1374 г. ставшего епископом суздальским и нижегородским. Обе грамоты даны «по благословению владычню Серапиона нижегородского и городецкого и курмышского и сарокого». В других источниках не встречаем ни имени такого епископа, ни такого названия его епархии. Этот и другие вопросы, вызываемые обеими грамотами, могут быть разрешены только специальным исследованием по темной истории суздальско-нижегородской иерархии XIV в. Если бы можно было доказать, что епископ Серапион был ближайшим предместником Дионисия по суздальско-нижегородской кафедре, то грамоту по списку Соловьева следовало бы отнести к 1368—1374 годам, даже точнее к 1372 — 1374 гг., так как в титулах и в. кн. Димитрия Константиновича, и епископа Серапіона уже значится г. Курмыш, построенный в 1372 г.

VI.

Сохранился документ, точно указывающий, когда дипломатические дела, входившие в ведомство казначея, были выделены и поручены особому делопроизводителю, что и послужило основанием особого Посольского приказа (Краткая выписка о бывших между Польшей и Россией переписках, войнах и перемириях с 1462 по 1565 г. в Моск. Арх. мин. ин. дел, Польские дела 1462: за сообщение этой выписки приношу искреннюю благодарность С. А. Белокурову). В этом документе XVI в. значится: «в 57 (1549) г. приказано посольское дело Ивану Висковатого, a был еще в подьячих». И. Висковатый до того времени участвовал иногда в дипломатических делах, в 1542 г. писал перемирную грамоту с Полыней; теперь он принимает постоянное участие в сношениях с иноземными послами, которые ему передают свои грамоты. После него в 1564 г. сношения с послами ведет дьяк А. Васильев в «избе», называвшейся «дьячьей« или «посолной» и находившейся где-то в Кремле, пока в 1565 г. не была построена особая Посольская палата. Г. Лихачева, Дипломатика, стр. 100.

VI.

Говоря о боярах от концов, мы не касаемся их судебного значения. По новгородской Судной грамоте 1471 г. при судебном докладе «во владычне комнате» присутствовали 10 докладчиков, именно по одному боярину и по одному житьему от конца (А. А. Эксп. I, 71). Это были постоянные судебные заседатели, собиравшиеся три раза в неделю. Хотя нет прямых указаний на их отношение к суду княжеского наместника с посадником, имевшему место также «во владычне дворе», однако суд докладчиков можно назвать судебной коллегией при новгородском правительственном совете, собиравшемся «у владыки в полате». Но, во-первых, ни откуда не видно, чтобы эти судные бояре и житьи люди от концов принимали постоянное участие в политических делах боярского совета. Во-вторых, суд этих докладчиков по-видимому возник уже в последнее время новгородской вольности, a не был старинным учреждением. В конце XIV в. встречаем судных бояр и житьих людей, но представителями не концов, a тяжущихся сторон. В 1384 г. новгородцы постановили на вече не ездить на суд к митрополиту в Москву, но судить новгородскому владыке по Номоканону, посаднику и тысяцкому судить свои суды по крестному целованию, a истцу и ответчику «на суд поимати по два боярина и по два житья с стороне» (П. С. Р. Лет. IV, 91).

Немецкое донесение 1331 г. из Новгорода рижскому городскому совету вскрывает некоторые любопытные черты отношений разных новгородских властей. Немцы подрались ночью с Русскими и одного положили на месте. На другой день новгородцы «созвонили вече» (ludden de ruscen eyn dinc) и сошлись на Ярославов двор (uppe des konighes houe) вооруженные и с распущенными знаменами, принесли и убитого. С веча послали к Немцам биричей с требованием немедленной выдачи виновных, грозя в противном случае перебить всех. Не добившись требуемого, толпа с веча бросилась на немецкий двор и принялась разбивать и грабить, пока княжеский судья (des konighes rechter) не прогнал ее оттуда. Тогда вече послало трех других биричей с тем же требованием. Немцы нашли одного из своих, у которого оказался меч в крови, и предложили его; но Русские потребовали 50 голов (houede). Так прошел день; новгородцы поставили караул стеречь Немцев на их дворе. Ночью послы от немцев явились к тысяцкому и удовлетворили истца (den Sacwolden), вероятно ближайшего родственника убитого, предложив ему за голову 80 рублей (stucken sylvers: «старый» новгородский рубль XIV в. содержал в себе 80 золотн. серебра. Г. Прозоровокого, Монета и вес, 503). Сверх того дано было посаднику 40 р. и наместнику князя 5 p., a тысяцкий отказался от денег. На другой день опять собралось вече и потребовало от Немцев через прежних трех биричей либо выдачи 60 человек, либо уплаты 2500 р., именно 1000 Новгороду, 1000 князю и 500 истцу. Немцы объявили, что с истцом они уже помирились, и пообещали биричам по фиолетовому платью и по бочонку вина. Вече рассердилось, узнав о примирении истца: как он смел помириться без новгородского слова! Посланцы веча еще раз явились к Немцам и потребовали с них 2000 р. «за обиду» (vor ere smaheyt). Немцы предложили 40 р., и биричи в гневе воротились на вече. Вечером пришел к Немцам новый посланец, объявивший, что его послали «300 золотых поясов» (guldene gordele). Сущность его заявления состояла в том, что Новгороду Великому денег не нужно, что у него и своего довольно, но что он требует 50 голов, a они, Немцы, не выдают ни голов, ни денег: сами посудите, есть ли тут правда. Немцы должны выйти с имуществом из церкви, где они скрылись, оставив там виноватых, с которыми Новгород поступит по закону. Мы вам выдавали виновного, отвечали Немцы, но вы его не приняли, a требуете 50 голов: Бог свидетель, что вы требуете невинных людей. Посланец в жестких выражениях повторял, что ему было наказано говорить. Немцы объявили, что они готовы заплатить 100 р., что больше не могут, и просили посланного сказать это 300 золотым поясам и похлопотать о том, за что ему будет дано фиолетовое платье. Ночью чрез одного из тех же трех вечевых биричей посадник заявил Немцам, что если они дадут ему 20 р. и два пурпуровых платья, он возьмет все дело на себя и уладит его, причем бирич потребовал и себе с товарищами 10 р. и пурпуроваго платья, да по фиолетовому платью еще двум важным господам, почему-то вмешавшимся в дело. Поутру три бирича с этими двумя господами пришли и объявили Немцам, что Новгород прощает их и принимает 100 р. Тут один из пришедших, представлявший интересы князя, заявил, что и князь должен получить столько же. Но один из биричей возразил: что обещано княжему наместнику, то следует ему заплатить; новгородцы получат 100 руб., a с князем они сами сочтутся, как следует. Что касается до насилия, учиненного толпой с веча над Немцами, то об этом они и речи не заводили бы, a скорее поцеловали бы крест на том, что не будут мстить за это. Тут посадник ввел в дело новое обстоятельство. Года за два перед тем в Дерпте убили новгородского посла Ивана Сыпа, важного человека, женатого на сестре посадника. Последний теперь заявил, что его племянники должны выступить истцами по делу, что они хотят мстить за отца, и потребовал 50 р. выкупа. Немцы возразили, что им нет дела до Дерпта, что они «заморские гости» (gheste van over sey: ссору начали Немцы готского двора с острова Готланда). Посадник понизили требование до 40, потом до 30 и даже до 20 р. Немцы уже согласились было на уплату. Но пришли «новгородские господа» (heren van Nogarden) и отменили эту сделку, объявив, что заморские Немцы не отвечают за дерптских, a боярина своего Ивана они не отдадут и за тысячу рублей. Немцам предложено было поцеловать крест на мировой записи, в которой они, признавая себя виновными в случившемся и прося снисхождения к поступку, совершенному в пьяном состоянии, обязывались заплатить Новгороду 100 р. да сверх того дать обещанное наместнику, посаднику, тысяцкому и биричам. Немцы объявили, что им обидно целовать крест на такой записи, и представили тысяцкому свою, в которой вся вина сваливалась на новгородцев. Выслушав запись, тысяцкий с бранью объявил посланным, что она не годится. «Так стояло дело, пока тысяцкий докладывал немецкую запись посадникам и господам Новгорода; они послали к Немцам тех же биричей, которых посылали и прежде, и сказали то же, что говорил тысяцкий» (bit de hertoghe witliсh dede den borchgreuen unn den heren van Nogarden der duschen bref. des sanden se deseluen boden to den duschen, de se en och er ghesant hadden etc.). Немцы были приневолены (bi dwanghe) поцеловать крест на новгородской грамоте, по которой они должны были уплатить Новгороду 100 р. пени. Сверх того это дело стоило им 20 р., которые они посулили некоторым новгородским «господам» и биричам или позовникам при совете господ (den Roperen bi der heren rade). Русско-Лив. Акты, стр. 56—61. Донесение переведено А. Чумиковым по местам не вполне точно. Чтен. в Общ. Ист. и Др. Р. 1893 г. I, смесь.

Для нас особенно важны следующие черты новгородского управления, обозначающиеся в изложенном донесении. Во-первых, посланцы веча являются вместе и биричами при совете господ. В донесении поименовано пять таких посланцев; из них трое, как очевидно по ходу рассказа, были биричи при совете господ; отношение двоих остальных к этому совету не ясно. Двое из этих пяти посланцев были вместе старостами, какими, неизвестно, вероятно улицкими или даже сотскими, как в Пскове в должности сотского встречаем «старого придверника» при господе, если только «старый» не значит здесь «бывший». Во-вторых, Немцы в переговорах своих обращаются к «герцогу», как они называют тысяцкого в отличие от «бургграфа», посадника. Тысяцкий был председателем высшего новгородского суда по торговым делам. В известной грамоте кн. Всеволода церкви св. Иоанна на Опоках читаем, что для управления всеми делами торговыми и «гостинными», для «суда торгового» князь «поставил три старосты, от житьих людей и от черных тысяцкого, a от купцов два старосты». Значит, этот суд состоял из тысяцкого, представителя житьих и черных людей, и двух старост, представителей купцов, т. е. из трех членов, a не из шести, как считают иногда (например, Беляев в Лекциях по ист. русск. зак., стр. 139, и другие), неправильно читая это место грамоты, думая, что в состав суда были назначены три старосты от житьих людей, затем тысяцкий от черных и наконец два старосты от купцов. По одному договору Новгорода с Немцами дела между немецкими гостями и туземцами разбирались только in curia sancti Johannis coram duce et oldermanno nogardiensibus и нигде более (Bunge, Urkund. I, 522). Почему здесь при тысяцком упомянут один староста, неизвестно. Из рассматриваемого донесения видно, что в важных случаях тысяцкий докладывал такие дела совету господ. В-третьих, над отдельными сановниками высшего новгородского управления явственно возвышается совет господ. Тысяцкий докладывает «господам» предложенную ему Немцами мировую запись; «господа» отменяют сделку посадника с Немцами. Наконец, этот совет господ заметно отличается и от 300 «золотых поясов». Донесение ясно различает эти названия. «Господа» приходили на двор к Немцам для переговоров: едва ли это могла быть толпа в 300 человек. Посланцем от золотых поясов приходит к Немцам некто Борис, которого нет в числе не раз упоминаемых в донесении биричей совета господ. Притом золотые пояса являются в тесной связи с вечем: они поддерживают его требование о выдаче виновных, тогда как посадник и господа склоняют дело к уплате 100 р. Новгороду. Золотые пояса выступают после веча второго дня и не появляются в следующие дни, когда незаметно веча. Поэтому мы думаем, что эти «золотые пояса» были не члены совета господ, a вся совокупность новгородских властей, присутствовавших на вече, вся наличная правительственная знать города, старосты улиц, слобод, десятков, разных мелких городских союзов, наконец бояре, не сидевшие в совете господ, но пользовавшиеся влиянием в местных кругах города и в иных случаях являвшиеся представителями от концов. Они назывались так по особенности в одежде, отличавшей их от простых граждан. Большая часть этих низших городских должностей по-видимому также была в руках боярской и житьей знати. В последнее десятилетие свободы Новгорода там пользовался большим влиянием некто Памфил, сторонник аристократической партии «великих бояр», враждовавшей с людьми «житьими и молодшими». В житии Соловецких чудотворцев этот Памфил называется знатным новгородским боярином, a в 1476 г. он занимал невысокий пост старосты Федоровской улицы. Сын его, принадлежавший по своему званию к детям боярским, но смотря на то является «купецким» старостой (П: С. Р. Л. VI, 203 и 220). Как вожди частей вооруженного города люди этой знати в Новгороде, очевидно, были то же, что «лучшие мужи», являющиеся посредниками между вечем и князем в Киеве XII в. На вече к ним, разумеется, примыкали и высшие сановники, члены совета господ, и все они составляли класс руководителей веча. Правильным приговором веча, «новгородским словом» признавалось то, что постановлено на собрании города с согласия и под руководством этих властей. Вот почему грабеж немецкого двора толпой, прибежавшей с веча без этих вождей, «господа» в своей мировой записи 1331 г. признавали поступком «неразумной черни», сделанным без новгородского слова (sunder der Nogarder wort). Триста—круглое число, приблизительно определявшее количество всех местных и общих городских властей или показывающее, сколько считалось в городе знатных домов, старшие члены которых были этими властями. Любопытно, что и псковской летописец, рассказывая о захвате в. кн. Василием «всех лучших людей» Пскова в 1510 г., приводит ту же круглую цифру 300 чел. с их семьями (П. С. Лет. IV, 287).

VII.

У Страленберга и Фоккеродта, двух иностранцев, живших в России при Петре Великом, находим изложение условий, на которых вступил на престол царь Михаил. По словам первого, новый царь письменно обязался блюсти и охранять православную веру, забыть прежние фамильные счеты и недружбы, по собственному усмотрению не издавать новых законов и не изменять старых, также не объявлять войны и не заключать мира, важные судные дела вершить по закону установленным порядком, наконец вотчины свои либо отдать родственникам, либо присоединить к коронным землям (Historie der Reisen in Russland etc. 1730, S. 209. Другое заглавие: Beschreibung des Nord-und Östlichen Theils von Europa und Asia). Ни o думе бояр, ни о земском соборе нет и помину в условиях у Страленберга. Известие Фоккеродта несколько обстоятельнее. Оно помещено в записке о состоянии России при Петре Великом, составленной в 1737 г., следовательно может быть названо современным приведенному известию Татищева в его записке, вызванной событиями 1730 г. (Перевод записки Фоккеродта в Чт. Общ. Ист. и Др. Р. 1874, кн. 2). Фоккеродт хорошо знал положение современной ему России, где он жил в последние годы царствования Петра I. Он имел сведения и о московских делах XVII в., но отдельные события передает в своем труде не всегда ясно и точно. Он пишет (стр. 21), что при избрании царя по окончании Смуты московская знать составила между собою род сената, который назвала собором и в котором не только бояре, но и все другие, находившиеся на высшей государственной службе, имели место и голос. По единодушному решению этого собора избранный царь должен был присягой принять на себя следующие обязательства: предоставить полный ход правосудию по старинным земским законам, никого не судить собственною властью, без согласия собора не вводить ни новых законов, ни новых налогов и ничего не решать в делах войны и мира. Царь Михаил не колеблясь принял и подписал эти условия и некоторое время действовал согласно с ними. Но отец царя, воротившись из польского плена и став патриархом, искусно воспользовался значением своего сана в народе, неудовольствием низшего дворянства на властолюбивых бояр и их собственными раздорами, один завладел опекою над сыном и самовластно распоряжался всеми делами, оставив собору лишь честь одобрять его распоряжения. Стрельцы служили опорой этому самовластию, и это войско дало возможность Михаилу даже по смерти отца продолжать правление с такою же властью, какую имел отец. По этому известию одно и то же учреждение издает новые законы и вводит новые налоги, тогда как договором 1610 г. первое дело присвоено земскому собору, a второе боярской думе. Но какое это учреждение? Фоккеродтов сенат, названный собором, в котором кроме думных людей, бояр, имели место не представители всех чинов, a какие-то «все другие, находившиеся на высшей государственной службе», не похож ни на земский собор, ни на думу. Очевидно, Фоккеродт смешал собор с думой в одно учреждение, a в границах компетенции обоих этих учреждений и состоит весь вопрос об устройстве высшего управления при Михаиле. Но мы видели, что и в правительственной практике Михаилова времени эти границы обозначались не вполне согласно с договором 1610 г. Что касается патриарха Филарета, то он имел большое личное влияние на управление, но не изменил его оснований, не произвел переворота, как расположен был думать Фоккердот. От него много доставалось неприятным ему людям; но учреждения действовали по прежнему. Так смотрит на него и один близкий к тому времени памятник, хронограф архиеп. Пахомия, который, характеризуя этого патриарха, говорит, что он был «нравом опальчив и мнителен, a владителен таков, был, яко и самому царю боятися его, болярже и всякого чина царского синклита зело томляше заточенми необратными и инеми наказанми» (А. Попова, Изборник, 316). Известие Фоккеродта о самовластии Михаила по смерти Филарета опровергается свидетельством Котошихина, который, разумеется, знал дело лучше Фоккеродта.

<< Назад    Содержание   




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100