www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Трудовое право
Теория промышленного права (перевод с французского). Санкт-Петербург, 1873.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
ГЛАВА I. О Праве вмешательства государства в область труда вообще.

Изучение права, основанное только на положительном законодательстве и на решении затруднений, встречающихся при толковании и применении закона, затруднений, зависящих главным образом от двусмысленности его редакции, неполно, неудовлетворительно. Без сомнения, знание положительного права существенно необходимо для юриста. Даже, строго говоря, оно достаточно для лиц, изучающих право исключительно с практическою целью, которые видят в юриспруденции только диалектику, изощряющуюся на условных тезисах, и обращаются к сочинениям юристов лишь за тем, чтобы извлечь из них готовые аргументы для защиты своих тяжб в суде. Это изучение положительного права может составлять последнее слово науки также и для тех, которые, следуя примеру Бэнтама, рассматривают право как изобретение чисто человеческое, как произведение свободной воли одного или нескольких лиц, называемых законодателями. Ибо, по этой системе, коль скоро смысл положительного закона однажды точно определен и разрешены затруднения, представлявшиеся при толковании и применении закона, то больше ничего и не остается знать.

Но если мы отрешимся от той идеи, что от воли законодателя, т. е. от воли человека, зависит определение справедливого и несправедливого и, напротив того, допустим, что понятие о справедливости и несправедливости выше положительного закона, что это понятие имеет своим источником законы непреложные, вечные, независимые от законов письменных, также как геометрические истины от линий, которые, служат для их доказательства, то мы невольно придем к заключению, что знание права еще не заключается в знании буквы положительного закона, но что для этого необходимо возвыситься до принципов вечной и неизменной справедливости, которые и выражаются более или менее верно в законе положительном. Поэтому, прежде чем приступить к изучению законодательства, определяющего порядок юридических отношений, в известном месте и времени, представляется крайнею необходимостью изложить философскую теорию этих отношений, определить, какие права и обязанности вытекают на основании правил этого закона, общего для всех времен и мест, правил, присущих природе человеческой, известных под названием естественного закона.

Мы уже упоминали, что во всяком законе проявляется нечто более простого произвольного произведения человеческой воли. Как бы ни было несовершенно положительное право, мы все-таки находим в нем попытку более или менее счастливую выразить правила вечной идеи правды и справедливости. Вот почему изучению всякого положительного промышленного законодательства необходимо предпослать исследование общих принципов, входящих в состав этого права, словом, изложить теорию промышленного права.

Теория промышленного права, по существу своему, есть теория труда, ибо промышленность, в обыкновенном смысле этого слова, есть одна из отраслей человеческого труда. Поэтому, прежде вывода теоретических истин, мы должны разрешить вопрос, какие права и обязанности имеет человек по отношению к труду, затем определить существо этих прав и обязанностей и наконец установить, в какой мере они могут и должны быть признаваемы государством? Разрешив эти вопросы в общих чертах, нам легко уже будет применять их специально к категории труда, известного под именем промышленности и формулировать таким образом юридическую теорию промышленного права.

Исходной точкой настоящего исследования служит та очевидная истина, что человек, имея право на свое существование, имеет также и право на труд. В самом деле, жизнь человека состоит в деятельности, обнаруживающейся на внешней природе. Он подчиняет себе природу, изменяет се, извлекает из нее всевозможные выгоды для удовлетворения разнообразнейших потребностей. Эта деятельность называется трудом, в самом, обширном смысле этого слова.

Без труда невозможно себе представить человечества. Для того напр. чтобы земля произвела жатву, руда превратилась в железо, железо в орудие или машину, а машина приготовила ткан—необходим труд. Если представить себе, хотя на время, что деятельность труда прекратилась на всей земле, то какое следствие имело бы бездействие? Ничтожество человечества. Поэтому, если жизнь есть удел человека, то труд составляет его право в отношении к другим и обязанность относительно самого себя. Справедливо сказал Тюрго, что «Творец, дав человеку самые разнообразные потребности, поставил его в такое положение, что он не может обойтись без труда, и обратил таким образом право труда в собственность человека. Эта собственность есть самая лучшая и дорогая, самая священная и самая необходимая из всех родов собственности[1]».

Из этой истины вытекает непосредственно следующее заключение: если труд составляет для человека и право и обязанность, то он должен быть свободен, так как свобода и право суть понятия однородные, тожественные.

В чем же заключается сущность этого права, где его границы? Может ли оно быть подчинено каким-нибудь правилам?

Если мы представим себе человека вне общества, то право труда представляется для него неограниченным. Человек, рассматриваемый с этой точки зрения, отвечает только перед Богом и своею совестью в том, каким образом он сумел воспользоваться этим правом. Но нужно ли говорить, что рассматривать человека в таком изолированном положении, человека, который бы сам удовлетворял своим многочисленным и разнообразным потребностям, значило бы не знать его природы, а также и сущности труда.

Напротив того, человек есть существо, которое не может обойтись без общества себе подобных и человеческий труд, по необходимости, должен быть коллективным. Поэтому, если человек не может жить без труда, то тем менее может трудиться вне общества. Могущество и плодотворность труда состоят именно в ассоциации сил, в разделении обязанностей и без этих условий немыслимо существование общества.

Свобода труда, по своему существу, есть право социальное, потому что труд, имея место в свободном обществе, влечет за собою для каждого из членов этого общества целый ряд взаимных прав и обязанностей, проистекающих из отношений к труду. Эти права и обязанности имеют характер социальный т. е. человек за исполнение их отвечает не только перед своею совестью и Богом, но и перед другими людьми.

Из этого вытекает, право вмешательства государства в область труда.

Государство есть власть, имеющая целью водворение господства правды в обществе, власть обеспечивающая каждому спокойное пользование его правами и принуждающая, каждого к исполнению своих обязанностей в отношении его сограждан. Поэтому, если труд служит для человека обильным источником прав и обязанностей в отношении других людей, то, очевидно, государство имеет право вмешательства во-первых, чтобы дать санкцию этим правам и обязанностям и во-вторых, чтобы сделать их действительными, осуществимыми.

В принципе никто не оспаривает этого права государства. По существует сильное разногласие относительно пространства этого права, тех границ, в которые должна быть заключена деятельность государства, чтобы свобода труда не была нарушена. Важностью этого вопроса оправдывается оживленность полемики, потому что ошибки двух противоположных сторон одинаково ведут к гибельным последствиям. Предоставить государству широкое право вмешательства,—значило бы отнять у труда его живительную силу, которая заключается в свободе труда. Если же дозволить нарушение законов справедливости в организации труда, ограничить право вмешательства государства преувеличенным уважением к свободе, допустить чтобы граждане были тревожимы в пользовании правом труда,—значит отрицать, в некотором смысле, право человека на существование.

Мы не станем перечислять здесь всех теорий, всех предложенных систем для разрешения этого вопроса: ими можно наполнить многие тома. Впрочем, нужно сознаться, что такая работа не принесла бы большой пользы. По мнению одного писателя[2], тем более заслуживающего доверия, что он много занимался этим вопросом, «настоящее состояние пауки самым неточным образом определяет, какая роль предназначена государству в области труда, обнимаемой социальною экономией».

Решение рассматриваемого нами вопроса занимаю умы многих мыслителей. Предложения ими теории многочисленны и формулированы разнообразнейшим образом, хотя нельзя того же самого сказать о принципах, из коих они вытекают. Если постепенно восходить до принципов этих теорий, то мы заметим, что они весьма удобно сводятся в характеристические группы, отличные одна от другой.

Чтобы представит классификацию теорий о вмешательстве государства в область труда, чтобы разделить их на группы, нужно обратится к философским принципам; из коих они берут свое начало. До настоящего времени чрезвычайно мало обращали внимания на ту очевидную истину, что всякая экономическая система предполагает философское учение. Напр. невозможно написать трактата о производительности, о распределении богатств, о роли, которую играет человек и государство в различных фазисах социальной жизни, не составив предварительно определенного понятия о природе и условиях существования деятеля этого производства, т. е. человека. Мы знаем заранее, что многим из экономистов эта мысль о тесном соотношении между их наукой и философиею покажется парадоксальною. Ведь, написаны же, скажут они, целые курсы, трактаты о труде, собственности, государстве, лицами, которые никогда не занимались философиею. Какое же может быть отношение между теориею идей и теориею ценностей, между Лейбницем и Сеем? Но, к несчастию, нужно сознаться, что весьма много политико-экономических трактатов обнаруживают у их авторов полное отсутствие знаний философских. Не подлежит сомнению, что человек несведущий по этим предметам не мог бы написать ни одной строчки о труде, о нраве вмешательства государства, если бы не имел хотя неопределенных, сбивчивых понятий о человеке, его природе, назначении, которые заменяли бы собою более или менее отсутствующие понятия научные. Поэтому многие из экономистов применяли к своим теориям принципы метафизического учения,—они были и сенсуалистами, и пантеистами, и спиритуалистами.

Если мы будем восходить от выводов этих теорий к принципам, из которых они вытекают, если мы соберем все мнения о праве вмешательства государства в область труда, все трактаты об устройстве и организации промышленности, то легко можно убедиться, что все эти теории основываются на пантеизме или сенсуализме. Так социальная школа, рассуждающая об организации такого общества, в котором частная инициатива была бы ограничена до minimum'а, где каждый гражданин рассматривается не более как малейшею частичкою общей государственной машины,—есть применение к политической экономии пантеистического учения. Точно так же и школа экономистов, усматривающая в частном интересе единственное средство для сохранения порядка и справедливости в обществе, формулируя свой принцип в девизе «laissez faire, laissez passer», вытекает прямо из сенсуализма.

Какая же характеристическая черта социалистических систем?

Пораженные тесною солидарностью, существующею между всеми членами человеческого рода, а равно и тем могущественным влиянием, которое каждый из членов оказывает на своих окружающих, заметив затем, что последующие поколения пожинают плоды, а иногда и терпят наказание за действия своих предков, авторы социалистических систем смотрят на общество не как на собрание индивидуальных личностей, соединенных между собою социальными узами, но как на обширный организм, как на существо живое и действительное, по отношению к которому отдельные личности представляются, так сказать, не более, как отнятыми членами. Подобно тому, как наши органы составляют часть человеческого тела и могут существовать не иначе, как нераздельно от телесного организма, точно также и человек, в свою очередь, составляет, по этим системам, частицу высшего существа: общества. Общество представляет собою не только собрание отдельных личностей, но в то же время оно само есть личность, одаренная жизнью, органами, умом, чувством, волею и имеющая при том особенное назначение, которое она и стремится выполнить. Воля же, мысли и действия каждого отдельного лица, составляют ни более ни менее как частички воли, мыслей и действий этого высшего существа, называемого человеческим обществом.

Задавшись однажды таким положением, можно тотчас видеть, какая отсюда вытекает социальная система. Для этого коллективного существа, как и для отдельного человека, необходим управляющий орган, который бы определял, наблюдал за исполнением обязанностей, руководил движениями членов, одним словом, давал толчок всему организму и был бы, так сказать, его душою. Этот управляющий орган, определяющий действия всех членов общества, которому все должны повиноваться, есть государство.

Очевидно, что, по этой системе, предоставляются государству огромные права и преимущества. Его назначение состоит не только в том, чтобы упрочить господство порядка и справедливости в социальных отношениях, но и в управлении действиями каждого лица, для согласования их с общими побуждениями целого общества. Следовательно, государству предоставляется широкое вмешательство в труд, который рассматривается уже не как индивидуальный акт одного человека, но делается действием социальным, так как, по этой системе, общество не есть собрание работников, но оно само работает; отдельные же личности представляют собою ни более ни менее как содействующие органы для воспроизведения общего труда. Поэтому каждый человек должен сообразовать свои действия по отношению в труду с действиями других лиц, следовать за направлением тех, которые представляют собою общество. Отсюда следует, что труд делается обязанностью социальною. Если личность, по этой теории, и несовершенно уничтожена, то свобода уменьшена до minimum'а и вместе с нею и всякая ответственность. Так как государство, распоряжаясь трудом, видит в отдельных личностях не более как орудия производства, то оно должно принять на себя обязанность доставить каждому рабочему такую сумму производства, какая необходима для его существования, для его развития физического и нравственного. Какие же экономические последствия этих теорий? Установление государством правил о распределении богатств, обязанность обеспечить каждому все необходимое, — вот неизбежные последствия вмешательства государства в производство богатств. Отсюда видно, что такая организация труда, какую представляют себе социалисты имеет своим основанием пантеизм. Вообще же нужно заметить, что во всех подобных системах организации труда, начиная с Утопии Мора до Икарии Кабе, встречаются те характеристические черты, о которых мы только что упомянули.

Разрешают ли эти системы вопрос? Нет, напротив, они уклоняются от разрешения его. Вместо того чтобы определить границы деятельности государства, они, наоборот, уничтожают всякую границу и поглощают отдельную личность обществом. Само собою разумеется, что хотя к этой категории относится и много систем, но они в многом различаются одна от другой. И не удивительно. Так как общество не будучи, как они предполагают, существом живым, органическим, но идеею без осуществления, порождением их расстроенного воображения,—то отсюда понятно, какое широкое поле представилось фантазии тех, которые хотели писать о деятельности, органах и физиологии этого химерического существа, как они различались между собою в приемах понимать и анализировать это существо во всех его подробностях.

Рассмотрим теперь учение экономистов, учение имеющее своим девизом принцип «laissez faire, laissez passer» и мы увидим каким образом он прямо вытекает яз сенсуализма.

Об экономистах и преимущественно английской школы, нужно прежде всего заметит, что они вообще имеют мало склонности к умозрениям и смотрят на политическую экономию как на науку чисто практическую, совершенно чуждую наук умозрительных. Метод их исключительно опытный и заключается в том, чтобы собрать как можно более фактов, анализировать их, разделить на классы и затем вывести законы экономических явлений. Приступая таким образом путем наблюдения к разрешению вопроса о границах вмешательства государства в область труда, экономисты выставляют сначала следующие положения: 1., Сумма производства находится в прямом отношении с благосостоянием общества, т. е. чем обильнее производство, тем более процветает общество; 2., труд свободного человека производительнее нежели труд раба и 3., при цеховом устройстве и под опекою государства труд развивается гораздо медленные, нежели при его полной свободе; затем из этих положений они делают вывод о бесполезности и излишестве вмешательства государства в область труда.

Нужно заметить, что человек, его природа и потребности чрезвычайно мало занимают экономистов. Наблюдая человека только с внешней стороны, вместо того чтобы изучать его внутреннюю природу, они пришли к тому заключению, что в интересе каждого лица трудится и это самое обстоятельство и заставляет его искать дли своего труда самых благоприятных условий и наиболее экономических способов его производства. Они утверждают еще, что этот же самый интерес заставляет человека жить в хороших отношениях с другими людьми, чтобы пользоваться в свою очередь взаимными их услугами. На этом основании экономисты считают совершенно излишним искать чего-либо большего. По их мнению, частный интерес будет достаточною побудительною силою для того, чтобы порядок и справедливость существовали в отношениях, проистекающих из труда. Предоставьте, говорят, они, производителю полную свободу: если он причинит какой либо вред по ошибке или умышленно, то пострадает сам и получит должное воздаяние; его ошибка послужит ему хорошим уроком и в другой раз его собственный интерес будет сильною побудительною причиною избегать ее и быть осторожнее. Злоупотребления, которые, с одной стороны, могут быть следствием такой безграничной свободы, будут с другой стороны, хорошо вознаграждены теми благодеяниями, которые произведет эта свобода. Как копье Ахилла свобода излечил сделанные ею раны. Необходимым последствием этого, продолжают они, будет то, что человек сделается ответственным в отношении к самому себе и за все, что только может касаться его труда. Государство же, вмешиваясь в труд, не может не нарушить личной свободы, не может не злоупотребить своею властью. В труде, как и в других сферах человеческой деятельности, роль государства похожа на роль полицейского чиновника, на обязанности которого лежит пресекать нарушение права со стороны нарушителей, не давая преимущества интересам высшим, в ущерб интересов личных, отличным от первых; как об этом сказал отец утилитаризма Бэнтам: «личные интересы суть единственные интересы. Не стесняйте их и не допускайте чтобы их стесняли, тогда вы вполне удовлетворите общество».

Эта теория «laissez faire», как мы выше заметили, имеет своим основанием сенсуализм. В самом деле, если не видеть в человеке ничего более, как существо одаренное органами и инстинктом, то все прекращается для этого существа вместе с уничтожением его организма т. е. с его смертью. Справедливо наметил по этому поводу один из замечательных экономистов, Бодрильяр (Baudrillart) который лучше чем его предшественники понял тесную связь, существующую между политическою экономиею и философиею: если бы даже и согласиться, говорит он, с некоторыми из сенсуалистов, что чувствования этого организма могут превратиться в деятельную и свободную волю, тем не менее справедливо, что все должно разрешиться в идее приятного, идее, в которой чувственность будет единственным судьею, а мысль об истинном нравственном долге исчезает. Чувствование в отношении других имеет столько же обязательств, сколько к самому себе, разве только если не подразумевать под обязательством желание доставить себе возможно большую сумму удовольствий[3].

При таком смешении понятий о праве и справедливости, с понятиями о душе, о наказании и вознаграждении, о будущей жизни и проч. многие из экономистов признавали учреждение государства почти бесполезным,—государства, специальное назначение которого именно и состоит в водворении справедливости в социальных отношениях. По этому они пришли к заключению, что деятельность государства должна быть ограничена до minimum'а, необходимого для сохранения внешнего порядка и коль скоро граждане не убивают и не обворовывают друг друга, то общество находится в самом благоприятном положении и, государству ничего не остается более, как только сложить руки.

Пантеизм, уничтожающий права отдельного человека и сенсуализм, отрицающий права государства, послужили основанием большой части систем, имевших целью определить отношения государства к труду. В то время как социалисты описывают в выражениях, исполненных негодования анархическое состояние труда в современных обществах и несчастные последствия, которые оно влечет за собою; указывают на конкуренцию больших капиталов, давящую мелких производителей, как на причину, постепенно приводящую к уничтожению среднего класса и к образованию промышленной аристократии; на пауперизм—эту новую форму нищеты; финансовые кризисы, происходящие от беспорядочного производства; между тем как социалисты представляют таким образом плачевную картину всех этих бедствий, несправедливостей, которые прикрываются громкими словами свободы труда, конкуренции,—экономисты совершенно иначе смотрят на это дело и готовы придти в экстаз пред этою «промышленною анархиею». То, против чего сильнейшим образом протестуют социалисты, возбуждает в экономистах живейший энтузиазм. Послушайте их: «если в новейших обществах,» говорят они, «труд влечет за собою бедствия и нищету, то в этом отнюдь не должно обвинять свободу; скорее, нужно жаловаться на недостаток свободы, чем на излишество ее: государство еще слишком деятельно вмешивается в область труда. Страсть к регламентации труда слишком овладела государственными людьми и законодателями. Если хотите видеть, «продолжают они,» исчезнувшими все эти бедствия, на которые так желчно жалуются и слишком преувеличивают, то уничтожьте эти последние препятствия и предоставьте труду полную свободу.»

Не смотря на все различие этих двух школ, обе они грешат против одной и той же основной истины. Обе не признают настоящей природы человека: одна рассматривает его как частичку почти лишенную личности, принадлежащей высшему существу; другая же рассматривает его как организм, живущий только чувственною жизнью. Таким образом ни та ни другая система не дошли до понимания прав человека и роли государства, которая ему приличествует. Следуя по ложной дороге, они пришли к противоположным результатам: одна слишком увеличивая права государства, другая же, на оборот, права частных лиц.

Только спиритуализм представляет задатки для верного разрешения этого вопроса, потому что он один дает нам правильно понятие о человеке и его природе. Философия спиритуалистов рассматривает человека не только как организм, одаренный чувствами, ощущающий удовольствия и неудовольствия, но кроме того признает еще, что этому организму присуща и нераздельна с ним связана невещественная душа, и эта душа бессмертна. По этому понятие о свободе соответствует: понятию о спиритуализме и в тоже время—понятию об ответственности. Употребляя выражение «лице свободное» понимают под этим «лице ответственное.» Исходя из этого начала, представляется новый принцип - идея правды и идея долга.

Спиритуалистическая философия, определяя природу человека, указывает и на его назначение: развить свои способности физические и духовные как можно полнее, как можно гармоничнее—таково, по сему учению, назначение его жизни, причина его земного существования. И чем более человек занимался для выполнения своего земного назначения, тем лучше он будет приготовлен к будущей жизни.

Как существо свободное и ответственное, человек властен сам направлять свое назначение. Как существо разумное, он может отличать деяния справедливые от деяний несправедливых и делать то, что справедливо и воздерживаться от того, что несправедливо. В этом заключается его обязанность и, чтобы исполнить ее, человек обладает хорошим руководителем—совестью. Отсюда следует, что человек, для оценки своих действий, обладает средством более благородным и надежным, нежели личный интерес он имеет понятие о справедливости, он сознает свое назначение.

Из этих отвлеченных данных не трудно вывести правильное понятие о государстве, его назначении и о его роли в обществе. Если назначение человека состоит в свободном развитии способностей двойственной его природы, то государство должно иметь целью устроить общественную жизнь таким образом, чтобы ни один из его членов не встречал препятствий при выполнении своего назначения.

Таким образом обязанности государства прямо вытекают из цели его учреждения. С этой точки зрения свободу следует признавать высшим принципом, потому что каждый гражданин свободен развивать себя или не развивать, упражнять ту или другую способность, направлять свою деятельность в ту сторону, куда ему заблагорассудится. За все свои действия и поступки он отвечает только перед самим собою и перед Богом. Государство не может приневоливать человека к достижению цели его назначения, по, напротив того, должно помогать ему всем, в чем будет ему для этого представляться надобность. Поэтому назначение государства состоит лишь в устранении препятствий, которые человек может встретить при развитии своих сил физических и духовных, и именно тех препятствий, которые он не в состоянии устранить собственными силами.

Эти препятствия принадлежат к двум различным категориям.

Во первых, иногда может случится, что другие люди препятствуют человеку пользоваться правом развития способностей своей двойственной природы. Очевидно, в этом случае, государство может и должно вмешаться для того, чтобы заставить одних членов общества уважать права других и руководствоваться в своих взаимных отношениях требованиями справедливости. Для выполнения этой задачи, государство должно определить права и обязанности граждан, совокупность коих составляет их юридическую личность; оно должно формулировать правила справедливости в человеческих отношениях, словом то, что римские юристы называли: «jus dicere». Но, коль скоро правила справедливости формулированы, взаимные права и обязанности определены,— государство должно позаботится об их охранении. Для этой цели оно учреждает целый класс лиц, коим поручается восстановлять, а иногда и наказывать за правонарушения, одним словом, охранять правила справедливости.

В принципе никто не отрицает того, что назначение государства заключается в водворении справедливости в обществе. Но многие экономисты хотели ограничить такую деятельность государства, особенно на практике. Государство, говорят они, должно довольствоваться защитою граждан от обмана, и насилия и тот, кто не употребляет обмана и насилия против лица или имущества своего ближнего имеет право делать все, что ему только заблагорассудится.

Один из замечательнейших экономистов нашего времени, Д. С. Милль, ясно доказал невозможность в этом случае поставить в такие тесные пределы судебную деятельность государства. Мы считаем не лишним привести здесь, хотя вкратце, его доводы. Под чьим ведением, спрашивает он[4], поместите вы законы о наследстве?

Если кто-нибудь умер, не оставив завещания, то здесь еще нет ни насилия, ни обмана; однако государство вмешивается и должно вмешаться для того, чтобы определить кому будет принадлежать наследство. Законы, касающиеся собственности, не могут ограничиться только определением и защитою прав каждого на принадлежность ему того, что он произвел или приобрел. Разве кроме личной собственности нет еще земли, лесов, вод с их природными богатствами? Ведь нужно же, чтобы государство установило правила для пользования этими богатствами, чтобы оно определило права всякого лица на каждую часть общего достояния и условия на коих они могут ими пользоваться. Точно так же вмешательство государства необходимо для обеспечения исполнения договоров, хотя их неисполнение не всегда бывает следствием насилия или обмана; оно, даже, не только не ограничивается обеспечением исполнения договоров, но объявляет какие договоры будут приведены в исполнение и, вместе с тем, уничтожает другие по мотивам, несогласным или с интересами заключившего их, или по общей государственной политике. Точно также государство берет на себя обязанность решать тяжбы и предпринимает все зависящие, с своей стороны, меры для предупреждения тяжб. Законы большей части, государств устанавливают правила для решения бесчисленного множества частных случаев, и не столько в виду необходимости разрешить эти случаи в известном смысле, но более по необходимости разрешить их каким бы то ни было образом и устранить чрез то разные недоразумения и вопросы. Принимая опеку над сумасшедшими и малолетними, государство, кроме предупреждения обмана и насилия, исполняет свою необходимейшую обязанность.

Только упорство некоторых систем может отрицать право вмешательства государства в тех разнообразных случаях, которые мы только что исчислили; но здравый смысл, авторитет примера, представляемого всеми образованными народами, кажется, достаточно указывают на законность вмешательства такого рода. Поэтому государство не имеет только единственным назначением предохранение граждан от насилия и обмана,—оно обязано, независимо от этого, водворить господство справедливости в социальных отношениях.

Но из того, что государство может обнаружить свою деятельность при этих условиях не следует еще, чтобы оно к тому непременно обязывалось. Можно привести много примеров, случаев, в которых человек, даже самый неразвитый, может сделаться, так сказать, сам полициею своего права, сам позаботиться о том, чтобы в отношении, его не были нарушены требования справедливости. В этих случаях государство не имеет надобности вмешиваться и каждый гражданин должен сам заботиться о себе. Например, я хочу приобрести какую либо вещь и продавец запрашивает за нее плату в сто раз более ее действительной ценности. Без сомнения, его притязание, в этом случае, не справедливо. Если я заплачу ему требуемую сумму, то он обогатится без всякого на то права и к моему явному ущербу. Однако, государство не вмешивается в эти сделки и не заставляет продавца возвратить мне, для восстановления нарушенной справедливости, лишние деньги, на том основании, что я сам мог бы воспрепятствовать осуществлению этой несправедливости; но допуская ее, не радея о ней, я, как бы, некоторым образом, соглашаюсь с нею. Без сомнения, государство, вмешиваясь в подобных случаях в мою пользу, не имело бы в виду никакого покушения на свободу производителя, который спросил и получил за вещь несоразмерную цену; но, с другой стороны, также справедливо и то, что я не имею права претендовать, если государство не вмешается для вознаграждения понесенного мною ущерба, которого я мог бы избегнуть или, если оно не оказалось бдительнее меня в сохранении моих интересов. Поэтому можно принять за правило, что государство не обязано вмешиваться в отношения, проистекающие от труда, когда дело идет о таких несправедливых действиях и нарушениях права, от которых лице в состоянии защитить себя собственными силами, осторожностью и благоразумием.

Во вторых ущерб, могущий произойти от нарушения права, может быть иногда так ничтожен, что государство как будто уполномочивает себя им не заниматься. Как математика, так и социальные науки имеют свои бесконечно малые величины; да и кроме того гораздо чаще встречаются действия неблаговидные, бесчестные, чем несправедливые. Если бы государство было обязано рассматривать все подобные действия, отступающие хотя на одну йоту от и до и справедливости, то его деятельность выступила бы за пределы. Жертвы, которые его вмешательство возложило бы на общество и опасности, могущие представиться от того индивидуальной свободе, были бы непропорциональны с вредом, часто ничтожным, который следует вознаградить.

Наконец есть случаи, где нравственный смысл действия неясно обозначается своим внешним характером, где государство должно иметь положительные данные, чтобы различить законно ли известное действие или нет. Приведем пример. Фабрикант продает свои произведения по очень низкой цене и делает таким образом разорительную конкуренцию своему сопернику по производству. Если он потому только назначает такую цену, что его искусство, знание дозволяют ему продавать свои произведения по дешевой цене, то его действия безупречны. Поступок этот даже достоин похвалы, если фабрикант действовал таким образом с филантропическою целью, в видах доставления возможности бедным потребителям пользоваться его произведениями. Напротив того, если он приносит эту временную жертву с целью подавить своего конкурента, чтобы возместить свои убытки на счет потребителей, когда он будет монополистом этого продукта, то его поступок будет бесчестным и даже достойным наказания. Но имеет ли государство какие либо способы открыть побудительную причину, заставляющую фабриканта действовать таким образом? В этих случаях много шансов как наказать невинного, насиловать личную свободу, так и покарать виновных. Поэтому лучше будет, если государство воздержится от всякого вмешательства в подобных случаях.

Мы уже выше заметили, что препятствия, встречаемые человеком на пути его развития физического и нравственного, предотвращение коих лежит на обязанности государства, относятся к двум различным категориям, и что первая категория обнимает собою препятствия, происходящие от нарушения юридических отношений, — составляющие деяния человека.

Вторая категория, которою мы теперь займемся, заключает в себе материальные препятствия, зависящие от природы, явлений, внешних обстоятельств, и вообще от всего того, в чем бессильна человеческая воля. Напр. обилие или недостаток воды в какой либо местности, суровость климата и т. п.

Если эти препятствия столь сильны, что человек, предоставленный своим собственным силам, не в состоянии их преодолеть, а между тем условия его развития требуют устранения этих препятствий, то государство имеет право вмешательства для достижения этого результата. Государство в этом случае приходит на помощь частному лицу, с целью доставить ему возможность исполнить свое назначение. Эту вторую обязанность государства обыкновенно называют администрациею, полициею. Как и идея правды, она вытекает из понятия о назначении человека, из понятия о государстве, таким же образом, как эти две идеи представляются нам спиритуалистическою философиею.

Знаменитый германский публицист Роберт Моль прекрасно охарактеризовал эту административную деятельность государства[5]. Чтобы в свою очередь определить ее и обозначить границы, которые надобно предоставит деятельности государства, мы считаем необходимым изложить, хотя вкратце, содержание тех страниц, в коих Р. Моль рассматривает настоящий вопрос.

Прежде всего, замечает Моль, административная деятельность государства не вправе вмешиваться до тех пор, пока ясно не обозначится, что материальные препятствия, представляющиеся личности так велики, что она не в состоянии преодолеть их вполне сама, с помощью только своих индивидуальных сил. При этом считаем не лишним оговориться, что под индивидуальными силами подразумевается здесь не только силы каждого лица взятого в отдельности, но и вообще все то, чем человек может распорядиться сообща с другими лицами, с своими согражданами.

Но деятельность государства обратится в посягательство на индивидуальную свободу, если она будет доставлять гражданам то, что они могут доставить себе сами отдельно собственными силами, или соединясь вместе. Государство уже не будет в таком случае опорою для личности, но напротив,— препятствием к ее развитию. Имея назначение благоприятствовать развитию индивидуальной свободы, оно сделается ее разрушителем,—что и подтверждается часто по практике. Поэтому, если административная деятельность государства возбудила против себя столько жалоб, если многие из экономистов оспаривали ее необходимость, рассматривали ее как злоупотребление, как посягательство на личную свободу, то это зависит от слишком развитого у большой части правительств стремления вмешиваться во многие дела, которые частная инициатива могла бы исполнить собственными силами, без всякого постороннего вмешательства, и заменять таким образом правительственною деятельностью деятельность частных лиц.

Но для вмешательства государства с целью уничтожения материальных препятствий недостаточно еще, если эти препятствия превышают силы отдельного человека или соединенные силы нескольких лиц; необходимо еще чтобы эти препятствия мешали рациональному развитию человеческих сил, сообразному с назначением человека. Кроме того нужно, чтобы уничтожение этого препятствия вынуждалось требованиями общей пользы. Излишне доказывать, что только при этих двух условиях государство должно и может вмешиваться. По этому случаю Р. Моль замечает, что всякое предприятие может препятствовать рациональному развитию человеческой личности с двух различных точек зрения, или потому, во первых, что значительность средств, которые следует употребить в дело, не пропорциональна достигаемой цели, или потому, во вторых, что достижение самой цели невозможно, нелепо. Как примеры он приводит учреждение кафедры астрологии или кабалистики, нивелировку гористой местности, устройство дорог, каналов, мостов в местах малонаселенных, где не производится никакой торговли. Поэтому прежде чем приниматься за подобные дела, государство должно сообразить действительную общеполезность предприятия, с жертвами с этим соединенными; кроме того оно должно еще определить, сообразна ли цель его с идеею справедливости и будет ли оно содействовать рациональному развитию человеческой личности[6].

Следовательно, государству должно принадлежать право вмешательства в границах и с целями нами указанными. Но каким образом должно произойти это вмешательство?

При разрешении этого вопроса необходимо прежде всего иметь в виду два неоспоримых положения:

1) Когда одно лицо нарушило право другого лица, государство должно вмешаться, чтобы заставить виновного вознаградить причиненный убыток; это и составляет обязанность суда гражданского.

2) Когда нарушение права столь значительно, что потрясается равновесие в общественном организме, то государство должно вмешаться для наказания виновного в нарушении общественного спокойствия; это составляет обязанность суда уголовного.

Поэтому деятельность государства в таких случаях может быть или вознаграждающею (action reparatrice) или карающею (acrion repressive). Относительно этого, кажется, не может быть сомнения.

Но деятельность государства может ли быть предупредительною? Или другими словами, может ли государство запретить известные действия, сами по себе не заключающие в себе ничего достойного порицания, и предписывать другие действия, в видах воспрепятствования нарушению права или для доставления гражданам средств к развитию физическому и нравственному.

Прежде всего здесь поражает то обстоятельство, что предупредительная деятельность государства, le systeme preventif, как называют ее экономисты, заключает в себе всегда некоторое ограничение личной свободы. Естественно, государство, запрещая какое-нибудь действие само по себе невинное, или предписывая другое, которое, может быть, не необходимо, стесняет чрез то свободу граждан. Так, напр. если государство запрещает мне, без предварительного правительственного разрешения, поставит на моем заводе паровую машину, если оно предписывает мне известные условия содержания этой машины, известные меры предосторожности,—то этим оно стесняет свободу моего труда. В этом случае государство запрещает мне действие, которое, в сущности, не имеет в себе ничего предосудительного: устройство паровой машины. С другой стороны оно предписывает мне действия, может быть, совершенно бесполезные: условия содержания паровой машины. Потому что еще ничто не доказывает, чтобы, без предложенных государством предосторожностей, взорвало паровую машину и что я, предоставленный самому себе, не позаботился бы о жизни или собственности моих граждан и не принял бы других мер, может быть, еще более действительных, для избежания подобного несчастного случая. Другой пример: приготовление и затем продажа медикаментов представляют собою действия, еще не заключающие в себе ничего преступного. Когда государство запрещает кому либо открыть аптеку, не удостоверившись в его знаниях и способностях, когда оно предписывает приготовлять медикаменты по известным формулам, когда оно подвергает составленные лекарства контролю, — оно покушается на личную свободу. Здесь представляется еще менее повода предполагать, что я буду так дерзок, что возьмусь за приготовление медикаментов, не имея достаточных познаний в фармации, или так бесчестен, что буду продавать дурные медикаменты, рискуя таким образом отравить больных.

Писатели, слишком спешащие делать заключения, отрицают, на основании вышесказанного, право предупредительного вмешательства государства. «Существенная задача правительства, говорят они[7], заключается в содействии развитию наших способностей и в заботе остановить неправильные и вредные стремления. Допускать все хорошее и запрещать все худое есть тоже задача всякого правительства, которое не действует в видах неприязненных свободе. Везде, где за невинные действия следует наказание, а за действия вредные, снисхождение,—стеснение одинаково в обоих случаях. Между тем в предупредительной системе, правительство подвергает бесчисленным стеснениям множество действий, которые сами по себе невинны и в слабой степени карает другие, имеющие очень вредные последствия.»

Оспаривая право предупредительного вмешательства государства в принципе, эти писатели опровергают его и в последствиях. Они смотрят на это вмешательство, как на причину, ослабляющую власть в исполнении ее существенных обязанностей, как на причину, имеющую своим следствием поглощение правительственной деятельности бесчисленными заботами. Предупредительное вмешательство, говорят они, далеко неблагоприятствуя нормальному и правильному развитию социальной деятельности, тормозит ее, монополизируя некоторые отрасли труда, а другие подчиняя таким правилам, которые заставляют народ тратить значительную часть времени и своих сил на хлопоты, просьбы и вообще на исполнение дорого стоящих и, притом, пустых и бесполезных формальностей. Независимо от того, оно вредит успехам знания, духу предприимчивости, приучая граждан рассчитывать во всем на помощь государства. Но это еще не все, продолжают те же писатели. Предупредительное вмешательство государства ведет к последствиям еще худшим: оно развращает нравы, размножая ненужные должности, побуждая граждан к занятию почетно прибыльных мест; оно уничтожает в обществе понятия о справедливости и несправедливости, предписывая иногда действия, которые в нравственном отношении безразличны, и запрещая иногда такие, которые в нравственном смысле невинны. Следствием такого порядка вещей является та плачевная снисходительность, с которою народы, усвоившиеся с предупредительною системою, принимают разные предписания и запрещения, хотя и слабейшим образом мотивированные; отсюда также следует та дерзость партий, та неограниченная смелость опытом, которые они считают своим призванием делать над обществом.

Вот вкратце обвинительный акт, направленный некоторыми писателями и преимущественно Дюнойе (Dunouer)[8] против предупредительной системы. Всякому беспристрастному человеку он покажется более остроумным, нежели основательным, и обращенным более на злоупотребления, нежели против принципа самой предупредительной системы.

Из всех этих жалоб только одна прямо направлена против самого принципа предупредительной системы. «Запретить невинное действие, говорят они, значит покуситься на свободу». Хотя это и справедливо, но есть еще и другая истина, которую не следует упускать из виду. Иногда и самые невинные действия, тем не менее, могут иметь гибельные последствия часто невознаградимые, и действия эти сами по себе, по своему существу, оправдывают предупредительное вмешательство государства. Так напр. устройство порохового завода в центре большого города кажется действием невинным, особенно, если при этом еще приняты все меры предосторожности для предупреждения взрыва. Приготовление медикаментов, лечение больных, без предварительного испытания в знаниях, также действия безвинные, если посвятившие себя этим занятиям обладают надлежащими познаниями. Не укрепить плотину, защищающую страну от морских волн, тоже само по себе невинно. Следовательно, государство не может ни запретит устроить пороховой завод, ни предписать известные меры предосторожности; оно должно дозволить знахарю и шарлатану заниматься их опасною профессиею, а также не может распорядиться исправлением плотины. Ибо, до тех пор, пока в этих случаях нет взрыва, отравления и смерти, наводнения,—до тех пор нет ничего достойного порицания.

Вмешаться в эти дела значит действовать предупредительно, и между тем государство вправе только вознаграждать и наказывать! Поэтому оно будет, сложа руки, терпеливо ожидать, как благодаря неосторожности одних, неопытности и нерадивости других, истребятся значительные имущества, погибнет много людей; затем оно вмешивается, чтобы восстановить убытки, часто невозвратимые и наказать других, когда уже всякое наказание, в сравнении с значительностью последовавшего бедствия, будет чистою насмешкою! Но этого невозможно допустить. Нелепость заключения показывает ошибочность первых посылок, из коих оно выводится. Нет, подобные случаи, которые могут иметь такие гибельные и неисправимые последствия, слишком сильно затрагивают жизнь и имущество граждан, чтобы их можно было оставить без предварительного вмешательства государства. Эту мысль отлично развивает Росси, в своем курсе политической экономии, в следующих словах: «есть труды, преимущественно между умственными, которые могут иметь своим последствием гибельное влияние как на отдельного человека, так и на целое общество, есть предметы оценка коих недоступна массе, и такие профессии, предмет коих настолько специален, что публика не в состоянии судить о них правильным образом. В этих случаях покровительство нужное для несведущих и необходимость устранить массу преступлений и непоправимых ошибок, настоятельно требуют некоторых предупредительных мер. Несмотря даже на то, что принятие этих мер может иметь последствием возвышение ценности некоторых произведений, что этим способом могут быть парализованы несколько талантов, нравственность и политика, ни в каком случае, не должны согласиться на отмену этих мер».

Когда предупредительная система будет таким образом заключена в естественные пределы, то государство будет являться на помощь тогда, когда труд будет превышать силы отдельного человека или частных ассоциаций; оно вмешается предупредительным образом только в таком случае, если дело пойдет об устранении невознаградимых потерь. С этого момента, не парализуя гармонического развития человеческих способностей, государство, напротив того, будет им содействовать в этом. Граждане, не ожидая ничего от государства, будут надеяться на него только в случаях, превосходящих размеры их собственных сил. Вся ошибка противников предупредительной системы заключается именно в том, что они рассматривали ее в том виде, как она применяется в настоящее время, но не так, какою она должна быть в принципе. В этом случае весьма многие из экономистов были жертвами их методов, ибо они ограничились только одним наблюдением. Напр. они доказывали, что во Франции, в известное время, администрация вмешивалась в такие дела, которые могли бы быть совершенно предоставлены частной инициативе и что, таким образом, она парализовала развитие социальной деятельности. На основании этого временного и местного порядка вещей, они пришли, самым безусловным образом, к отрицанию права предупредительного вмешательства. В этом-то и заключается их ошибка. Если бы вздумали не признавать прямо наказания, потому что оно карает иногда действия невинные, а иногда даже и достойные уважения, или отвергать гражданское правосудие, потому только, что кодексы содержат в себе часто постановления несогласные с справедливостью, то нет ничего нелогического в том, что многие писатели не признают права предупредительного вмешательства по причине злоупотреблений некоторых администраций.

Вышеизложенные замечания ясно указывают в каких границах должна заключаться предупредительная деятельность государства. Вообще же можно сказать, что подобное вмешательство, составляя во всяком случае посягательство на индивидуальную свободу, должно обнаруживаться только в таких случаях, когда дело идет о предупреждении такого зла, которое, однажды совершившись, уже ничем непоправимо. Поэтому предупредительная деятельность государства не может иметь места, когда представляется возможность восстановления нарушенного порядка или когда существует равномерное возмездие.

Таким образом мы приходим к следующим заключениям: при отправлении правосудия государство должно прибегать к наказанию только в таких случаях, когда одно гражданское восстановление нарушенного права не достигает цели; оно должно предупреждать только те случаи, в коих восстановление нарушенного права и наказание оказывается недостаточным. Точно также и в отношении исполнения своих административных обязанностей, государство должно вмешиваться только в такие случаи, когда дело идет об отвращении гибельных последствий, могущих произойти от действий природы и причинить непоправимые бедствия, или когда нужно выполнить какие либо полезные общественные работы, превосходящие силы отдельных или соединившихся вместе лиц.

Определив таким образом в общих чертах существо и границы права вмешательства государства, мы в тоже самое время ответили на специальный вопрос: каким образом и в каких границах государство может вмешаться в отношения, проистекающие из труда. Мы алгебраически разрешили нашу задачу и нам остается только приложить к общим выводам, частные случаи, коими мы пользовались.

Во первых, государство должно водворить справедливость в отношениях, проистекающих из труда. Далее, оно должно обеспечить каждому гражданину свободное пользование правом труда и свободное распоряжение плодами этого труда. Каждому принадлежит право воспользоваться трудом как ему заблагорассудится и употреблять для этого труда материалы и способы, которые он признает наилучшими. Затем, каждый может распорядиться, по своему усмотрению плодами своего труда, напр. подарить их кому-либо, продать за цену и на условиях, которые он сам назначит. Таково общее правило. Но, прежде всякого труда, предполагая общество только что образовавшимся, все члены его имеют одинаковые права на приспособление элементов, представляемых природою, при чем право одного ограничивает право другого. Так как каждое лице не может быть судьею в пространстве своего права, то государство определяет это право, установляя условия и долю участия каждого в пользовании этими элементами, представляющимися для труда человеческого первоначальными материалами. Между этими материалами есть такие, которые неистощимы, как напр. вода, свет, воздух. Государство иногда определяет и их употребление. Но есть и другие, коих количество ограничено, но которые, так сказать, возрождаются бесконечно, напр. леса, плоды земные и проч. Эти последние государство распределяет и устанавливает правила их передачи; оно определяет право каждого на принадлежащую ему часть в этих предметах; оно изъясняет условия, на основании коих они приобретаются и обращаются в собственность. Но государство не может предписать специального способа употребления или приспособления этих материалов, не посягнув на свободу труда. Относительно некоторых произведений нужно заметить, что существуя в настоящее время в большом изобилии, они или совершенно не возрождаются, или же столь медленно что необходимо предусматривать время, может быть, и весьма отдаленное, но тем не менее долженствующее наступить, когда эти произведения могут сделаться редкими или даже совершенно исчезнуть, таковы напр. каменный уголь, мрамор и другие. Определяя присвоение этих произведений, государство конечно может принят такие меры, которых нельзя допустить по отношению к случаям выше указанным. Но в видах сохранения интересов грядущих поколений и воспрепятствования уничтожению их прав на эту часть внешней природы, вследствие излишнего присвоения со стороны настоящего поколения, оно может предписывать известные способы производства работ. В настоящее время это имеет место в уставах горных и соляных; все они предписывают известные способы добывания металлов и минералов с тою целью, чтобы воспрепятствовать слишком быстрому истощению минеральных богатств небрежною или хищническою разработкою их. Поэтому как предупредительное, так и ограничительное, относительно свободы труда, вмешательство государства в эти дела, вполне оправдывается.

Право располагать плодами своего труда составляет непосредственное заключение, вытекающее из свободы труда. «Свобода личная, свобода труда и свобода собственности, сказал один красноречивый моралист[9], представляют собою в действительности три различные формы одного и того же права. Никто не может похвастаться пониманием свободы, если он не сознает не разрывности этого тройственного союза. Всякое ограничение собственности уже составляет препятствие труду, покушение на свободу, и обратно, всякое посягательство на свободу или труд подкапывает собственность в ее сущности и развитии.» Поэтому вмешательство государства необходимо чтобы обеспечить каждому свободное распоряжение плодами его труда. Кроме того государство вправе вмешаться еще и для того, чтобы определить кому будет принадлежать право собственности на плоды этого труда в случае, если бы производитель их умер, не распорядившись ими при жизни.

Если вред, причиненный при нарушении права труда или при распоряжении правом труда, чисто личный, то деятельность государства должна ограничится определением вознаграждения: оно присуждает виновного в нанесенном ущербе к возмещению потерпевшей стороны и к восстановление ее в полном пользовании своим правом. Если же, напротив, нарушение этого права имеет такой серьезный характер, от которого страдает общественный порядок, если напр., дело идет не о простом неисполнении какого-нибудь договора, но о насильственном покушении на собственность ближнего, то в этом случае государство исправляет сверх того и общественный вред, происшедший от этого нарушения права т. е. наказывает виновного.

Но мы указали уже выше, что могут встретиться такие случаи, где обнаружившееся зло непоправимо, случаи, в коих гражданское и уголовное правосудие бессильно оказать помощь восстановлению нарушенного права. В этих случаях, повторяем, и только в этих случаях, государство вправе принять известные предупредительные меры, предписать некоторые способы производства труда, с целью отвращения зла, нарушения права. Случаи, в которых государство может подчинить таким образом пользование правом труда известным предупредительным мерам чрезвычайно разнообразны; их очень трудно исчислить или представить им полную классификацию. Поэтому мы ограничимся здесь только замечанием, что случаи эти, отличающиеся общим характером, сводятся к следующему знаменателю: зло, которое нужно предупредить должно быть такого свойства, что правосудие гражданское и уголовное, действуя вместе, бессильны его вознаградить.

Таким образом назначение государства в деле организации труда будет заключаться в предоставлении каждому гражданину, по отношению к труду, свободы, совместной с правами его ближних, в гарантии лицу свободного употребления его способностей и полного распоряжения плодами его трудов, затем в устранении препятствий, которые могли бы противопоставить ему другие лица при пользовании своими правами. Для достижения этих целей государство имеет в своем распоряжении два действительных средства. Первое, которое и должно предпочтительно употребляться, состоит в вознаграждении, исправлении и наказании покушений на право. Второе, служащее ему как бы дополнением, заключается в предупреждение правонарушений, когда восстановление их и наказание существенно неприменимы или недостаточны.

Но если понудительная деятельность государства останавливается в границах, которые мы только что очертили то отсюда еще не следует, чтобы отказывать ему в этой деятельности, если оно хотя один раз перейдет за эти границы. Если предоставить человека самому себе в отношении устранения препятствий, которые противопоставляет его труду природа, если он должен будет рассчитывать только на свои собственные силы для развития способностей своей двойственной природы и для выполнения своего земного назначения, если, в этом отношении, государство не может занять его места, не покусившись на его право, то нельзя того же самого сказать в том случае, когда деятельность государства будет касаться устранения таких препятствий, или исполнения таких работ, которые превышают силы отдельного человека и частных ассоциаций. Есть такие общеполезные предприятия, которые соответствуют общим видам и имеют вместе с тем громадное значение; но исполнение их требует столь значительных капиталов, что частная инициатива, как бы энергична она ни была, не может принести их к желаемому результату. Как примеры можно привести срытие высоких гор, устройство больших дорог и т. п. Подобные предприятия обусловливаются заботами об общественных интересах, соответствуют общим видам, но исполнения их нельзя ожидать от частных лиц, у которых, за весьма редкими исключениями, свой собственный интерес будет всегда господствующим.

Государство может и даже должно предпринимать подобные большие работы, имеющие характер общеполезных предприятий. Здесь еще нет конкуренции для частной промышленности и нет посягательств на свободу труда. Исполнить работу, которую частные лица не в состоянии осуществить своими собственными силами, не значит еще ограничить их право труда. Напротив того, значит сделать это право более действительным, облегчить пользование этим правом посредством устранения, подобным образом, некоторых препятствий, которые мешали бы полнейшему развитию физических и духовных сил человека.

Однако некоторые оспаривают это право. Эти работы, говорят они, производятся на суммы, взимаемые со всех граждан путем налога. Но государство не вправе приневоливать меня к принятию участия в труде, польза коего мне еще не доказана. Принуждая меня к уступке, под видом налога, части моего имущества, для выполнения какой-то работы, пользу которой я оспариваю, оно мешает мне располагать, по моему усмотрению, этого частью моего имущества, оно нарушает право моей собственности. А между тем учреждение государства имеет целью обеспечение моей собственности.

Но рассуждающие таким образом не сознают той истины, что общество учреждается с целью облегчить каждому исполнение его назначения, благоприятствовать решению способностей физических и духовных каждого члена этого общества. Неужели от дурной воли одного гражданина, и от личных его интересов, может зависеть исполнение такого общеполезного труда, от коего распространиться благодеяние на всех, которым он и сам воспользуется. Ставить в этих случаях интерес частный выше интереса общественного, напр. отказываться от устройства плотины, отводного канала только потому, что какой-нибудь смельчак сделал предположение что можно обойтись и без плотины и канала для избежания наводнения,—значит общие права приносить в жертву узкому эгоизму. Таким образом мы можем сказать в заключение, что государство вправе предпринимать некоторые общеполезные работы и принуждать граждан к участию в этих работах, косвенным образом, посредством налогов, нисколько не уменьшая тем право труда частных лиц и не посягая на их собственность.



[1] Февральский эдикт 1776 г., уничтожающий цеховое управление во Франции.

[2] Dunouer, article Gouvernement dans le Dict. d’econ. polit . Edit. Guillaumain.

[3] Baudrillart, Des rapports de la morale et de l’economie politique. Cours professe au College de France 5-e lecon, pag. 94. Paris, Guillaumin, edit. 1860.

[4] John Stuart Mill. Principes d’economie politique avec quelques-unes de leurs applications a l’economie sociale, traduits par H-te Dussard et Courcelle Seneuil. Paris, Guillaumin, 1854, t. II, p. 389.

[5] Die Polizei-Wissenschaft nach den Drundsatzen der Rechtstaate von R. Mohl. Tubingen, bei Heinrich Laupp, 1832.

[6] Рискуя слишком удалиться от рассматриваемого нами предмета, мы позволим себе остановиться несколько на этой задаче государства. На основании принципа спиритуалистов, государство не есть одна только агрегация сил, имеющая исключительным назначением сохранение внешнего порядка. Содействуя развитию человечества, творя суд и расправу, помогая личности в достижении цели ее назначения, государство необходимо должно составить себе понятие о человеке и его назначении, чтобы успешно исполнять свои обязанности по отношению к нему. Следовательно, деятельности государства предпосылается система. В каждом своем действии, оно утверждает принцип, оно исходит от истины. Когда оно освящает супружеские узы, определяет права и обязанности родителей и детей, наказывает за прелюбодеяние, провозглашает свободу совести, то это есть только выводы, следствия тех понятий, которые государство составило себе о человеческой природе и ее назначении. В средние века государство почерпало эти истины совершенно готовыми из церкви; государство допускало существование высшей истины, превосходящей ту истину, которую человек достиг усилиями своего разума и смотрело на католицизм как на единственное хранилище этой истины. Поэтому государства того времени имели своим основанием истину откровенную, догмат. Иное видим мы в современных обществах. Истина человеческая заняла место прежнего догмата, философия, в этом отношении, заменила теологию. Составляя закон, законодатель не заботится в настоящее время, противен ли он принципам той или другой религии. Теперь уже не из догмата, а из своего разума почерпает он понятие о человеке и его назначении на земле. За это нельзя еще назвать современное государство атеистическим, как многие говорят, но скорее рационалистическим. Хотя это слово и испугало многих политических деятелей, но все-таки нельзя отрицать, что мы живем в настоящее время под владычеством государственного рационализма т. е, совокупности человеческих истин совершенно чуждых догмату, истин, образующих собою систему, служащую основанием всему нашему законодательству политическому, гражданскому и уголовному.

[7] Dunouer, De la Liberte du Travail; liv. IV, chap. VII.

[8] Rossi, Cours d’Economie politique, 15-e lecon.

[9] La Liberte, par Jules Simon; t. II, chap. 3, p. 4. Paris, librairie de L. Hachette et Ce; 1859.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100