www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Трудовое право
Теория промышленного права (перевод с французского). Санкт-Петербург, 1873.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 2. О праве вмешательства государства в отношения промышленников к рабочим.

В мануфактурной промышленности производство обыкновенно совершается совокупным трудом лиц, работающих однако при условиях самых различных. С одной стороны, мы видим лицо, доставляющее необходимый капитал, управляющее лично или чрез своих поверенных производством работ, одним словом, лицо, берущее на свою ответственность весь риск предприятия — это хозяин. С другой стороны, мы имеем значительное число людей, которые, вместо капитала, предлагают физический труд, которые остаются чуждыми к удаче или неудаче предприятия и получают, взамен своего труда, определенную плату — это рабочие. Таким образом между хозяином и рабочими возникают многочисленные и разнообразные отношения. Их участие в одном общем предприятии порождает между ними взаимные права и обязанности. Поэтому государство имеет и здесь право вмешательства, для наблюдения за тем, чтобы начала справедливости не были нарушаемы в этом строе отношений. Но, прежде чем приступить к рассмотрению того, каким образом происходит вмешательство государства в эти отношения, мы должны предварительно разъяснить вопрос о сущности и характере договора, представляющего собою исходную точку отношений между хозяином и рабочим.

Вообще признано, что договор, на основании коего рабочий получает плату в обмен на свой труд, заключается в найме труда, в отдаче рабочим в наем своей деятельности хозяину, на определенное время, за условленную заранее цену, которая называется заработною платою. Долгое время этот взгляд на договор был принимаем всеми беспрекословно. Никто не оспаривал его, пока Бастиа не предложил другого объяснения сущности названного договора. По учению этого экономиста, между хозяином и рабочим существует естественное и первоначальное товарищество, и они, для создания какого либо производства, предоставляют один свой капитал, знание, а другой свой труд. Потому, но учению этого экономиста, будто бы, оба имеют право собственности на произведение, которое есть результат их соединенных усилий; оба имеют право на известную часть тех барышей, которые это произведение принесет. Но рабочий, по причине своего зависимого положения, не имея возможности ожидать того времени, когда произведение будет окончено и когда начнется дележ барышей, ни подвергаться риску неудачи предприятия, уступает хозяину свою часть в барышах, за определенную ежедневную сумму, которую он и получает в продолжение всего времени его содействия. Таким образом первоначальное товарищество этих лиц разрушается и заменяется продажею прибыли. Заработная плата выражает собою цену этой уступки. Отсюда вытекает важное последствие, касающееся юридического характера договора о наемной плате. Условие между хозяином и рабочим не следует признавать за наем труда, как полагает Code civil; оно представляет случайный договор (contrat aleatoire), по которому один из соучастников, рабочий, передает другому соучастнику, хозяину, свою случайную часть в прибылях известного предприятия, за известный доход, который он получает во всё время исполнения им работы[1].

Это новое объяснение договора между хозяином и рабочим представляется скорее остроумным, чем основательным. Не выходя из области действительности, нельзя не признать, что рабочий, условливаясь о размере заработной платы, мало заботится о вероятных выгодах производства, в котором он принимает участие, и что это последнее обстоятельство даже для хозяина не составляет главного мотива. Как хозяин так и рабочий обращают внимание преимущественно на полезность услуг, которые имеются в виду вознаградить, — на ценность этих услуг; а рабочий, кроме того, принимает еще в соображение сумму ежедневных насущных потребностей, которые он должен удовлетворить заработною платою, составляющею цену найма его услуг. Поэтому, договор между хозяином и рабочим нельзя понимать как уступку части выгод в общем производстве, но как наем труда, услуг, за плату пропорциональную продолжительности и качеству труда.

Условия этого договора между хозяином и рабочим должны быть заключаемы совершенно свободно. Никакая посторонняя власть не вправе брать на себя посредничества между сторонами, заменять их волю своею волею, определять условия связывающего их договора, или установлять размер заработной платы, или, наконец, обязывать хозяина понуждать рабочего к труду и, наоборот, заставлять рабочего трудиться для хозяина. В настоящем случае, как и везде, свобода должна быть господствующим принципом.

Но, при этом принципе свободы договора, которая должна быть одинаковою как для хозяина, так и для рабочего, может ли быть допущено право стачек для понижения или повышения заработной платы? Или другими словами, могут ли хозяева делать между собою соглашение, с целью не платить за рабочий день выше известной цифры? С другой стороны могут ли рабочие условливаться между собою, что не будут работать ниже определенной платы?

Право стачек имеет своих одинаково решительных защитников и противников. Защитники этого права стоят преимущественно на почве принципов. Стачка, говорят они, есть общее согласие нескольких лиц, с целью возвысить или понизить заработную плату. Следовательно, по их мнению, это действие безвредное, это—одна из форм свободной конкуренции, по крайней мере, до тех пор, пока не прибегают к принудительным мерам, чтобы заставить принять участие в стачке. Если напр. три фабриканта согласились между собою понизить плату рабочего дня на 15 коп., то это соглашение не заключает в себе ничего заслуживающего порицания. Каждый из этих фабрикантов мог или вовсе не нанимать рабочих или нанимать их только по этой цене. Каждый фабрикант мог сообщить свое решение другим фабрикантам, и, таким образом, возбудить в них подобное желание, за тем условиться с ними—делать сообща то, что каждый из них, бесспорно, был бы вправе сделать в отдельности. Запрещение фабрикантам делать такие соглашения, по мнению защитников стачек, относительно спроса на труд было бы нарушением принципа свободной конкуренции. Этого впрочем нельзя сказать о тех случаях, когда фабриканты употребляют какое-нибудь принудительное средство против того, кто пожелал бы нарушить соглашение и назначил заработную плату выше условленного между ними размера.

Подобные же соображения, говорят они, в равной степени относятся и к стачкам рабочих. Условие, в силу которого многие рабочие соглашаются не приступать к занятиям ниже определенной заработной платы, не заключает в себе ничего противного ни нравственности, ни общественному порядку.

Если такая плата кажется хозяину слишком высокою, то ничто не заставляет его согласиться платить ее. Он может обратиться к другим рабочим, и если все находящиеся на месте рабочие стоят на своем, то он может пригласить рабочих из других мест, а в случае нужды, и из заграницы. Посему, продолжают они, стачка представляется не только вполне законным, но и кроме того, единственным для рабочего способом получить справедливое вознаграждение за свой труд. В большинстве случаев, рабочий, не имея никаких средств, нуждаясь в работе для удовлетворения своих настоятельных потребностей, не может выговорить себе, с полною свободою, желаемую сумму заработной платы, и, по необходимости, должен принять те условия, которые ему предлагает хозяин. Средства против такого неравенства положений заключаются в той легкости соглашения, в формулировании предложения труда, которое рабочие находят в превосходстве своего числа, при своем большом скоплении. Стачка, говорят они, вот единственное, правильное, законное средство, которое свободная конкуренция предоставила рабочим для противодействия могуществу капитала.[2]

Противники стачек становятся на совершенно другую точку зрения. Чтобы произнести решительный приговор и осудить стачки, они рассматривают их по отношению к результатам. Впрочем, на стачки между хозяевами, они еще смотрят довольно снисходительно. Эти стачки, замечают они, происходят в строгой тайне. Нет никакого верного признака указать их действительное существование, нет никакого повода, который позволил бы накрыть их. А между тем действие их чувствуется, хотя и невозможно доказать их существования. Поэтому, с какой же стати, признавать за преступление такое действие, самое существование которого, в большинстве случаев, нельзя доказать, по причине тайны, коею она всегда весьма тщательно окружается?

Но, что касается стачек между рабочими, то вмешательство государства, с целью решительного запрещения этих стачек, они считают вполне справедливым и законным. Этот вид стачек, говорят они, гибелен в одинаковой степени, как для рабочего, так и для хозяина. Мы не встречаем почти ни одного сколько-нибудь замечательного примера оставления работ рабочими, который бы привел к результатам, благоприятным для рабочего. Большею же частью случается, что рабочий, истратив, в ожидании увеличения заработной платы, свои наличные небольшие средства, составленные путем долгих сбережений и приобретя вместе с тем, привычку к лености, принужден все-таки впоследствии идти в мастерскую на прежних условиях. Этот вид стачек гибелен для рабочих и еще более для национальной промышленности[3]. Они разоряют предпринимателей, капиталы коих остаются, в течение некоторого времени, непроизводительными, а вследствие этого капиталисты не могут исполнить принятых ими обязательств. В продолжение большей части времени, эти стачки носят на себе отпечаток насилия, и многие рабочие принимают в них участие только под влиянием страха и угроз. В виду такого зла, в виду результатов одинаково плачевных для обеих сторон, противники стачек приходят к решительному заключению, что государство должно не только запретить стачки, но и наказывать рабочих за участие в них, и что этого требуют интересы самих рабочих, которые почти всегда делаются жертвами стачек.

Конечно, опыт показывает, что стачки рабочих чаще всего бывают гибельны для самих рабочих; но тем не менее этот опыт нисколько не говорит ни в пользу, ни против стачек.

Чтобы научно решить составляет ли стачка законное право граждан, нужно рассматривать существо стачки с точки зрения принципов, а не судить о них по тем последствиям, более или менее пагубным, которые они порождают. Нам кажется, что стачки, по крайней мере, до тех пор, пока они имеют предметом только решимость не требовать и не предлагать труда за вознаграждение ниже или выше определенного, до приступа к делу, не представляют ничего преступного. Они имеют вид простого соглашения без всякого обязательства. В таком положении каждый волен оставить своих товарищей когда ему заблагорассудится. Такая стачка безвредна, и, можно сказать, что в этих границах стачка не имеет большего значения чем шутка, потому что она лишена всякой санкции.

Но дело представляется совершенно в ином виде, если обязательство принятия и предложение труда будет подвергнуто какой-либо санкции, каким-либо условиям. Напр. если хозяева или рабочие условятся между собою относительно штрафа или неустойки против того, кто нарушит условия стачки. Тогда, в самом деле, это условие о наказании заключает уже в себе покушение на свободу промышленности. Каждое из лиц, участвующих в стачке, отказывается, по отношению к другим лицам, от принадлежащей ему свободы труда, связывая себя обязательством на тот случай, если бы ему вздумалось воспользоваться своею свободою и нарушить данное обещание.

Нет спора, что хозяин и рабочий принимают на себя обязательства совершенно свободно. Но для того, чтобы государство могло признать действительность известного обязательства, недостаточно еще свободы согласия лиц, вступающих в обязательство; необходимо чтобы воля этих лиц определялась каким-нибудь уважительным побуждением, которое, притом, должно быть согласным с требованиями общественного порядка. Хозяин, который вопреки заключенному им с другими хозяевами обязательству, вознаграждает труд, платою выше условленной в силу этого обязательства, такими действиями отнюдь не нарушает прав других хозяев. Обязательство же заплатить неустойку или пеню за нарушение условия но опирается ни на каком уважительном основании; напротив того, оно основывается на постыдных побуждениях (tirpus causa); ибо, в этом случае, обязательство между хозяевами имеет целью принудить рабочих трудится за задельную плату, ниже той, которую они получили бы, если хозяева не стеснили свою свободу договором стачки. Обязательство это не имеет никакого законного основания, или, правильнее, основывается на побуждениях, противных общественному порядку. Эти рассуждения применяются и к соглашениям между рабочими относительно платежа неустойки в том случае, если кто-либо из рабочих, нарушив условия стачки, станет работать за плату ниже условленной между рабочими.

Закон не может признать действительности подобного соглашения. Мы спрашиваем решительных защитников права стачек: неужели закон должен предоставить хозяевам, участвующим в стачке, праве гражданского иска, против того из них, кто, подчиняясь настоятельной необходимости, станет платить рабочим задельную плату выше условленной в стачке? Неужели они будут утверждать, что судья должен приговорить к уплате условленной пени того несчастного рабочего, который, чтобы не умереть с голоду, станет работать ниже задельной платы, принятой за минимум его товарищами? Мы сомневаемся, чтобы они дошли до этого. Впрочем, если договор правилен, то нельзя останавливаться пред такими последствиями; закон должен ограждать подобный договор и суд должен осудить нарушителя. Между тем, подобная мысль возмущает наше нравственное чувство. Почему? Потому что подобное условие об уплате штрафа за нарушение стачки в сущности есть ничто иное, как ничем неоправдываемый отказ от своей свободы; такой договор, нарушая права целой категории граждан, препятствуя как хозяину, так и рабочему свободно условливаться о размере заработной платы, представляется противным общественному порядку.

И так, государство не может давать своей санкции подобного рода договорам. Следовательно, в видах противодействия нарушению общественного порядка, государство может даже подвергнуть наказанию лиц, заключающих между собою такого рода договоры и признать за преступления все стачки, сопровождаемые условиями о штрафах и неустойках. К этому следует прибавить, что свобода договора между хозяином и рабочим не может простираться до того, чтобы оправдывать такой род найма услуг рабочего, продолжительность коего простиралась бы на всю его жизнь. Ибо, обязать рабочего навсегда работать у одного хозяина, значило бы связать свободу рабочего, признать действительное существование рабства. Подобный договор был бы противен нравственности.

Напрасно стали бы возражать, что каждый из нас лучший судья своих собственных выгод. Поэтому поводу Д. С. Милль очень остроумно замечает, что предположение в пользу личного суждения тогда только справедливо, когда это суждение основано на опыте личном, существенном, действительном, и не справедливо, когда это суждение сделано прежде опыта и уже не может быть заменено другим, как только по осуждении его опытом.[4]

Тот же самый автор, с замечательною логичностью, которою он вообще отличается, развивает, этот тезис и в другом своем сочинении «La Liberte»[5]. В нашей стране, говорит он, как и в большей части стран цивилизованных, обязательство, по которому человек продал бы себя или согласился бы быть проданным в рабство, было бы не действительным; — ни закон, ни общественное мнение не приняли бы его. Таким образом мотив, ограничивающий власть известного лица над самым собою, очевиден и с особенною ясностью проглядывает в этом крайнем случае. Причина, по которой не вмешиваются (по крайней мере не в пользу других лиц) в добровольные действия человека, заключается в уважении к его свободе. Добровольный выбор лицом чего-нибудь только доказывает, что он выбрал для себя желаемое, или, по крайней мере, доступное, и после всего этого не представляется другого средства к обеспечению его блага, как предоставить ему отыскивать это благо там, где он думает его найти. Но, продавая себя в рабство, лицо, после этого единственного действия, как бы слагает с себя свободу, отказывается от всякого будущего употребления своей свободы. Следовательно, он разрушает в своем собственном положении основание, по которому мог бы свободно распоряжаться самим собою; он делается не свободным, и вместо того чтобы быть свободным, он, с этого момента, становится в такое положение, в котором трудно предполагать, чтоб он остался добровольно. Принцип свободы не требует, чтобы он был свободен для того, чтобы утратить свободу. Свобода, дающая возможность отказаться от свободы, не существует.»

Но, если необходимо решительным образом запретить пожизненные договоры найма, то не следует распространять это право до такой степени, чтобы запрещать совершение добровольных обязательств на продолжительные сроки. Добросовестное исследование, произведенное по сему предмету французским обществом социальной экономии, замечательные результаты коего изданы под заглавием «Рабочие обоих полушарий»[6] доказывает, самым убедительным образом, выгоды долговременных отношений хозяев и рабочих. Так мыловаренные заводчики в Марсели сохраняют очень продолжительные отношения с своими рабочими и служащими. Хозяева, говорит оно в своем исследовании, гордятся этими долговременными и хорошими отношениями и упоминают о них как о своих фамильных заслугах. Прикащики и рабочие говорят о фабрике, как о своем общем жилище, где имеют определенное место, где также, со временем, пристроятся и их дети. Эти поучительные предания составляют силу и верное обеспечение взаимных отношений хозяев и рабочих; взаимное довольствие обеих сторон обеспечивают в тоже время общественное спокойствие и составляют для государства драгоценные элементы устойчивости[7].

Поэтому, государство вправе воспретить всякий договор, между хозяином и рабочим, составляющий какое либо посягательство на свободу промышленности или свободу личную. Оно не только не должно оказывать какого-либо содействия к исполнению подобного рода договоров, но и, в известных случаях, может вовсе запретить совершение их под угрозою наказания.

Государство может еще определить, в общих чертах, права и обязанности, вытекающие из договора между хозяином и рабочим и установить в законе такие правила, на которые стороны могли бы ссылаться, при отсутствии противоположных этим правилам договорных условий. Оно, конечно, имеет право сделать для найма труда тоже самое, что оно сделало для продажи, для займа, для найма имуществ и для множества других подобных договоров. Поэтому, государство может определить и предписать в законе, какие права и обязанности присвояются договаривающимся сторонам точно обозначить какие условия предполагаются сами собою, а также установить продолжительность договора, на тот случай, если между сторонами не будет заключено формального и специального условия по которому либо из этих предметов.

Государство должно еще обеспечить исполнение договора между хозяином и рабочим тем же порядком, какой установлен для других договоров, добровольно заключаемых между гражданами. Вот существенные пункты, основания которых может оспаривать только дух системы, не отступающий ни пред какими последствиями.

Но деятельность государства должна ли ограничиваться этими пределами? Не следует ли государству вмешиваться далее при определении взаимных условий между хозяином и рабочим? Оно ли само может установить норму заработной платы рабочему, или, по крайней мере, назначить наименьшую цифру ее? Ему ли надлежит также определить maximum числа ежедневных рабочих часов?

При рассмотрении этих вопросов, едва ли нужно замечать, что тарификация заработной платы государствам была бы противна свободе, составляющей сущность договора. Некоторые требовали от государства назначения для заработной платы такой неизменной таксы, от которой не могли бы отступать ни рабочий, ни хозяин. Большинство, напротив, признает за рабочим право заботиться о приобретении возможно большего вознаграждения за свой труд. Между тем, многие авторы не согласны с тем, что заработная плата должна понижаться до наименьшего предела, до которого может довести ее отношение спроса к предложению.

Некоторые авторы социальной школы думают, что государство, в интересах рабочего, может назначит таксу заработной платы, определить minimum, ниже которого не может дойти заработная плата, в тех видах, чтобы предоставить затем рабочему и хозяину полную свободу выговаривать и останавливаться на цифре заработной платы, выше этого размера. По их мнению, свобода рабочего, в то время когда он выговаривает себе у хозяина плату за труд, есть не более как насмешка. Государство должно рассматривать его и обходиться с ним как с несовершеннолетним.

В этом заключается единственный серьезный аргумент, выработанный в пользу назначения minimum’а заработной платы. За исключением этого, вы не встретите у защитников официального minimum, а платы ничего более, кроме сантиментальных восклицаний о нищете рабочих, об обязанности человечества принять меры в интересе рабочих[8]. Но справедливо ли, что, в настоящем обществе, положение рабочего так безнадежно, не обеспечено, не прочно, что нужда в средствах к жизни отнимает от него свободу условливаться относительно размера платы за свой труд, и что он подчиняется в этом случае закону необходимости? По нашему мнению, представлять себе, чтобы положение рабочего во все времена и во всех местах было таково, что он, уступая крайней необходимости, находился всегда в зависимости от хозяина, желающего воспользоваться его нищетою и отдавал свой труд за плату, ниже ее ценности, значило бы совершенно не знать действительности. Без сомнения, положение рабочего иногда бывает таково и отрицать это, значило бы показать себя оптимистом. Но, было бы крайностью признавать за постоянный экономический факт, будто рабочий не пользуется вовсе свободою при заключении с хозяином условия о размере заработной платы. Выходя из этого начала, сравнивать рабочего с несовершеннолетним, навязывать государству обязанность назначать minimum заработной платы было бы только напрасным стеснением свободы хозяина и рабочего. Обращаемся в этом случае к свидетельству каждого. Если для известных отраслей промышленности находятся в изобилии рабочие руки, так что вследствие взаимной конкуренции рабочих, заработная плата сильно понижается,—то разве нет других отраслей труда, где, напротив, может быть недостаток рук, и где хозяева, вследствие того, принуждены будут согласиться на все условия, предлагаемые рабочими. Таким образом, не случается ли часто, как напр. во Франции, что при недостатке рабочих рук для земледелия, военное министерство находится вынужденным командировать военные команды в помощь сельскому населению во время жатвы? При этих условиях, встречающихся чаще нежели обыкновенно думают, особенно в тех отраслях промышленности, которые требуют со стороны ремесленника навыка и специальных знаний,—этот последний преимущественно и предписывает условия хозяину.

Затем; как справедливо замечает Д. С. Милль,[9] было бы заблуждением представлять будто конкуренция рабочих может понизить заработную плату «до нуля, или, до бесконечно малой величины». Заработная плата может уменьшаться только до того момента, когда все рабочие получат свою часть в промышленном капитале, предназначенном на выдачу заработной платы. Когда же все рабочие имеют занятия, то самая свободная конкуренция не может иметь уже влияния на заработную плату и уменьшить ее. Ибо, если бы и произошло это понижение платы, в то время, когда все рабочие заняты, тогда часть капитала останется без употребления, по недостатку рабочих. Конкуренция между капиталистами будет действовать в обратном смысле и заработная плата должна, по необходимости повыситься.

Вот целый ряд случаев, где воля рабочих совершенно свободна, где, вследствие того, государство нанесло бы ущерб их свободе и, в равной мере, свободе хозяев, считая первых за несовершеннолетних и запрещая вторым пользоваться услугами рабочих, ниже определенной законом таксы.

Но, заметят на это, ведь могут быть и такие обстоятельства, когда рабочий теснимый голодом, действительно не свободен при заключении условия о вознаграждении за свой труд, когда он, под страхом умереть с голода, принужден принять плату какую ему только предложат, как бы мала она ни была. В таких случаях рабочего нельзя считать свободным и государство должно защитить его от нищеты; в таких случаях оно должно считать рабочего как бы несовершеннолетним, и постановить, что заработная плата не должна быть уменьшаема ниже минимума, определенного законом.

Само собою разумеется, что, в этих случаях, рабочий условливается о плате под влиянием морального присуждения, достаточно сильного для того, чтобы парализовать его свободу, составляющую юридическое основание условия между хозяином и рабочим. Но, из этого нельзя еще выводить заключения, будто государство вправе смотреть на рабочего как на несовершеннолетнего, и запрещать хозяину и рабочему переступать минимум при определении заработной платы. По нашему мнению, более правильный логичный вывод был бы такой, что государство имеет право нарушать контракты в тех случаях, когда рабочий, теснимый нищетой, отдает свои услуги за бесценок, и рассматривать данное им таким образом согласие, как не свободное. В некоторых законодательствах есть подобные постановления относительно лиц, продающих недвижимые имущества.

В самом деле, французское гражданское уложение (code civil), воспроизводя в этом отношении постановления прав римского и обычного, дозволяет продавцу недвижимого имущества требовать уничтожения контракта, в случае, если он, при продаже, понес потерю в цене имущества свыше семи двенадцатых (ст. 1674). Это допущено на том именно основании, что уложение рассматривает продавца, согласившегося на такую тягостную сделку, как на лицо, которое действовало под влиянием крайней нужды, делавшей свободу воли недействительною. «Если вещь была продана за бесценок, говорится в одном отчете, прочитанном в суде г. Фором (Faure), для объяснения смысла и важности ст. 1674,—то не возможно допустить, что в этом случае согласие продавца не было вынуждаемо состоянием крайней нужды, которое не позволяло ему ни искать, ни ожидать другого покупателя. Кто, за исключением разве человека лишенного рассудка, согласится уступить свою собственность за цену, ничтожную в сравнении с действительною ценностью имущества? Только крайняя нужда может заставить его обратиться к первому встречному покупателю и этот последний не может сомневаться в таком положении продавца, когда видит его готовым согласиться на какую угодно цену»[10].

Теми же самыми мотивами, которые послужили основанием к допущению, по французскому уложению, иска об уничтожении договора продажи, может, по нашему мнению, в одинаковой степени, оправдываться и допущение иска о нарушении договора о найме труда, по поводу незначительности заработной платы. Бесспорно, право собственности на труд в равной мере уважительно, как и недвижимая собственность. Рабочий, который, теснимый крайностью, отдает за бесценок свои услуги, заслуживает такого же внимания, как и собственник, продающий свою недвижимость ниже ее действительной ценности. Поэтому, закон не нанесет ущерба свободе, если будет покровительствовать слабому, дозволив уничтожение таких контрактов, по которым рабочий отдает свой труд за плату, очевидно, недостаточную.

Вот, по нашему мнению, единственный способ покровительствовать рабочему, и защитить его от заключения таких договоров, к подписанию коих побуждает его крайняя необходимость. Определяя размер платы назначением какого-либо минимума, государство, вместо того чтобы принести пользу, повредит рабочему. Ибо, хотя государство вправе запретить хозяину не понижать размера платы ниже известного минимума, но если хозяева, вместо того, чтобы заплатить высокую заработную плату, вздумают отказаться от труда рабочих, то никто не может заставить их сделать противное, и тогда рабочий, вместо недостаточной заработной платы, не получит ничего. Таково было бы, в конечном результате, последствие установления заработной платы. Напротив того, давая хозяину и рабочему полную свободу условливаться о размере заработной платы и, вместе с тем, предоставляя рабочему право нарушения контракта, в случае незначительности заработной платы, государство оказывает действительное покровительство тем лицам, воля которых находилась под давлением крайней необходимости. Кроме того подобная мера представляет еще ту выгоду, что вполне гармонирует с общею системою законодательства (французского).

Относительно определения государством размера заработной платы могут быть сделаны еще другие замечания. Напр. если государство заставит какого либо содержателя мануфактурного заведения увеличить заработную плату сравнительно с тем размером, какой она имела бы, если бы условие хозяина с рабочими заключено было совершенно свободно, то фабрикант должен будет уменьшить число рабочих, соразмерно возвышению размера заработной платы, Так напр. положим, что у какого либо фабриканта заработная плата в, бюджете издержек производства исчислена по 150 руб. в день. Эти 150 рублей он рассчитывает на сто рабочих, следовательно, каждый из них получит по 1 руб. 50 к. в день. Предположим также, что барыши этого фабриканта не более как умеренны и ограничиваются лишь процентами с затраченного капитала и достаточным вознаграждением за труды, которые он посвящает своему производству. Если государство заставит его увеличить размер заработной платы до 1 р. 75 к., то при том же фонде в 150 руб., которым он располагает на ежедневную уплату рабочим, он принужден будет отпустить из них 15 человек. Или,—что в сущности приведет к такому же результату,—фабрикант вынужден будет возвысить в той же пропорции дену на свои произведения; вследствие этого потребление этих последних, естественно, ограничится соответственно возвышению их цены и фабрикант должен будет уменьшить размеры производства, и тогда некоторое число рабочих останется без занятий. Таким образом определение заработной платы, увеличивая се для некоторого числа рабочих, имело бы своим неизбежным последствием лишение других всяких занятий.

Здесь представляется еще вопрос, до какого же предела государство может довести размер заработной платы? На это обыкновенно отвечают, что этот минимум должен быть такой, чтобы заработная плата могла удовлетворить насущным потребностям человека. Положим, что это так. Но что же должно разуметь под насущными потребностями? Это понятие о насущных потребностях крайне относительное. Напр. во Франции две трети населения питаются каштанами, маисом и картофелем, что подтверждает знаменитый статистик барон Дюпен. Точно также, употребление рабочими блуз и деревянных башмаков не представляет собою в понятиях рабочих ничего предосудительного, В Англии, напротив, солод, хмель, сахар, водка, чай, кофе, табак считаются предметами первой потребности и английский рабочий считает для себя необходимым иметь сапоги и суконное платье[11].

Независимо от этого, для моралиста, некоторая духовная культура, чтение и проч. будет считаться, по справедливости, в числе первых потребностей человека. Для других же, достаточно будет, чтобы рабочий мог достать себе то, что ему крайне необходимо для поддержания материальной жизни. Все эти соображения, производящие большое разногласие в общественном мнении, по поводу вопроса о том, что должно подразумевать под первыми потребностями, почувствуются теми, которые, когда-либо, займутся определением размера заработной платы. Поэтому, где же может быть всего неуместнее регламентация, как не в этой сфере, когда она совершается над предметом в одно и тоже время щекотливым, сложным и запутанным!

Обратимся теперь к рассмотрению другого вопроса: может ли государство определить максимум часов работы, которые рабочий может уделять ежедневно?

По мнению Леона Фоше, этот вопрос неразрывно связан с предыдущим. «Определение количества дневной работы, говорит этот экономист, равносильно определению, в тоже самое время, низшего размера заработной платы, определению известного основания для назначения этой платы, равносильно возложению на государство обязательства уплачивать из казначейства прибавку к заработной плате, которая будет требоваться нуждами рабочих[12]. «Поэтому, заключает он, государство, не присваивая себе права определения заработной платы, не может также ограничивать число часов работы.

Нам кажется, что между этими двумя вопросами не существует никакого соотношения. Без всякого сомнения, определение часов производства труда имеет влияние на размер заработной платы, но только косвенным, образом. Ведь, и многие другие причины, в равной мере, зависящие от действий государства, напр. законы относительно труда женщин и детей, привилегии, присвоенные долговым претензиям рабочих, точно также отражаются на размере платы. Спрашивается, можно ли на основании этих причин придти к заключению, что государство не вправе затрагивать ни одного из этих вопросов, потому что оно, в этих случаях, будет приведено к необходимости установить размер заработной платы?

В наших глазах, эти два вопроса так различаются между собою, что опровергнув необходимость определения государством размера заработной платы, мы можем, не нарушая законов логики, признать за государством право ограничивать число рабочих часов на мануфактурных заведениях. Без сомнения государство не вправе сказать гражданину: я тебе запрещаю заниматься более 12-ти часов в день. Нет! человек имеет право пользоваться своею деятельностью в такой мере, в какой ему заблагорассудится. Если я желаю посвящать по 15-ти часов в день на пахание земли, или на разрешение какой либо задачи, я должен быть свободен это делать, потому что в этом я пользуюсь принадлежащим мне правом. Государству нет дела до тех гибельных последствий, которые этот излишек труда может произвести на мою организацию физическую или духовную. Для него излишне вмешаться для ограничения предела моей деятельности. Ибо, действуя таким образом, я совершаю акт, лично меня касающийся, акт, не имеющий никакого прямого влияния на общество; я поступаю так с самим собою, у себя и для себя, и один несу все последствия моего образа действий. С этой точки зрения Фоше совершенно справедлив когда восклицает: «Свобода есть право человека пользоваться своими способностями в общественном строе, согласуясь при этом с законами., и первая из этих способностей, очевидно, должна состоять в заботе о приобретении средств жизни как для своего собственного существования, так и для обеспечения своего семейства. И неужели общество будет ограничивать это право! Неужели обществу могут быть известны намерения, интересы, силы и средства каждого из его членов?»

Эти рассуждения представляются справедливыми лишь в таком случае и до тех только пор, пока мы имеем пред собою только действие личное, добровольное, исполнение которого зависит от свободной воли рабочего. Но, Фоше не обратил внимания на то обстоятельство, что вопрос принимает совершенно другой оборот, когда одно лицо условливается с другим о том, что будет работать в его пользу известное число часов в день. В этом случае, обязательство оформляется, является юридический союз, в силу которого рабочий обязан исполнить обещанную работу и, в случае отказа, государство должно вмешаться для обеспечения исполнения условия. Таким образом, свобода рабочего не так полна в этом случае, как в предыдущем. Он сам, добровольно, стеснив свою свободу на известное время, так сказать, отказался от права переменить свое желание, хотя бы даже, впоследствии, он нашел, что число обещанных или условленных рабочих часов чрезмерно, и, изнуряя его силы, должно убить его. В этом случае, дело заключается не в одном только индивидуальном факте; здесь дело идет о факте социальном, о договоре, обязательстве, заключенном одним лицом с другим. Пользование человеческою свободою, как скоро оно находится в связи с известным обязательством, должно находиться под контролем государства. Государство имеет право и обязанность удостоверяться в том, что договоры, заключаемые между гражданами, не имеют в себе ничего противного ни нравственности, ни общественным интересам. Оно может отказать в утверждении договора, несогласного с этими условиями.

Таким образом. вопрос сводится к тому, чтобы определить: действительно ли хозяин и рабочий заключают между собою договор противный нравственности и общественному порядку, если хозяин требует занятий свыше определенного числа рабочих часов и рабочий обещает столь продолжительные занятия?

Мы, не задумываясь, ответим на этот вопрос утвердительно. Всем известно, что слишком продолжительная работа на мануфактурах истощает организм и притупляет способности рабочего, тем более в наше время, когда разделение труда достигло апогея своего развития и усовершенствования в машинах сделало труд рабочего совершенно механическим. Прежде рабочий приготовлял один целое произведение, требовавшее и способности и ловкости и искусства; в настоящее же время он исполняет в изготовлении производства туже самую роль, какая приходится на долю какой-нибудь рукоятки или клапана. «Таким образом, говорит Токвиль, по мере того, как разделение труда получает свое полнейшее применение, рабочий становится слабее, ограниченнее, зависимее. Искусство делает успехи, ремесленник же, напротив, отступает от них.» Очевидно, подобные занятия, продолжаясь чрез меру, действуют в одинаковой степени гибельным образом как на здоровье, так и на духовную сторону рабочего. Если рабочий соглашается заниматься по 14 час. в день делом, представляющим крайнюю специальность, с одуряющим однообразием, и если, кроме того, он должен употреблять не менее 2-х часов на приход из своей квартиры в мастерскую и обратно, так что ему остается в течение суток только восемь часов на пищу и отдых, то он, в некотором роде, обрекает себя на самоуничтожение, он обязывается исполнять такой труд, который расстроит его здоровье, преждевременно истощит его силы и остановит в нем всякое духовное и нравственное развитие. Эти печальные последствия засвидетельствованы самыми неопровержимыми доказательствами.

«Не правда ли, говорится по этому предмету в отчете инспектора за работами малолетних на руанских мануфактурах, что беспрестанная работа, в которой рассудок не принимает никакого участия, притупляет способности человека? Не правда ли, что расслабленный, одурелый человек ищет для себя сил и радостей в пьянстве и находит их только в этом, так что в подобном состоянии он лишается и того последнего человеческого рассудка, который мог бы еще сохранить? Неправда ли, что нищета порождает безнравственность, которая в свою очередь порождает нищету и даже увековечивает ее? Не имеет ли это своим последствием потерю всех благородных чувств, упадок семейной жизни, даже до полного забвения обязанностей, так глубоко запечатленных в сердце человека, каковы напр. обязанности родительские. Не справедливо ли еще и то, что женщина, не имеющая ни минуты отдыха, которую труд убивает, которая очень редко живет в своем доме, в обществе своего мужа и детой, не может знать домашних радостей, не может быть более хорошею матерью семейства? Наконец, не очевидно ли, что и дети, воспитанные таким образом, не могут быть ни хорошими сыновьями, ни хорошими отцами, а потому никогда не будут и хорошими гражданами? Вот печальные последствия чрезмерного труда! Но, не следует думать, что эти последствия касаются только духовной и нравственной стороны человека; напротив, они отражаются в равной степени и на физической природе человека, расслабляют целые поколения и, можно опасаться, что со временем совершенно уничтожат их. Подтверждением этих слов может служить то обстоятельство, что в Руане и Ельбефе две трети лиц, достигших двадцатилетнего возраста, не способны к военной службе. Приводимые факты на столько красноречивы, что кажется к ним уже нечего прибавлять».

Таким образом, коль скоро доказаны вредные последствия чрезмерного труда, то очевидно, что если хозяин будете просить суд об исполнении договора, в котором рабочий обязался на продолжительное время заниматься ежедневною работою, превышающею человеческие силы,—судья не должен признавать действительности подобного договора, ибо в этом случае рабочий сам обрекает себя на самоубийство. Если же государство может, чрез посредство судебной власти, отказать в признании подобного договора, то точно также оно может путем общего распоряжения, т. е. законом, вовсе запретить заключение таких договоров. Оно может постановить, что будет считаться недействительным всякое условие, имеющее своим предметом обязательный труд в мастерских свыше определенного числа часов. Но это еще не всё. Так как чрезмерный труд наносит вред не только одному лицу, но, как мы выше видели, имеет гибельные последствия для целого общества, то государство имеет право подвергать наказанию тех, которые нарушают его запрещения, пользуясь трудом рабочих свыше определенного числа часов.

Против этого могут возразить, что нет надобности в определении законодательным путем числа рабочих часов, что рабочий сам должен заботиться о себе, не соглашаясь на чрезмерный труд, что его собственный интерес, который в этом случае есть, лучший судья, может служить наилучшею гарантиею, против заключения подобных гибельных условий? На это мы, вместе с Д. Стюартом Миллем[13], ответим, что именно его собственный интерес и заставит его сделать совершенно противное, потому что рабочий, который откажется работать более 10 часов, между тем как его товарищи работают 12 часов, должен лишиться своего места, или подвергнуться вычету из жалованья на соответствующую сумму, т. с. на 1/6. Предположим даже, что все рабочие согласились между собою принять за общее правило не работать более 10 час., то и в этом случае непосредственная выгода каждого рабочего состоит в нарушении условия, для доставления себе прибавки жалованья, работая двумя часами более других. Пример одного рабочего найдет многих подражателей, и, как замечает Д. С. Милль, «то, что одни сделали бы добровольно, другие тотчас должны будут сделать по необходимости, и те, которые согласились работать по 12 часов в день за усиленную плату, принуждены будут впоследствии работать за туже самую плату, какую получали прежде. Тогда допуская, что действительно было бы в интересе каждого не работать более 10 часов, и предполагая, что все другие сделали бы тоже самое, — для достижения этой цели не представлялось бы другого средства, какие заменить взаимное соглашение обязательством в силу закона и под страхом уголовной ответственности».

Вмешательство государства, для определения числа рабочих часов на мануфактурах, оправдывается кроме того некоторыми соображениями высшего порядка Рабочий, условливаясь о труде превышающем его силы, наносит вред не одному себе. Мы имели случай упомянуть, что подобный труд ослабляет поколения, производит тщедушную генерацию, неспособную к великим предприятиям. Он осуждает значительную часть населения на невежество, а невежество, как известно, порождает пороки и преступления. Таким образом, общественная польза, будущность нации прямо заинтересованы в том, чтобы работы на мануфактурах ограничивались такими пределами, которые не представляли бы важных препятствий физическому и нравственному развитию рабочего класса.

Сводя вышеизложенное, мы приходим к выводу, что, в настоящем случае, государству принадлежит право вмешательства, с целью ограничения числа рабочих часов на мануфактурах. Закон, в интересах человечества может постановить, чтобы занятия на мануфактурах не превосходили определенного числа часов и обеспечить это запрещение угрозою наказания. Само собою разумеется, что могут быть сделаны исключения для некоторых отраслей промышленности, например, для литейных заводов, где, начиная с известного момента, крайне необходим постоянный труд, в продолжение 15-ти, а иногда и 16 часов.

Но может ли государство принимать специальные меры для обеспечении исполнения взаимных обязательных между хозяевами и рабочими?

Для разрешения этого вопроса, вникнем прежде всего в юридический смысл обязательства рабочего. Договор, заключаемый им, состоит в том, что он предлагает фабриканту свой труд на определенное время. Следовательно - это обязательство личных услуг. С точки зрения общего права, никто не может быть принуждаем к исполнению чего-либо и неисполнение обязательства личных услуг всегда имеет своим последствием уплату понесенного вреда и убытков. По этому, содержатель мануфактурного заведения может принудить рабочего, оставившего его мастерскую, прежде условленного времени к уплате причиненных чрез это убытков.

Но достаточно ли этого? Не может ли государство принять других специальных мер для лучшего обеспечения исполнения обязательства принятого рабочим?

Во всех странах, где промышленность имеет уже достаточное развитие, пришли к убеждению, что государство не должно остановиться на этом, что оно вправе принять и другие, более действительные, меры. С этою целью введены так называемые рабочие книжки. Всем известно, в чем заключается рабочая книжка, Это есть тетрадь, которою обязан запастись у местного начальства всякий рабочий, занимающийся на мануфактурных заведениях. В эту тетрадь вписываются его имя, место рождения, приметы, также означаются фабрики и мастерские, где он в разнос время работал, время, проведенное на оных, отметка об исполненных им обязательствах, забранные им вперед деньги у хозяина, которых он не заработал. Хозяевам мастерских запрещается принять рабочего, если он не представит книжку, заключающую в себе отметки об исполнении обязательства, сделанные прежним хозяином, которого рабочий оставляет. Эта книжка сдается на руки хозяину. Рабочий, получивший задаток в счет платы или заключивший обязательство работать в течении известного времени, не может требовать возвращения книжки до тех пор, пока не заработает долга и не исполнит своего обязательства, если того потребует его хозяин. Независимо от этого, отметка об оставшихся в долгу за рабочим деньгах, равносильна наложению ареста на часть заработной платы, находящейся в руках того хозяина, к которому рабочий поступает вновь. Такова, в общих чертах, мера, известная под именем рабочих или расчетных книжек, установленная для обеспечения исполнения рабочими принятых ими обязательств.

Установление расчетных книжек встретило множество горячих приверженцев и отчаянных противников. Такие книжки необходимы, говорят первые. «Рабочий, которого все достояние заключается в труде и пожитки весьма ограниченны; может очень легко переходить с одного места на другое, на расстояния весьма значительные. Если он бросит свои занятия, не исполнив обязательства, которое заключил, то его можно отыскать не иначе, как употребив для его преследования громадные усилия. Отсюда значительные издержки, которые в большинстве случаев превосходят не заработанную сумму[14]». Установление книжек устраняет эти неудобства. Приверженцы книжек не останавливаются на этом, а идут еще далее. По их мнению, книжки эти введены в интересе самих рабочих. Это, говорят они, в некотором роде история их жизни, непреложное свидетельство о их честности в исполнении принятых обязательств, аттестат о их способностях и нравственности, диплом на благородство и т. д.[15]

Граф Шапталь (Chaptal) находит еще то преимущество в рабочих книжках, что «они дают возможность администрации иметь надзор за этим многочисленным классом граждан. Поэтому, правительство должно обеспечить исполнение этой меры: она служит для него могущественным средством к успешной полиции»[16]. Другие, напротив, говорят, что книжка есть яблоко раздора между хозяевами и рабочими, установление промышленного крепостничества. Они приковывают ремесленника к промышленной почве, препятствуя ему оставит хозяина, от которого он получил деньги вперед, хотя бы рабочий имел справедливые поводы к жалобам на хозяина. Введение рабочих книжек, продолжают они, нарушает закон равенства, налагая подозрение на целый класс граждан, признавая их a priori, склонными к отказу от своих обязательств, не заслуживающих никакого доверия, и все это только потому, что большая часть из них бедны! Следовательно, заключают они, установление книжек создает новый класс подозрительных людей, находящихся под постоянным надзором полиции.

Может быть, в упомянутых выше похвалах заключается столько же преувеличения, сколько и в порицании рабочих книжек. Если оставаться на почве принципов, то не может быть сомнения в том, что введение книжек представляет одну из тех предупредительных мер, которые всегда заключают в себе покушение на свободу. На самом деле, государство, в этом случае, говорит рабочему: «я признаю тебя способным нарушить данные обязательства и, чтобы помешать тебе в этом, я обязываю тебя запастись книжкою, которая послужит доказательством того, свободен ли ты от обязательств или нет; при этом я запрещаю всем хозяевам давать тебе работу, нока ты не представишь им предварительно книжку, доказывающую, что ты свободен от всяких обязательств.» В равной степени уменьшена и свобода хозяина. Между тем, как лицо, желающее нанять лошадь или мебель, может сделать это с полною свободою, не имея надобности требовать от хозяина удостоверения в том, не наняты ли уже другими эта лошадь или мебель и проч. — промышленник, желающий нанять рабочего, не пользуется такою же свободою. Под страхом штрафа и вознаграждения убытков, промышленник должен, прежде всего, убедиться, по тщательном пересмотре книжки, не нанят ли уже этот рабочий другим хозяином. Между тем как архитектор может взять подряд на постройку дома и не обязан предварительно представлять доказательства, что он хорошо выполнил свои прежние постройки,— рабочий, напротив, не может отдать свой труд ранее, пока не докажет что он исполнил свои предшествовавшие обязательства. Рабочий имея, по принципу, право свободы труда, не может отдать в наем свой труд до тех порт., пока не представит доказательства, что он не связан прежними обязательствами; при этом он не свободен даже в выборе доказательств, так как, в этом отношении, ему предоставлено только одно средство,—именно: он должен исполнить все формальности, употребить все усилия, чтобы книжка его была в надлежащем порядке. Таким образом, с этой точки зрения, хозяева и рабочие находятся в исключительном положении. Для заключения договора о найме труда, они подчиняются специальным обязательством, которые не требуются при заключении других договоров.

Для оправдания этих отношений, расчетную книжку сравнивали с контрактом о найме имущества, который служит обеспечением найма. «Установление книжек, говорит Ипполит Дьё (Dieu)[17], имеет целью доставить гарантию найму труда в том же смысле, как арендный договор обеспечивает наем имуществ; этою мерою предоставляются хозяину, нанимающему труд, те же права по отношению рабочего, отдавшего свой труд, какие существуют в других договорах между наемщиком и отдатчиком в наем. Какие же права имеет наемщик в отношении к отдавшему в наем? Наемщик имеет право воспрепятствовать отдатчику в наем произвольно нарушить договор и предоставить другому то имущество, которое он обязался дать ему в пользование. Книжка имеет туже самую цель, состоящую в том, чтобы воспрепятствовать рабочему произвольно уклониться от исполнения принятых обязательств и предоставить другому фабриканту пользование тем своим трудом, который он обязался предоставить первому хозяину.» Но это сравнение нам кажется не совсем удачным. Ипполит Дьё не обратил внимания на то обстоятельство, что между договором о найме имущества и книжкою существует то громадное различие, что заключение акта в первом случае предоставлено на волю, между тем, как в втором оно обязательно. В самом деле, можно нанять имущество, можно поручить архитектору постройку здания, не будучи обязанным составлять об этом акт, между тем, как хозяин не может нанять труд рабочего на мануфактуре и этот последний не может предоставить свой труд, пока оба не исполнят всех формальностей относительно рабочей книжки.

Рабочая книжка, как мера обязательная, может быть необходима только в таком случае, если бы было доказано, что, в виду постоянной несостоятельности рабочего, гражданское правосудие бессильно к вознаграждению ущерба, причиняемого рабочими самовольно нарушающими договор. Ибо известно, что предупредительные меры могут иметь место лишь тогда, если меры исправительные и карательные оказываются не действительными. Но это не совсем верно относительно рабочего. Правда,, его имущество очень ограничено, но и вред могущий произойти для хозяина от нарушения договора, срок которого обыкновенно бывает не слишком продолжителен, не может быть значителен; поэтому понятно, что в большинстве случаев, этот ущерб может быть очень легко покрыт удержанием некоторой части заработной платы.

Как полицейская мера, рабочая книжка, чтобы ни говорил о ней Шапталь, не оправдывает своего назначения. По этому самые усердные защитники рабочих книжек желают, чтобы рабочая книжка утратила это полицейское значение, которому они исключительно приписывают не популярность ее в некоторых классах рабочих. И на практике она не приносит тех услуг, которых от нее ожидали. В этом случае она столь же мало достигает цели, как и паспорта. У большинства преступников, как известно, бумаги обыкновенно бывают в отличном порядке. Недобросовестный рабочий очень легко может достать новую книжку, или под предлогом потери прежде бывшей у него, или, переменив местожительство, может явиться к властям своего нового место пребывания и получить тут книжку, заявив, что он прежде не работал на фабриках; между тем, честный рабочий должен подвергаться, благодаря рабочим книжкам, разным формальностям по меньшей мере бесполезным. Скажем более, эти книжки породили серьезные злоупотребления: некоторые хозяева делали в книжках дурные отметки о своих рабочих, с целью помешать им найти потом место где бы то ни было.

Тем не менее, все вышеизложенное не может привести нас к тому заключению, что рабочие книжки должны быть уничтожены. Напротив, мы желаем, чтобы употребление их сделалось всеобщим, чтобы они распространились на все категории рабочих, чтобы закон дал, по возможности, полную и, в тоже время, упрощенную организацию этому способу заключения контракта между хозяином и рабочим. Мы только того мнения, что следует уничтожит обязательный характер книжек. Таково также и мнение замечательного экономиста Курсель Сенеля. «В этом случае, говорит он[18], свобода будет полною, как того желают наука и разум, и рабочие и те, которые ими пользуются, не лишатся удобного и полезного способа удостоверений. С того момента, как книжка перестанет быть признаком крепостничества, она сделается признаком такого отличия, которым хорошие рабочие станут гордиться.»

Теперь представляется вопрос, может ли государство принять специальные меры для обеспечения исполнения обязательств хозяев по отношению к их рабочим?

Общие принципы, о которых мы упомянули при рассмотрении вопроса о рабочих книжках, не допускают в этом случае других каких либо правил, кроме существующих в общих законах. В самом деле, обязательство хозяина заключается в обязательстве уплатить условленное вознаграждение. Если он не исполнит этого обязательства, то должен быть принуждаем к тому теми же способами, теми же формами судопроизводства, как и всякий должник, не уплативший своих долгов. Закон не может применяться к нему ни строже, ни снисходительнее чем к другим должникам, так как юридические отношения, существующие между хозяином и рабочим те же самые, как обыкновенные отношения должника к верителю известной суммы.

Но ничто не препятствует к предоставлению привилегированного места между кредиторами тому рабочему, которому не уплачена заработная плата. Все законодательства признают известные долговые претензии более уважительными, достойными большего внимания, нежели другие, и сообразно с этим постановляют, что эти долговые претензии имеют преимущественное право пред другими. Таковы, на основании гражданского кодекса, долг медику, школьному учителю, долг лицу, поставлявшему съестные припасы для должника и его семейства. Кажется, нет надобности доказывать, что долг рабочему достоин того же внимания, заслуживает то-го же предпочтения и потому, если закон определяет, что эта долговая претензия рабочего имеет преимущественное право пред прочими претензиями, то в этом случае отнюдь не нарушается принцип справедливости, напротив — это вызывается требованиями человеколюбия.

В предыдущих рассуждениях мы старались определить условия, при которых необходимо вмешательство государства в отношения между хозяином и рабочим, рассматривая их как граждан, имеющих одинаковые юридические права, как совершеннолетних, пользующихся полною правоспособностью.

Но, при тех условиях, при которых промышленность действует в настоящее время, она не ограничивается только употреблением исключительно рук взрослого человека. Разделение труда, усовершенствования в машинах, желание извлечь всевозможную пользу из этих могущественных орудий производства, не подверженных утомлению, затем потребность дешевого производства, — все это вместе содействовало постепенно к тому, чтобы заменить в некоторой степени труд мужчин, трудом детей или женщин и увеличить в тоже время число рабочих часов. Кроме того труд детей оправдывается иногда еще и другими соображениями: «гибкость их членов, проворство движений, малость роста дают им большое преимущество пред взрослыми при некоторых операциях производства»[19]. Так на бумагопрядильнях—прядильщик нуждается в вязальщике (rattacheur); небольшая высота станков и род работы специально приспособлены для детей, по их малому росту и гибкости членов. Под влиянием этих различных причин труду детей и женщин принадлежит значительное место в промышленности.

Барон Дюпен развил эти соображения весьма последовательным образом[20]: «большая выгода, говорит он, заключается в том, чтобы заставлять действовать беспрестанно механизмы, сокращая до невозможности перерывы для отдыха: высшее же совершенство будет состоять в беспрерывной работе.

«Какие же причины могут служить препятствием к достижению подобной цели с возможно-большею выгодою для богатств общественного и частного? Такое препятствие заключается в самой человеческой природе и в тех пределах, которые она полагает возможному употреблению сил рабочих.

«Когда заставляют действовать усовершенствованные машины, даже самые автоматические, работающие без посторонней помощи, то для приведения их в такое состояние, для поддержания их действия, для доставления им материала, для перемещения и переработки его, наконец, для отвращения могущих быть случайностей, необходимы искусная рука, бдительный глаз, предусмотрительный разум. В некоторых случаях вместо мужчины достаточно женщины; вместо взрослого—юноша, вместо юноши—слабый дитя; но во всяком случае, кроме неодушевленных двигателей, необходимо при работе существо, имеющее душу и чувства, существо видящее, рассуждающее, помогающее.

«У каждого промышленника есть два очевидные интереса, два непобедимые стремления: прежде всего приискать для управления, для помощи неодушевленным двигателям прилежных сотрудников, которые бы по причине своей молодости, по своей слабости были более терпеливыми и более способными к перенесению тягостей труда; затем, окупить каждое малейшее потребление человеческой силы возможно большим потреблением времени, с ущербом для отдыха.

«Дух расчета, действуя в этом направлении доходит до крайних пределов. Мало-помалу требуют от рабочего класса всего, что только он может произвести из этого преобразованного труда, с тою целью, чтобы довести напряжение человеческой силы до совершенного ее изнеможения, вследствие продолжительности работы.

«В то время, когда совершается эта чрезмерная продолжительность труда, тот же самый дух расчета, принимая людей за вещи и считая жизнь за ценность потребляемую по таксе (a prix-courant), этот дух расчета, повторяем мы, кончает промышленную метаморфозу тем, что стремится заменить мужскую силу неодушевленными двигателями, ловкость мужчины—ловкостью женщины, легкость мужчины — легкостью юноши и даже дитяти, и все это для того, чтобы иметь возможно большее сбережение на заработной плате, вследствие употребления для работ существ более слабых или молодых, лишь они только видели и дышали.

«В этих видах допущены в мастерские оба пола и все три возраста, совместно, которые если можно так выразиться, увлекаются, безразлично, механическим двигателем к продолжительной работе, в течении дня и ночи, с тою целью, чтобы, по возможности, достигнуть безостановочного движения и беспрерывного труда».

О женском труде мы будем говорить ниже. В отношении же детского труда, кажется несомненным, что государство не может ограничить свою деятельность такими узкими границами, как в отношении труда совершеннолетних. Право опеки государства над малолетними никогда не было оспариваемо. Законодательство всех цивилизованных народов признало это право, учредив власть родителей и вместе с сим установив правила и границы для самой почтенной из этих властей, т. е. отца над его детьми.

Вмешиваясь таким образом в отношения отца и детей, государство руководилось при этом не исключительно только интересом покровительства слабому. Его деятельность определяется в этом случае соображениями гораздо высшими. Прежде всего, заметим, что все мотивы, приведенные выше для оправдания права государства ограничивать число рабочих часов, получают новую силу, когда дело касается труда женщин и детей. Независимо от сего, общество, как и отдельное лицо, чувствует потребность в жизни и, для продолжения своего прогрессивного существования на вечные времена, крайне нуждается в том, чтобы рядом с существующим поколением, воспитывалось новое, которое, по своей умственной и нравственной культуре, по своему физическому развитию, походило бы или даже превосходило поколение, которое оно имеет заменить. Поэтому общественный интерес требует, чтобы физические и нравственные силы детей не были заглушаемы в своем зародыше или останавливаемы в своем развитии, и забота о таких важных интересах, от которых зависит будущность общества, не может быть вполне предоставлена власти отца, какою бы бдительною и нежною она ни была создана от природы. Поэтому государство, как орган общества, обязано специально покровительствовать малолетним и при том в несравненно больших размерах, нежели совершеннолетним.

Право вмешательства государства оправдывается в настоящем случае еще и другими соображениями. Когда несовершеннолетний находится в известных юридических отношениях личных или имущественных, то государство не доверяет его способности охранять свои интересы, так как несовершеннолетний не в состоянии защищать себя. Поэтому здесь оказывается необходимым вмешательство государства в виду естественной слабости того, кому нужно оказать покровительство.

Это право опеки, которое имеет государство над малолетним, служит для него защитою во всех его отношениях, в коих он может находится. Нет сомнения, что если несовершеннолетний поступит на фабрику или в мастерскую в качестве рабочего и отец его договаривается с хозяином об условиях, на коих его сын будет работать у сего последнего, то государство не может в этом случае положиться исключительно на отеческие заботливость и нежность, при определении условий договора на труд. Если бы напр. отец обещал количество ежедневного труда, которое превосходит силы дитяти или вовсе не оставляет ему свободного времени для получения хотя первоначального образования, то суд обязан не утверждать подобного договора, суд должен отказать хозяину в иске против дитяти, а кроме того, государство, в силу принадлежащего ему права верховной опеки, должно противодействовать исполнению таких обязательств. Закон может установить правила относительно детского труда на фабриках, в мастерских, может определить число часов, в течение коих дети могут работать, и вместе с тем установить наказание для тех, кто будет заставлять их работать более определенного числа часов. Сверх того, так как деятельность государства, по отношению к этому предмету, может быть действительною лишь при том условии, если ему будет принадлежать возможность поверки: исполняются ли его предписания, то государство имеет право действовать в этом случае мерами предупредительными, установить систему надзора и осмотров, которая давала бы его агентам возможность делать во всякое время поверку на промышленных заведениях: исполняются ли законы о труде малолетних.

Между тем право вмешательства государства в этих случаях было оспариваемо некоторыми лицами, ссылавшимися при этом на два великие принципа: на родительскую власть и на принцип свободы промышленности. Г. Ренуар, в своем замечательном докладе, о котором мы имели уже случай упомянуть выше, победоносно опроверг оба эти возражения.

«Правда, говорит он, было бы большим общественным несчастием поколебать основы родительской власти, так как отец должен заниматься воспитанием своих детей, выбирать им занятия, приготовлять им будущность. Но закон, признавая известное право, должен в тоже время пресекать злоупотребление этим правом Закон, при всем доверии к отеческой власти, не должен забывать, что дети, наравне с другими членами общества, имеют личные права, которые должны пользоваться покровительством государства. Защищать существование и здоровье детей от посягательства на них со стороны отца—не значит еще колебать родительскую власть. Право общества заключается в этом случае в том, чтобы телесный организм детей развивался свободно до тех пор, пока не приобретет всей полноты физических сил; чтобы разум и способности детей были направляемы к добру, так как по своему малолетству умственная и нравственная деятельность сама по себе немощна руководить ими.

«Если обратиться к фактам, то нельзя из них не усмотреть, что многие отцы, имея в виду увеличение заработков, приобретаемых их детьми, соглашаются истощать их работами, превосходящими силы их возраста. Разве свидетели самые достоверные не подтверждают, что есть много отцов, достаточно низких, для того, чтобы тратить в кабаках излишек заработной платы, приобретаемый на счет жизни их детей? Вот проступки, которые должны быть запрещены законом, и, в случае их совершения, должны подлежать наказанию.

«Сказанное относительно родительской власти, в равной степени может относиться и к принципу свободы промышленности, на который ссылаются противники права вмешательства. Преследовать за неправильные действия в области промышленности, еще не значит стеснять эту последнюю. Свобода, как выбор между добром и злом, заинтересована в том, чтобы выбор зла был строго воспрещен. Нравственная свобода, как начало и образец для всех других форм свободы, находит в угрызениях совести кару, за все уклонения от правого пути; законная же свобода должна находить в положительном законе средства к пресечению проступков. Таким образом, не в отрицании свободы промышленности и не в соображениях, выведенных из неудобств конкуренции, а; напротив, именно в самом принципе свободы промышленности, можно найти оправдание наказания за покушение на здоровье, способности и нравственность детей, покушение, проявляющееся в действиях, составляющих преступное употребление свободы, которые закон запрещает как преступления или проступки».

Поэтому комиссия в которой Ренуар принимал участие, единогласно признала, что излишек труда, налагаемый на детей, составляет преступление; что закон имеет право установить пределы, за которыми начинается преступление, и что следовательно, он имеет право и обязанность ограничивать труд и назначить наказание для нарушителей. Кроме того, комиссия эта выработала целую систему мер предупредительных для надзора за мануфактурными заведениями.

Здесь представляется одно возражение практического свойства. Говорят, что применение подобного закона невозможно во всех родах промышленности, в которых принимают участие дети. В самом деле, дети работают не только на заводах, где употребляются паровые двигатели, но очень часто они занимаются, в качестве учеников, в мастерской своего отца или учителя. Может случиться, что здесь на детей будет возложен труд, превосходящий их силы и государство будет не в состоянии, не вторгаясь в домашний быт, воспользоваться своим правом надзора и репрессии. Поэтому придется установить различие между промышленностями, учредить две категории, из коих первая будет подчинена постановлениям закона, а вторая останется свободною от всяких ограничений, и это повело бы роковым образом к отрицанию начала равенства перед законом.

Но, если не возможно преследовать все проявления зла и само государство бессильно пресечь все злоупотребления, то разве государство может совершенно отказаться преследовать зло и не предпринимать ничего, коль скоро оно не в состоянии достигнуть всего в полноте? Без сомнения, закон не может распространить свое действие до такой степени, чтобы касаться труда детей под отеческою кровлею, в частных домах. При том же нужно заметить, что те же самые причины, которые делают излишек труда таким гибельным на больших заводах, бывают только в исключительных случаях в частных мастерских. «Нет никакого сходства, сказал по этому поводу французский министр народного просвещения, во время прений о законе 1842 года, между семейною средою, куда, впрочем, закон все-таки проникает, и этими большими предприятиями, созданными нашим современным положением, которые должны служить на пользу общества, не нанося ущерба началам нравственности и человечности». Поэтому неосновательно говорят, будто правила, имеющие целью пресечение на больших заводах злоупотреблений этого вида, нарушают принцип равенства, так как применяются исключительно к некоторым промышленностям, которые, по постоянству и важности совершающихся в них злоупотреблений, обратили на себя специальное внимание законодателя.

Предыдущие рассуждения приводят нас к вопросу о труде малолетних не на больших мануфактурных заведениях, но в скромной мастерской, где они изучают мастерство под наблюдением хозяина и, в тоже время, помогают ему своими услугами. Большею частью малолетний поступает в мастерскую по условию, на основании коего хозяин мастерской обязывается выучить его известному мастерству, в течение определенного срока, за известную плату и под условием, что малолетний будет помогать ему по мере своих сил. Это условие обыкновенно называется договором об обучении (contrat d’apprentissage)[21].

Достаточно определить сущность этого договора, чтобы тотчас придти к заключению, что государству должно принадлежать в этом случае самое широкое право вмешательства. В самом деле, в этом договоре всегда участвует малолетний, который становится в обязательные отношения не только своим имуществом, но также и своею личностью; ибо большею частью ученик платит своим трудом за обучение ремеслу. Кроме того, вследствие нахождения ученика в течение большей части дня в мастерской, вдали от своих родителей, хозяин облекается некоторою долею родительской власти, на том же основании, как и учитель в школе. Это еще не все. В некоторых ремеслах ученик живет у хозяина. В этих случаях, хозяин пользуется, в силу самого порядка вещей, отеческою властью во всей ее полноте. В подобных ремеслах, хозяин, на самом деле, заступает место отца малолетнего; он не только обучает его мастерству, но и должен заботиться также о его нравственности и здоровье. Важность подобного договора для будущности малолетнего вполне оправдывает вмешательство государства.

Государство не может довериться исключительно отеческой заботливости при установлении правил об условиях договора, столь важного для будущности малолетнего, договора, который должен значительно влиять на физическое и нравственное развитие сего последнего. На этом основании, закон не должен допускать передачи со стороны отца своей власти первому встречному, а также возложение договором обучения на детей такой работы, которая превышает силы их юного возраста, или которая бы лишила их возможности получить какое либо образование. Равным образом закон вправе постановить, что договор обучения не должен продолжаться свыше времени, необходимого для изучения мастерства, в тех видах, чтобы хозяин не получил чрезмерного вознаграждения посредством усиленной работы ученика, которая могла бы внушить ему отвращение к труду[22].

Уничтожение таких злоупотреблений составляет бесспорно прямую обязанность законодателя.

Мы полагаем, что вмешательство государства не должно ограничиваться только этими пределами. Мы думаем, что кроме этого, договор обучения должен быть обязателен для малолетнего не прежде, как по утверждении его судебною властью. Гражданский кодекс и последние ипотечные законы во Франции и Бельгии указывают множество случаев, в которых разные сделки, касающиеся имущества малолетних, приобретают обязательную силу не прежде, как по утверждении их надлежащею судебною властью. Нам кажется, что закон может дать место вмешательству судебной власти также и при заключении договора об обучении и постановить, что всякое условие этого рода будет обязательно для малолетнего не прежде, как с утверждением его судебною властью и по выслушании заключения лица прокурорского надзора. Подобное распоряжение имело бы еще и ту выгоду, что повело бы к уничтожению словесных договоров об обучении, часто встречающихся в настоящее время, которые часто представляют серьезные неудобства[23].

Д. Стюарт Милль, не колеблясь, признает за государством широкое право вмешательства во все то, что касается труда малолетних, но не допускает того же относительно женщин. Этот экономист утверждает, что не верно в принципе и опасно на практике подводить под один и тот же разряд женщин и детей как с точки зрения работ на мануфактурах, так и в некоторых других отношениях. «Дети, ниже известного возраста, говорит он, не могут рассуждать или действовать самостоятельно, и до достижения зрелого возраста, они неизменно представляются более или менее неспособными. Но женщины вполне способны сознавать свои интересы и располагать ими, и одна только несправедливость их настоящего социального положения (в Англии) могла бы препятствовать им в этом деле. Если бы женщины обладали в такой же мере как и мужчины свободою распоряжаться их наследственною собственностью и благоприобретенным имуществом, то не представлялось бы никакого повода ограничивать число часов, в течении которых они могли бы работать для самих себя с тою целью, чтобы доставить им время поработать для своих мужей»[24].

Какое бы уважение ни питали мы к авторитету английского экономиста, мы не можем, однако, согласиться с мнением его по этому предмету. Мы полагаем, что законодательства Англии и Франции, установляя правила для труда женщин, не перешли границ права государства, как потому, что женщина в современном обществе продолжает находиться еще в легальном положении, очерченном Д. Ст. Миллем, так и потому, что она, по выражению другого экономиста, некоторым образом есть старшая дочь мужа и состоит у него в подчинении[25], но и, независимо от того, на основании гораздо высших соображений, действие коих уже чувствуется в предположении, что не сегодня, так в близком будущем женщина сделается совершенно свободною, по отношению к своему имуществу, от опеки мужа. Эти соображения состоят в том, что природа специально предназначила женщин для воспроизведения рода человеческого. Так как женщина носит детей в своем чреве, кормит их своим молоком, воспитывает их в первое время после рождения, то физическое состояние ее имеет большое влияние на детей. Изнуряя свое здоровье чрезмерными работами, женщина вредит не только себе, но и отягощает общество болезненным и дряблым потомством, которое в свою очередь произведет поколение еще более бедное физическими силами. Таким образом расслабление женщины не ограничивается только ее собственною личностью, но влияет на детей, которых она производит как мать и может иметь своим последствием вырождение целых поколений.

Поэтому, весьма важный общественный интерес заключается в том, чтобы не допустить женщину до разрушения ее сил чрезмерною работою, хотя бы она работала по собственному желанию, без всякого принуждения. Женщина, преступающая известные границы труда, не только совершает медленное самоубийство, но в тоже время сокращает жизнь, силы детей, которых она имеет произвести на свет. На основании этих рассуждений, мы приходим к заключению, что покровительствовать матери, значит покровительствовать в то же самое время детям. Если чрезмерно продолжительная работа производится постоянно, в известном классе граждан и в определенных родах промышленности, то в этих случаях, государство имеет право вмешательства в тех видах, чтобы предупредить вредные последствия чрезмерного труда женщин. Такие последствия в особенности обнаруживаются при занятиях женщин на заведениях, приводимых в движение паром. Исследования, сделанные в Англии и Франции, по доводу составления законов о работе женщин, подтверждают, что чрезмерная работа женщин на мануфактурах производит на здоровье детей, ими производимых, бедственное влияние. «Последствия чрезмерного труда на мануфактурных заведениях, говорит один врач из Ланкастера, занимавшийся исследованием этого вопроса в Англии, делаются еще более чувствительными после родов. Дети рождаются менее ординарной величины и имеют бледный и морщинистый вид. Если 20 детей, родившихся от женщин, работающих на мануфактурных заведениях, поставить рядом с детьми, происшедшими от здоровых родителей, я их различу по одному внешнему виду. Молоко матерей портится, так что грудные младенцы не могут питаться им. Последствием сего бывает у женщин физическое расстройство, против которого обыкновенным средством служит водка. От того у замужних работниц нередки выкидыши.» Поэтому, если бы даже была отменена опека, под которою, в силу теперешнего законодательства, находятся замужние женщины, закон все-таки имел бы право предупреждать такие печальные последствия продолжительности работ женщин на мануфактурных заведениях и ограничивать продолжительность этой работы более правильными пределами.

Мы почти исчерпали ряд случаев, в коих государство может принимать понудительные меры по отношению к договорам между хозяевами и рабочими, не нарушая в то же время великого принципа свободы труда. Остается упомянуть еще об одном случае, заслуживающем полного внимания.

Есть некоторые роды промышленностей, которые, будучи производимы без соблюдения некоторых условий, угрожают опасностью для жизни рабочих. Государство, которое может принять меры для обеспечения безопасности и спокойствия лиц, живущих около опасных или вредных для здоровья заводов, может, равным образом, как мы далее разъясним это, не нарушая свободы промышленности, вмешаться, с целью устранить, или, по крайней мере, уменьшить эту опасность для здоровья и жизни рабочих, предписывая соблюдение известных предосторожностей, указываемых наукою и началами гуманности. Такие меры были приняты в Бельгии королевским постановлением 12 ноября 1849 г. относительно порядка надзора над заведениями опасными и вредными для здоровья. Постановление это составляет особую заслугу Бельгии, как первой державы, сделавшей, в пользу рабочего, такое великодушное применение права вмешательства государства в промышленные отношения.

За пределами этих границ, государство уже, не обязано принимать принудительных мер в отношениях между хозяевами и рабочими. Но из этого еще не следует, чтобы оно должно было в других случаях подчиниться безусловному воздержанию или полнейшему бездействию. Не нарушая свободы труда, государство может иногда проявлять свою деятельность и оказывать благотворное влияние также другими способами. Оно может мерами чисто административными, путем советов и указаний, способствовать в сильной степени установлению добрых отношений между хозяевами и рабочими, интересы коих слишком часто друг другу противоречат. Оно может, например, учредить особую юрисдикцию, которая, действуя частью в качестве посредника, частью путем судебных решений, в состоянии предупреждать и устранять, без особых усилий, затруднения этого рода. Такую цель имеет во Франции учреждение промышленных судов (Conseils des prud’ hommes). Хотя суды эти существуют уже с давних времен, но никто не видит в этом учреждении покушения на свободу труда или на равенство граждан перед законом.

Кончая рассуждение об этом предмете, мы считаем не липшим заметить, что закон может еще определит, какие условия должны быть подразумеваемы между хозяевами и рабочими, в случае отсутствия противоположных им постановлений в договоре найма. Никогда не обвиняли законодателя в нарушении пределов принадлежащей ему власти за то, что он определил в чем состоят взаимные права и обязанности продавца и покупателя, хозяина и наемщика, доверителя и поверенного, на те случаи, когда участвующие в договорах этого рода не постановят особых условий? Если закон это делает в настоящее время, и уже с давних времен, по отношению к другим договорам, то он может предпринять то же самое и в отношении договоров, касающихся труда. Он может определить какие права и обязанности должны быть признаваемы условленными между хозяином и рабочим, какова должна быть подразумеваемая продолжительность договора, меры принятые для его действительности или его уничтожения, формальности потребные для его уничтожения, при отсутствии противных сему условий о том или другом из названных нами предметов. Остается, только сожалеть, что до сего времени законодатель не воспользовался шире этим правом в отношении договоров о труде, и что французский гражданский кодекс, заключающий в себе, 65 статей (1713 — 1778) о найме вещей, посвятил только две найму прислуги и рабочих (ст. 1780 и 1781). Договор о найме труда заключается всего чаще словесно, и без особого старания сторон точно определить их права и обязанности, и потому казалось бы, что в настоящем случае более необходимо, чем в каком либо другом, восполнить недомолвки договаривающихся сторон и установить в чем, при отсутствии формальных договоров, должны состоять условия найма, которые следует считать принятыми обеими договаривающимися сторонами.



[1] Fr. Bastiat, Harmonies economiques, chap. des Salaires. Baidrillart, Manuel d’economie politique; Paris, Guillaumin, edit 1857. 4-me partie, chap. II.

[2] A.E. Cherbuliez, article Coalitions dans le Diet. d’Econ. politique edit. Guillaumin.

[3] В самом деле, в Вельфоре, вследствие частых стачек рабочих, печатание ситцев совсем прекратилось.

[4] [5] La Liberte, par. G. Stuart Mill; traduit et angmente d’une introduction par Dupont – White. Paris, Guillaumin, edit. 1860.

[6] Les Onvriers des deux mondes; Paris, Guillaumin, ed.

[7] Монография le Debardeur de la banlieue de Paris, помещенная в том же самом труде (т. II ст. 451) указывает, напротив, на неудобства кратковременных обязательств.

[8] Не надо забывать, что все это имеет в виду только западный пролетариат.

[9] Princ. d’Ec. pol. t. I. p. 412.

[10] Discours et rapports sur le Code civil, t. VI, page 83. Paris, Moreaux, an XII (1804).

[11] Russcher, Principes d’Economie politique, traduits par Wolowski, t. II, p. 44 Paris, librairie de Guillaumin, 1857.

[12] Речь, произнесенная в учредительном собрании, в заседании 31 Августа 1848 г. и помещенная в l’Histoire parleamentaire de l’Assamblie nationale; t. IV, p. 413.

[13] Princ. d’Ec. pol., t. II, p. 596.

[14] Раппорт, представленный первому Консулу 30 мессидора, XI года.

[15] Объяснительная записка к проекту закона о рабочих книжках, представленная в Палату Перов 31 января 1844 г. Vilain. Guide theorique et pratiyue des Conseils de Prud’ homes, p. 241. Bruxelles, Weissenbruh, 1861. Paroles de Bethment Chambres des Deputes, séance du 18 jauvier 1844.

[16] Chaptal, De l’Industrie francaise; t. II; p. 315. Paris Renouard, 1829.

[17] Moniteur des Prud’hommes, redige par. M. Hippolite Dieu, avocet a la Cour royale de Paris, 16 mai 1846.

[18] Dict. d’Econ. politique; edition Guillaumin, article livret.

[19] Доклад Ренуара в палату депутатов, по закону 22 марта 1841 г. от имени комиссии.

[20] Доклад К. Дюпена палате перов по закону 29 июня 1847 г.

[21] Читатель с большою пользою прочтет заметку о промышленном обучении напечатанную французским министерством земледелия и торговли в 1846 г. в Moniteur des Prud’ homes, annec 1846, №№ 17, 24, 31 января и 17 февраля, а также приготовительные материалы к французскому закону 22 февраля 1851.

[22] Французский закон 25 Февраля 1851 г. не переступил, по нашему мнению, естественных границ вмешательства государства в этот предмет, признав не имеющими права держать учеников лиц, осужденных за известные преступления и проступки и запретив холостым и вдовцам принимать на жительство несовершеннолетних учениц, а также определив количество ежедневной работы, которое может произвести ученик в тех видах, чтобы дать возможность ученикам исполнять религиозные обряды и научиться читать и писать.

[23] В прекрасной статье, помещенной в Moniteur des Couseils de Prud’ hommes (1842 г. 1 Апреля) Ипполит Дьё предлагает подчинить договоры об обучении утверждению промышленных судей, «они сумеют, говорит он, посредством соглашений привести стороны к уничтожению условий тягостных для детей. В тех же случаях, когда соглашения не последует, отказ в утверждении договора будет служить выражением порицания этих условий».

[24] Pr. d’Econ. polit., t. II et V, § 9.

[25] Замечания Воловского. Речь в национальном собрании 31 Августа 1848 г. См. Hist. parlem. de l’Ass. nat. t. IV. стрю 408.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100