www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Трудовое право
Теория промышленного права (перевод с французского). Санкт-Петербург, 1873.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
§ 3. О праве вмешательства государства в отношения промышленников к потребителям.

Выше мы объяснили, что подобно тому, как право распоряжения своим произведением составляет необходимое последствие труда, так и свобода купли и продажи вытекает прямо из принципа свободы промышленности, и что одна без другой немыслимы. Поэтому, когда производитель меняет свои произведения на другие, продает их, или просто уступает, нет надобности призывать какую либо власть вмешиваться в соглашения договаривающихся сторон, с целью установления условий торга. Каждой из этих сторон должно принадлежать право свободно предлагать условия, на свой риск и страх, сообразно с собственными интересами.

Но, как справедливо заметил Воловский, свобода торговли не состоит в возможности употреблять при продаже неверные меры или весы или же уклоняться, при продаже, от уплаты установленных пошлин и пользоваться, таким образом, соблазнительною безнаказанностью[1]. Когда производитель обманывает потребителя относительно рода, количества или качества товара, то, без сомнения, пострадавший от такого поступка, может требовать вознаграждения за ущерб, причиненный ему обманом. Государство же, принуждая бесчестного производителя к вознаграждению лица, которое он обманул, разрушая договор купли-продажи, восстановляя обиженного покупателя во всех его правах, исполняет этим самым одну из своих важнейших и необходимейших обязанностей—отправление гражданского правосудия.

Если бы обманы в отношениях между продавцом и покупателем случались редко и влекли бы за собою лишь незначительный вред, а также, если бы потребитель был в состоянии, без особенных затруднений, оградить себя от обмана, то деятельность государства в делах этого рода могла бы ограничиться единственно удовлетворением обиженной стороны, посредством восстановления ее в нарушенных правах, при каждом отдельном случае их нарушения. Но, к несчастию, на самом деле бывает иначе. Обманы в торговле не только не редки, но в наше время приняли такие размеры, что, при всем желании, невозможно считать их явлениями случайными. Вогенарг (Vauguenargues) говорил о торговле своего времени, «что она была школою для изучения обмана». Эти слова еще с большою уверенностью могут быть отнесены к нашему времени. В самом деле, обманы в торговле, подмеси, подделки произведений и вообще обманы относительно рода и качества товаров возрастают в страшной пропорции. Успехи наук способствуют облегчению жалкого искусства подмесей и подделок и дают возможность исполнять их с такою ловкостью, что потребитель только иногда, и то лишь с большим трудом, может заметить их присутствие. В настоящее время доказано, что значительная часть съестных припасов подделывается примесью веществ, лишенных питательного свойства, а иногда даже положительно вредных, которые, вместо питания, отравляют потребителя[2].

Такой порядок вещей не только наносит вред потребителю, но и представляет еще то неудобство, что затрудняет производство честной и добросовестной промышленности и торговли, и даже, можно сказать, делает их почти невозможными потому, что потребитель, обманутый кажущеюся дешевизною поддельных произведений и не будучи в состоянии различить предметов поддельных от настоящих, часто отказывается от приобретения последних, по причине их возвышенной цены. Равным образом и честный фабрикант, из опасения быть устраненным от дел торговых, поставляется, против желания своего, в необходимость следовать дурному примеру и прибегать к обману для того, чтобы получить возможность продавать свои произведения также дешево, как сбывают свои товары его менее совестливые конкуренты.

Но иногда эта подделка произведений наносит большой вред общественному благосостоянию, лишая страну обладания важными отраслями торговли. Благодаря этим причинам, Франция потеряла значительную часть предметов вывоза[3].

Но это еще не всё. Если подмеси делаются в произведениях, служащих для пищи или питья человеку, то этим наносится страшный вред здоровью и общественной гигиене. Такие последствия обманов, столь гибельные как для общественного здоровья, так и для национального благосостояния, указывают в достаточной уже степени на то, что государство не исполнило бы своего назначения, если бы деятельность его, по отношению к торговле произведениями внутренней промышленности, ограничивалась только вознаграждением за убыток, понесенный лицом, которое сделалось жертвою обмана. В случаях, о которых мы только что упомянули, эти обманы, нарушая общественный порядок, представляют слишком важное значение. Если они касаются произведений, употребляемых в пищу, то составляют посягательство на общественную гигиену, лишение налагаемое на бедных в самом их существовании. Когда же они касаются произведений, назначенных к вывозу, они представляют покушение на национальное благосостояние. Во всяком случае, обманы представляют худой и соблазнительный пример и в то же время служат препятствием для промышленности честной и добросовестной. Этих причин уже слишком достаточно для того, чтобы предоставить государству право вмешательства путем репрессии и наказывать, в известных случаях, торговые обманы. Мы говорим: в известных случаях. В самом деле, очевидно, что не все подделки и не все обманы о роде и качестве произведений заслуживают наказаний, и что во многих случаях вознаграждение за причиненный вред будет вполне достаточно. Так, во всех случаях, когда потребитель может лично удостовериться в качестве приобретаемого товара, он должен винить самого себя, если окажется обманутым. Убыток, понесенный им, будет чисто личным. Мы не думаем напр., чтобы какой-либо фабрикант, продавая за тибетскую шаль кусок ткани меньшей стоимости, совершал бы такое действие, за которое следовало бы его подвергнуть тюремному заключению или денежному взысканию, хотя, с нравственной точки зрения, поступок его достоин порицания. По нашему мнению, применение наказания за торговые обманы может иметь место только под условием, если последствия обмана касаются не одного человека, но затрагивают еще общие интересы, нарушают напр. общественную гигиену, благосостояние и добрую известность государства[4].

Нет надобности прибегать к многосторонним соображениям для того, чтобы убедиться, что преследование этого рода злоупотреблений, как бы строго оно не было, представляется средством недостаточным против этого недуга. Уголовная статистика несомненно свидетельствует, что торговые обманы, подделки произведений и подмеси, не взирая на их частое повторение, не взирая на постоянное возрастание их числа, преследуются весьма редко. Это бессилие репрессивных мер зависит от многих причин. Во-первых нужно заметить, что очень часто купленное произведение назначается не для немедленного употребления, или же потребитель не в состоянии удостовериться сам непосредственно — есть ли подмесь в известном произведении, и, вследствие того, преступление ускользает от всякого преследования. Другое обстоятельство делает еще более затруднительным преследование преступлений этого рода. Напр. если вредные вещества подмешиваются к произведению, и, большею частью, в очень незначительном количестве, то их влияние может сделаться чувствительным чрез долгий промежуток времени и, почти, незаметным образом, и тогда зло оказывает свое действие медленно, не обнаруживая в тоже время своей причины. Точно тек же если шерстяные материи, смешанные с бумагою, выдаются публике за чисто шерстяные ткани, то нужно быть экспертом в материях, чтобы открыть обман, и посему чаще всего бывает, что потребитель усмотрит только недостаток прочности, не догадываясь о ее причине. Определение количества поставленных потребителю предметов было бы для него делом также весьма затруднительным, если бы не существовало постоянной меры, определенной законом. Но это еще не всё. При современном состоянии торговли, произведение, прежде нежели дойдет до потребителя, проходит чрез слишком большое число рук, так что почти не представляется возможности отыскать виновника подделки. В самом деле, произведение обыкновенно сначала поступает от фабриканта к оптовому торговцу, от оптового торговца к розничному или мелочному и, наконец, от этих последних переходит уже к потребителю. После стольких переходов, есть ли положительная возможность отыскать виновного?

Невозможность определения источника вредных последствий, причиненных общественной гигиене (народному здоровью), некоторыми подмесями, затем, неспособность потребителя лично удостовериться в роде, количестве и качестве произведений, и, наконец, затруднение отыскать виновника обмана среди быстрых и многочисленных переходов, которым подвергается произведение, прежде чем дойдет до рук потребителя — вот три достаточные причины, на которых основывается бессилие преследований и коими оправдывается предупредительное вмешательство государства. Без всякого сомнения, государство находится здесь в условиях, которые мы признаем оправдывающими предварительное с его стороны вмешательство потому, что в этих случаях вознаграждение и наказание в одинаковой степени бессильны для воспрепятствования распространению зла.

Теперь обратимся к рассмотрению того, какой характер должны иметь эти предупредительные меры и постараемся определить границы, до которых они могут простираться.

Прежде всего, едва ли можно сомневаться в том, что государство вправе обязать своих граждан пользоваться указными мерами для определения количества, а иногда и качества произведений, обращающихся в торговле. Во всех цивилизованных странах, закон определяет единицы, служащие для измерения объема, длины, тяжести и предписывает гражданам употребление их для определения в торговле количества вещей. Это предмет законодательства о мерах и весах. По этому поводу Моро замечает, что там, где не существует однообразной формы весов и мер, социальные сделки становятся затруднительными, встречают разные препятствия и легче подвергаются ошибкам и обманам всякого рода[5]. Обязанность граждан пользоваться официальными мерами для определения количества произведений в торговых сделках составляет, конечно, одну из предупредительных мер против обмана. Экономисты, самым ревностным образом защищающие все, что только касается личной свободы, никогда не думали восставать против такого вмешательства государства, потому и мы считаем излишним доказывать справедливость того, что всеми безусловно признано справедливым.

Но государство, употребляя предупредительные меры с целью обеспечения потребителя от обмана в количестве, может ли принимать подобные же меры в видах ограждения его от обмана относительно рода, происхождения или качества товара? Ставя вопрос в таком виде, мы косвенным образом касаемся обязательного клейма. В самом деле, обязательное клеймо есть одно из действительных средств, обыкновенно предлагаемых против обманов. Всем известно, что система клейм, и преимущественно в последние годы, была предметом самых оживленных споров, еще далеко не завершившихся до настоящего времени. По важности сего предмета и его новости, мы позволим себе поговорить о нем несколько подробнее.

Многие думали, что обманам, увеличивающимся в страшной пропорции, будет противопоставлено действительное препятствие, если мануфактурный промышленник обязан будет клеймить свои произведения знаком, удостоверяющим его происхождение или качество. Этот именно знак и называется фабричным клеймом. Бесспорно, что обязательное клеймение произведений будет могущественным средством для предупреждения их подделок и обманов в торговле. Подобный взгляд на клейма разделяется не только теоретиками, но и многими из практических людей, мнение коих заслуживает серьезного обсуждения. Достаточно припомнить, что в 1846 г. генеральный совет д. Сены, состав коего нельзя заподозрить в приверженности утопическим идеям, единогласно принял предложение об установлении обязательных клейм[6]. Около того же времени общество поощрения национальной промышленности во Франции, состоявшее преимущественно из важнейших фабрикантов Парижа, высказалось в пользу обязательного клейма и, спустя некоторое время, палата депутатов освятила этот принцип в проекте закона, который, однако, не был приведен в действие.

Поставленный в таком общем виде вопрос об обязательном клейме имеет множество защитников, между которыми замечается, однако, разномыслие с того момента, как дело коснется применения этой системы на практике, и тогда число их значительно уменьшается. Были предложены различные системы организации клейм, но во всех этих системах понятие об обязательном клейме имеет одинаковое значение.

Рассмотрим, прежде всего, систему номинального клейма (marque nominale). Изобретателем его считается Жобар, предложивший его и защищавший свое предложение во многих статьях, отличающихся оригинальностью и остроумием[7]. По мнению Жобара, для того, чтобы ответственность фабриканта не останавливалась на пороге его фабрики, но преследовала бы его повсюду, в видах прекращения подделок произведений, государство должно обязать фабриканта ставить на своих произведениях известный знак (штемпель), называемый клеймом, посредством коего можно было бы удостовериться в происхождении товара и узнать фамилию или фирму производителя, в мастерских которого оно выделано. Таково значение клейма о происхождении товара, иначе называемого клеймом номинальным.

Всякий товар, выставленный на продажу, должен быть снабжен клеймом, означающим его происхождение, под угрозою конфискации товара за неисполнение этого требования. Обязательное клеймо этого рода имеет своим назначением доставить каждому возможность узнать имя фабриканта; но оно ни мало не свидетельствует ни о качестве товара, ни о материале, из которого он выделан. Жобар считает излишним обязывать фабрикантов к означению, посредством клейма, этих подробностей. «Мы требуем, говорит он, чтобы наложение клейма о происхождении было обязательным. Это требование состоит в том, чтобы каждый фабрикант, под опасением конфискации или штрафа, ставил клеймо на своих произведениях, не обращая внимание на то, хорошего ли они или дурного качества. Наложение же клейма о качестве товара, мы предоставляем доброй воле каждого и докажем, что этот последний род клейма самый необходимый, самый существенный, сделается, по силе обстоятельств, обязательным без всякого принуждения. Как только фабриканты обязаны будут ставить клейма их фирм на своих произведениях, то они уже не захотят употреблять в этих произведениях какие либо подмеси для удовлетворения требований своих многочисленных продавцов товара, которые осаждают их теперь и заставляют делать разные фокусы, с целью удешевить товар, т. е. испортить его качество, потому что их ответственность как фабрикантов, не остановится, как теперь, на пороге фабрики, но будет преследовать их даже на краю света»[8].

Воловский, в своей замечательной статье, поводом к составлению коей послужил проект закона о клеймах, внесенный в 1846 г. в французскую палату перов, соглашается, что обязательное клеймо о происхождении товара не противоречит принципу свободы, на котором основывается французское промышленное законодательство[9]. Но, при этом он полагает, что обязательное клеймо о происхождении то-нара ни к чему не послужит до тех пор, пока, согласно мнению Жобара, наложение клейма о качестве товара будет предоставлено доброй воле каждого. Воловский прекрасно отвечает этому последнему следующим образом: «вполне законно, говорит он, примешивать в шерсти бумагу и приготовлять подсвечники из цинка, но только не с тою целью, чтобы продавать эти произведения на рынках за ткани из чистой шерсти или за подсвечники из бронзы.»

«Когда фабрикант, допуская в свои произведения примеси низшего качества, выделывает изделия по очень дешевой цене, то в подобного рода фабрикации не заключается еще никакого обмана; здесь нет еще преступления, за которое следовало бы наказывать, при чем вопрос, в существе, нисколько не изменяется от того обстоятельства, находится ли на изделии именное клеймо фабриканта или же его не имеется. Коль скоро промышленность свободна, то в самом способе производства не может заключаться преступления, которое, очевидно, имеет место только тогда, когда будет несогласие между объявленными качествами проданного произведения и действительным его составом. Поэтому, основанием наказуемости обмана в качестве или роде товара может служить не клеймо о происхождении товара, а только клеймо о его качестве (сортовое). Если бы производителю сказали: делайте что вам угодно, но только скажите, что именно вы делаете, тогда, по крайней мере, обязанности, соединенные с клеймом, влекли бы за собою действительную ответственность и достигали бы вполне желаемой цели.»

Знаменитый профессор консерватории искусств и ремесел идет еще далее. В противность мнению большой части экономистов, он допускает, что свободе промышленности не нанесется «смертельного удара при установлении обязательности сортового клейма.» Но, вскоре затем, он колеблется и противоречием ничем не объяснимым совершенно отвергает систему обязательного клейма.

«Или, говорит он, обязательное клеймо излишне, или условия, которыми оно обставляется для его действительности, заключают в себе настоящее притеснение и восстановляют старое прошедшее, осужденное уже всеми совершенно сознательно. В системе, которую превозносят и которую мы отвергаем, прибавляет автор, недостаточно только прикладывать клеймо к каждому произведению, но должно прикладывать только к таким предметам, качество коих удостоверено надлежащим образом. Для этого необходимы контроль и постоянное вмешательство власти в круг промышленной деятельности». Признав, что обязательное именное клеймо нс противоречит свободе промышленности и что обязательное сортовое клеймо не нанесет смертельного удара этой свободе, Воловский кончает, однако же, тем, что осуждает и то и другое.

Высказываясь против обязательного клейма, Воловский остается верным принципам той экономической школы, которой он считается одним из замечательных руководителей. В самом деле, почти все экономисты единодушно осуждают систему обязательных клейм, как именных так и сортовых. В своих нападениях они не обращают большого внимания на принцип, и не вникают вовсе в то обстоятельство, что изведанная на опыте недостаточность мер восстановительных и карательных для обуздания обманных поступков составляет вполне достаточное основание, оправдывающее необходимость мер предупредительных, направленных к достижению тон же самой цели. Становясь на практическую точку зрения, они стараются доказать, что обязательное клеймо не даст потребителю ожидаемых обеспечений, а послужит только к стеснению свободы промышленности.

Обязанность клеймить произведения, говорят они, будет иметь необходимым последствием поверку их лицами, назначаемыми к тому от правительства. Эти новые должностные лица, многочисленность коих можно себе представить, будучи обязаны проверять таким образом ежедневно огромное множество произведений, служащих предметами потребления страны, могут делать только самые поверхностные осмотры. Очень часто они будут ошибаться, удостоверяя, что произведение согласуется с клеймом, которое оно носит, а публика, в свою очередь, будет обманута ложною гарантиею клейма. Кроме того, очень многие произведения подвержены порче, и клейма приложенные к ним, до прихода их в такое состояние, добросовестно, будут очень часто оказываться впоследствии неверными, по причине вредного влияния времени на некоторые произведения. Потому, клейма представляют весьма слабую гарантию для потребителя. «Сведущие и осторожные потребители не избегнут необходимости возобновлять произведенную поверку произведений лично или чрез доверенных людей. Что же касается массы несведущих людей, той доверчивой и незнакомой с качествами товара публики, в интересах которой именно предполагается эта предохранительная мера, то она будет введена в заблуждения в сто раз большие, чем при настоящем порядке потому что нет хуже того обмана, который прикрывается законным ручательством и официальным штемпелем.»[10]

Обязательное клеймо, прибавляют они, призрачное для потребителя, составит между тем жестокое стеснение для производителя. При существовании этого клейма необходимо, чтобы все мастерские, фабрики, были постоянно открыты инспекторам, на обязанности коих будет лежать проверка соответствия качества товара с имеющимся на нем клеймом. В таком случае следует распроститься с секретами производств, составляющими богатство некоторых фабрикантов, с неприкосновенностью жилища фабриканта, обязанного открыть свободный доступ целой армии правительственных инспекторов. И эти последние не будут также непогрешимыми. Легко можно ожидать, что они будут относиться снисходительно к злоупотреблениям одного фабриканта, и чрезмерно строго к другим. Какой обильный источник беспокойств для фабриканта и, притом, без всякой видимой пользы для потребителя!

Большая часть экономистов, более последовательных чем Воловский, делающий различие между произведениями предназначенными для внутреннего потребления и произведениями назначенными к вывозу, отвергают обязательное клеймо, даже для этой последней категории произведений. Они не допускают, чтобы подобное клеймо было бы действительным средством против тех обманов, которые так беспощадно порицал граф Шапталь и которые нанесли такой большой вред французской промышленности[11]. Допустим,—говорят они,— что «ваши присяжные досмотрщики и штемпельщики учреждены и размещены по таможням на всей границе. Они не пропускают ни одного произведения без клейма. Не довольствуясь только именем фабриканта, они прикладывают к каждому произведению аттестацию о его качестве, цене и проч. Неужели, вы думаете, что дело от этого выигрывает?

«Как бы строги ни были ваши законы, их действие не простирается за пределы государственной территории. Товар, переходя на иностранную почву, ускользает, как из вашего распоряжения, так и из ваших рук. Он предоставляется посредникам, которые уже передают его потребителю и обману которых вы не в силах воспрепятствовать. Таким образом существенные результаты вашего официального попечительства могут легко исчезнуть[12].

По нашему мнению, система обязательных клейм не заслуживает ни излишних похвал, так щедро расточаемых ей Жобаром, ни излишних порицаний, коими экономисты преследуют эту систему. Обязательные клейма не составляют могущественного средства против всех подделок потому, что не могут быть прикладываемы, ко всем без исключения товарам. Возьмем для примера муку. Каким образом гарантировать ее от подмесей посредством клейма? Чтобы достигнуть этого, нужно закупорить ее в отмеченные клеймом помещения, которые должны оставаться герметически закрытыми до того момента, в который они дойдут потребителя. Какое невыносимое стеснение причинила бы эта мера торговле этим произведением, какие бы непреодолимые затруднения встретились бы в этом случае?

Но, чтобы ни говорили экономисты, введение обязательного клейма не может, тем не менее, нанести смертельного удара свободе труда. Доказательством тому служит то обстоятельство, что многие отрасли промышленности процветают с незапамятных времен при существовании такого порядка, и самые ревностные приверженцы свободы труда не только не протестовали против него, но и не видели в нем нарушения этого принципа. Пусть экономисты, так горячо пекущиеся о свободе, осмотрятся кругом. Они убедятся, что производство серебряных и золотых вещей и драгоценностей подчинено клеймению штемпелями, указывающими пробу и происхождение произведения т. е. обязательным клеймам именному и сортовому одновременно[13]. Они увидят также, что выделка огнестрельного оружия подвергнута обязательному клеймению[14], а между тем, в Бельгии, эта отрасль промышленности очень распространена и находится в цветущем состоянии. Город Льеж снабжает оружием чуть не целый свет, и никто и никогда не думал утверждать, что эти отрасли промышленности не пользуются свободою в Бельгии.

На основании предыдущих рассуждений, можно уже предвидеть наше заключение по вопросу о клеймах. Прежде всего, мы заметим, что клеймо может служить действительным ручательством в достоинстве произведения только тогда, когда оно будет, в одно и тоже время, сортовым и именным; положение это мы вполне доказали. Затем, государство может обязать фабрикантов клеймить свои произведения, но, притом, только в тех случаях, в которых несостоятельность мер гражданских и уголовных к воспрепятствованию совершения обманов и подделок вполне доказана. Клейма должны быть сделаны обязательными не безусловно, в виде общего для всех видов промышленности правила, но лишь для тех отраслей ее, произведения которых трудно поверить, относительно их качества, непосредственно самому покупателю и, притом, могут быть подвержены клейму без значительного затруднения для фабриканта[15].

В силу того же самого принципа, было бы излишним со стороны государства налагать клейма на произведения таких промышленностей, в качестве коих может убедиться самый неопытный потребитель. В этих случаях потребитель должен быть предоставлен самому себе. Равным образом, клеймо не должно быть обязательным для тех промышленностей, произведения коих, по самому свойству материала, из которого выделаны, или же по своему размеру, неудобны для клеймения, или могут подвергнуться порче вследствие клеймения. В этих случаях клеймение будет стеснением для фабриканта, по причине затруднения, с коим сопряжено наложение клейма на произведение, и, в тоже время, подобное клеймо представит покупателю слабое ручательство по той легкости, с которою оно может быть уничтожено и заменено другим, а главное, вследствие невозможности найти виновного среди многочисленных посредников, которые передают произведение один другому, прежде нежели оно дойдет до рук потребителя. Заметим еще, что государство не должно установлять обязательного клейма для тех промышленностей, Произведения которых представляют столь незначительную ценность, что подделка их причинит потребителю лишь ничтожный вред, который во всяком случае, будет не соразмерен с стеснением, коему подвергнется неминуемо производитель, в том случае, если будут предприняты меры для предупреждения этого ущерба.

Таким образом, мы пришли к тому заключению, что государство вправе установить обязательное клеймение произведений, и что оно может предпринять эту меру лишь относительно тех промышленностей, произведения коих по роду и качествам своим таковы, что при покупке их трудно открыть в них признаки подделки и, притом, только тогда, когда подделка таковых предметов может причинить чувствительный вред или гигиене, или национальному благосостоянию, или же, наконец, интересам потребителя.

Некоторые произведения промышленности как напр. консервы мясные и из овощей, пиво, медикаменты и другие, предназначаются человеку для потребления. Приготовленные не надлежащим образом, они могут иметь самое вредное влияние на народное здравие. Предоставить самому потребителю входить в оценку качества этих произведений, и, затем, наказывать того промышленника, который, по невежеству или недобросовестности, причинил бы ему вред, значило бы обеспечивать безнаказанность одного из самых важных злоупотреблений, которые только может породить свобода промышленности, ибо в большинстве случаев невозможно было бы с точностью определить причину болезни. Так напр. если больной умрет от приема дурно приготовленного лекарства, то весьма трудно, если несовершенно невозможно, доказать, что причиною смерти было именно дурно приготовленное лекарство, а не течение болезни. Так как во всех приведенных случаях меры гражданские и уголовные оказываются недействительными, то на государстве лежит обязанность прибегнуть к мерам предупредительным. Впрочем, ограничения в свободе труда, которые могут быть установлены правительством с этою целью, должны быть расположены в постепенности, соответствующей важности опасности, угрожающей в том или другом случае и, кроме того, заключаться в пределах строгой необходимости. Так напр. в видах обеспечения хорошего качества жизненных припасов, правительство не может ни предписывать известных способов их приготовления, ни определять средств, которые должны быть употребляемы для сохранения говядины и фруктов, ни узаконить того, из какого именно вещества должно производить пивоварение. Но, как только наукой будет познано, что способы производства, или употребляемые для него вещества вредны для здоровья, правительственная власть вправе тотчас запретить употребление тех и других. Она имеет право учредить также систему надзора, с целью воспрепятствовать обращению в продаже предназначаемых в пищу предметов, признаваемых вредными для здоровья. Подобные порядки существуют почти везде, не вызывая никаких жалоб даже, со стороны самых ревностных экономистов. Возражения начинаются с того момента, когда граница эта переступается и требуется удостоверение в знаниях и способностях, предварительно разрешения производств некоторых промышленностей. Известно, что во многих странах никто не может заниматься профессиею аптекаря, прежде чем подвергнется испытанию из определенных законом предметов и представит, таким образом, доказательства своих знаний и способностей. Кроме того, выдержавши испытание, аптекарь обязан приготовлять медикаменты по способам, предписанным в особо назначенном для сего руководстве и иметь постоянно в запасе медикаменты, означенные в особом каталоге.

Росси, не колеблясь, одобряет эти меры, потому что, говорит он, злоупотребления могут произвести в этом случае невознаградимые последствия для личности или для общества[16]. Р. Моль идет еще далее. Он допускает не только монополию фармацевтов относительно продажи своих произведений, но и признает их обязанными иметь постоянно в готовности необходимые медикаменты, быть в распоряжении публики днем и ночью, представлять, предварительно, доказательства своих знаний практических и теоретических и подвергать свои аптеки осмотру властей. Независимо от того, он думает, что правительственная власть может воспрепятствовать сильной конкуренции между фармацевтами, с тою целью, чтобы обеспеченное их положение доставило бы им возможность иметь постоянно различные медикаменты и в достаточном количестве. Он требует также, чтобы государство установило таксу на аптекарские произведения и разрешало бы учреждение аптек только в тех местах, где они могли бы рассчитывать на число покупателей в размере от 3-х до 4-х тысяч человек[17].

Дюнойе, Ф. Бастиа и Жюль Симон приходят по этому вопросу к совершенно различным заключениям. Первый допускает, что всякое лицо, которое, без достаточной подготовки, будет производить такое важное ремесло, как содержание аптеки, могущее причинить вред для жизни и здоровья других лиц, уже вследствие этого одного поступка, должно быть признаваемо виновным и подвергаемо преследованию и наказанию, хотя бы оно и не причинило никому вреда своими действиями. Но, он сомневается в том, чтобы опасность, которую представляет это искусство, была бы достаточным основанием к сохранению за государством права судить о способностях фармацевтов и брать на себя ответственность за их знания и деятельность. «Действительное последствие дипломов и официальных привилегий состоит, говорит он, в дозволении снабженным ими лицам безнаказанно совершать ошибки, которые, при существовании свободы и ответственности, имели бы несравненно важнейшее значение и были бы по этой причине избегаемы с несравненно большим старанием». Применение строгих наказаний обеспечивало бы граждан лучше, чем все предупредительные меры[18]. По мнению этого экономиста, «обвиняемый должен будет доказать пред судом, что он не легкомысленно приступил к практике своего искусства и предпринял только то, что представлялось для него возможным предпринять. На обязанности же суда будет лежать, на основании свидетельских показаний и поверки фактов, разрешить в каждом данном случае вопрос: имеются в самом деле достаточные основания подвергать обвиняемого ответственности».

Ф. Бастиа становится на точку зрения более общую и возвышенную. Он оспаривает право раздачи дипломов о знаниях, как разрушающее свободу преподавания. «Предоставьте какому либо лицу, говорит он, право раздавать ученые степени,. оставив при этом свободу преподавания не-прикосновенною, и результат будет тот, что преподавание окажется на самом деле в рабстве[19]

Мы не сознаем ясно того, что именно выигрывает свобода труда при системе Дюнойе. Ибо, если вникнуть в эту систему, то окажется, что она требует доказательств в знаниях, т. е. испытание. Только испытание будет производится в суде полиции исправительной, а не пред специальными присяжными, при чем определение суда об оставлении жалобы без последствий—равнялось бы выдаче диплома. Испытание же все-таки имеет место, но не много позже. Вместо того, чтобы требовать доказательств о знаниях от всех желающих заняться производством известной прогрессии, прокурорский надзор присвоит себе право требовать представления этих доказательств от одного промышленника, освобождая в тоже время другого от этой обязанности. Последствием такого порядка явится произвол, возведенный на степень закона. Вмешательство будет, вместо предупредительного уголовным, и вся разница окажется только в словах; в действительности же свобода ничего не выиграет.

Возражения Бастиа имели бы характер более серьёзный, если бы право выдавать дипломы необходимо влекло бы за собою право устанавливать методы изучения. Хотя на самом деле это существует в странах, в коих государству принадлежит монополия в деле образования; но пример Бельгии, где преподавание совершенно свободно, но где, в тоже время, право раздачи дипломов принадлежит исключительно правительству, может служить доказательством неправильности приведенных опасений. Для неприкосновенности свободы преподавания не представляется надобности в уничтожении испытаний и дипломов. Достаточно было бы назначить особых сведущих присяжных, которым и поручить раздачу степеней, при условиях полного беспристрастия, т. е. с тем, чтобы все способные кандидаты имели бы одинаковые шансы на успех, чтобы системы, коим они следовали при изучении предмета, и заведения,, где они получили образование, не имели бы никакого влияния на убеждение судей, но принимались бы во внимание единственно их способности. Конечно, не может представиться особых затруднений в учреждении такого рода присяжных, которым бы можно было поручить раздачу степеней. Система, существующая в Бельгии, как бы несовершенна она ни была, достаточно указывает на то, что это дело не совсем невозможное, как думает Бастиа, но только сопряжено с практическими затруднениями, причина коих легко понятна.

Жюль Симон находит еще то неудобство в требовании от аптекаря диплома о его знаниях, что это обстоятельство имеет влияние на возвышение цены медикаментов. «Простейшее средство, говорит им, продается по баснословной цене, потому что за каждый препарат мы платим небольшую часть стоимости диплома, полученного практикантом. Это есть налог на здоровье и тем более тяжелый, что делает медикаменты недоступными для бедного класса.»[20] Ошибка здесь очевидна, и потому ответ очень прост. Если раздача дипломов сопряжена с уплатою сбора по таксе, и эта повинность возвышает цену медикаментов, то необходимо отменить или понизить таксу, но нет необходимости уничтожать дипломы. Если же предположить, что возвышение цены медикаментов происходит от затраты капитала на приобретение необходимых к получению диплома познаний, то жаловаться на это обстоятельство невозможно потому, что капитал, затраченный на приобретение познаний, есть conditio sine qua non для того, чтобы получить хорошие фармацевтические продукты; такая затрата представлялась бы еще необходимее тогда, когда государство не стало бы требовать дипломов. По-этому совершенно справедливо, чтобы доход с этого капитала, затраченного в качестве первого или основного вклада, содержался в цене продукта.

В заключение мы скажем, что правительство может требовать доказательств о познаниях и нравственных качествах лиц, желающих заняться производством некоторых промышленностей, имеющих близкое отношение к народному здоровью, так как злоупотребления в оных не поправимы и с трудом могут быть обнаружены. Но вследствие того, что меры эти ограничивают свободу труда, государству следует употреблять их с крайнею осторожностью и только в тех случаях, когда настоятельность их не подлежит сомнению. Исходя из этого положения, мы не допускаем ни ограничения числа аптекарей, ни установления таксы на их произведения, предлагаемых Р. Молем.

Установление таксы на произведения излишне, как в интересе промышленника, так и в интересе производителя, и приводит к результатам совершенно противоположным предполагаемой цели. В самом деле, при этом должен иметь место один из трех случаев: 1, или такса будет выше действительной ценности продукта, и, в этом случае, она будет законным для промышленника основанием к возвышению цены до официального предела; она произведет искусственное вздорожание; 2, или такса будет ниже ценности произведения, в этом случае, промышленник вместо того, чтобы работать в убыток, скорее остановит производство, и так как предмет подлежащий таксе сделается более редким, то его действительная ценность возвысится в известной пропорции и, в этом случае, сила обстоятельств будет могущественнее закона. Потребитель же, имея настоятельную нужду в произведении, должен будет отказаться от выгоды, представляемой таксою, и заплатить настоящую цену посредством секретной купли. Но, как подобная купля не действительна перед законом, который обходится и такое действие, в случае обнаружения, может подвергнуть продавца преследованию и наказанию, то продавец еще более возвышает цену из желания вознаградить себя за риск, коему подвергается. При обоих означенных предположениях такса будет иметь последствием ущерб для производителя или потребителя. Если, наконец 3, такса будет вполне соответствовать действительной ценности произведения, она не будет несправедлива, но сделается бесполезною потому, что если известный класс производителей условиться продавать свои произведения выше цены, которой они действительно стоят, для извлечения из своего капитала и труда возможно больших выгод, то чрезмерность этих выгод привлечет к промышленности другие капиталы и рабочие руки. Изобилие произведений произведет понижение цены и заставит уменьшить ее до нормальной, без всякого вмешательства правительственной власти. Верность этого соображения до сих пор не оспорена. Принцип, на котором основываются таксы, имеет, в общем своем значении не многих защитников. Но когда дело касается тех промышленностей, которые удовлетворяют потребностям народного продовольствия, как напр. печение хлеба, то самые серьезные мыслители, не колеблясь, признают за государством право установления высшего предела цены. Такова цель такси на жизненные припасы, до сих пор существующей во многих странах, не исключая тех, которые признают свободу торговли основным началом своего промышленного законодательства и, между прочим, во Франции и Бельгии.

С точки зрения чисто экономической, такса на хлеб не может быть оправдана теми же соображениями, как и такса на другие предметы. В защиту ее ссылаются обыкновенно на общественную пользу. Говорят, что слишком сильное возвышение цены на хлеб, может быть причиною возмущений в государстве. Такса на хлеб составляет одно из легких средств для предупреждения этого возвышения, посредством установления определенной цены во время дороговизны под условием, однако же, вознаграждения пекарей за недостаточность таксы в то время, когда цены на зерновой хлеб упадут. Таким образом такса делает из пекаря кассира для потребителя: она устанавливает между ними обоими текущий счет. Во время голода или дороговизны зернового хлеба, пекарь делает потребителю аванс из своего капитала, который последний уплачивает в годы изобилия и дешевизны. Следовательно, в этом случае, такса определяет срок и сумму платежа. Операция эта была бы совершенно правильна, если бы стороны, подвергающиеся ей, оставались одни и те же. Но очень часто лица, занимающиеся печением хлеба, начинают или оставляют ремесло булочника. Еще большая подвижность существует между потребителями произведений каждой булочной. От этого происходит, что вновь явившийся производитель будет пользоваться выгодами и авансами, наложенными таксою на его предшественника, и наличный потребитель заплатит долг потребителя прежнего времени,

Такса, между прочим, дает на практике место серьезным неудобствам, как об этом замечает Иосиф Гарнье (Garnie)[21]. «Может случиться, что те лица, которые устанавляют таксу на хлеб, недостаточно знакомы с различными родами зернового хлеба, молотьбою, мукою и самым приготовлением хлеба. Для установления таксы, они обыкновенно пользуются результатами, добытыми опытами более или менее отдаленными, более или менее удачно произведенными относительно выхода хлеба из зерна и муки различных качеств. Но, опыт свидетельствует, что выход хлеба ин зерна или муки одного и того же качества изменяется ежегодно в размере от 6 до 7%. Независимо от этого, цена печеного хлеба зависит от цены дров, общих издержек, издержек по содержанию, от заработной платы, процентов на капитал, каковые расходы оценщик не в состоянии определить. Наконец цена на хлеб пропорциональна цене на муку; цена же сей последней, пропорциональна цене на зерно. Потому рыночные цены, которые служат основанием таксы, по общему мнению, представляются средствами в высшей степени древними, в высшей степени не точными и весьма часто дурно соображенными. Таким образом и официальные цены на хлеб составляют ошибку, результат целого рода неверных оснований».

Когда сношения между производителем и потребителем устанавливаются частным образом, без всякого характера публичности, то государство ограничивает свое вмешательство указанными выше пределами. По когда эти юридические отношения совершаются в виду властей, когда обмен произведений происходит не в частных местах, когда промышленник выставляет их на продажу в сборных пунктах, называемых ярмарками и рынками, то понятно что государство может быть бдительнее для ограждения, в случае надобности, интересов потребителя. В самом деле, подобные собрания происходят обыкновенно на публичных местах и не могут быть устроены иначе, как с согласия и с содействием правительства. Очень часто они служат источником благосостояния тех местностей, где происходят. Вследствие этого государство вправе пользоваться полицейскими на ярмарках и рынках правами и осуществлять эти права для обеспечения законности сделок, там заключаемых, и для ограждения потребителя от обманов и мошенничеств всякого рода.

Полицейские права, принадлежащие государству на ярмарках и рынках до сих пор никогда не были оспариваемы в принципе, но границы их еще далеко не установлены Положение, что ярмарки и рынки не могут быть устраиваемы без согласия правительства, совершенно справедливо. Даже в некоторых случаях необходимо разрешение верховной власти «ибо, как замечает Тилеман (Tielemaus)[22], умножая до излишества ярмарки и рынки в известной местности, можно произвести недостаток в съестных припасах, конкуренция может прекратиться или усилится, и следствием этого будет, как в одном так и в другом случае, неправильность в ценах ко вреду потребителя или производителя, Между тем учреждение ярмарок имеет целью облегчение, возбуждение и усовершенствование всевозможных производств, посредством совместничества, вызываемого ярмарками, а также и установление цен на товары. Они не достигали бы цели своего учреждения, если бы от местной власти зависело чрезмерно умножать их в известной местности.»

Государство, разрешив учреждение ярмарки или рынка, может принять меры для обеспечения правильности сделок, не посягая на свободу лица. В этих видах оно может устранять с рынка произведения испорченные или подделанные, учредить публичные весы и присяжных весовщиков и мерильщиков, утверждать средние цены, в продолжение всего времени торга на рынках. Один только недобросовестный торговец может жаловаться на такого рода мероприятия.

К сожалению, полиция, иногда, на публичных рынках не действует только в указанных выше границах. Вследствие неправильного понимания интересов потребителя, постановления о ярмарках и рынках содержат в себе иногда понудительные меры, клонящиеся к побуждению производителя к продаже товара. Они или запрещают продажу вне рынка, или не дозволяют обратно увозить товары, выставленные для продажи; или же запрещают доступ на рынок оптовым торговцам, прежде чем частные лица успеют запастись провизиею, и, таким образом, благоприятствуя одной категории потребителей, наносят этим самым ущерб другой. Затем они запрещают продажи гуртом и определяют до мельчайших подробностей наибольшее количество товара, которое может быть выставлено на продажу. Эти предосторожности в пользу покупателя составляют, в принципе, покушение на свободу торговых сделок. Практическим же их последствием неизбежно является удаление производителя с рынка, на котором он встречает подобные препятствия, привлечение его на такие рынки, где чувствует себя свободнее, возвышение от того цены предметов, посредством уменьшения их предложения, и, наконец, положительный вред для потребителя, которого меры эти желают поставить в привилегированное положение[23].



[1] Journal des Economistes, 1-re serie. t. XIV, p. 123. edit. Guillaumin.

[2] Шевалье, член санитарного совета в Париже, удостоверяет в своем сочинении: Des Alterations des substances alimentaires, etc, что в хлебную муку примешивают не только картофельный крахмал и муку других бобовых растений, но даже костяную муку, песок, гипс, алебастр и мел. Масло подделывается с помощью муки, сала, мела, углекислой соды и окиси свинца. Молотый жареный кофе приправляется ячменем и овсом; цикорий—охристыми землями; вес шоколада увеличивают примесью к нему киновари или окиси сурика. Белое вино подделывается примесью старого сидра, негодного уже для употребления; красное вино—подмесью сока ягод бузины и селеники, смешанного с 5 или 6 частями квасцов или воды, настоянной на дурных фруктах, с прибавлением винокаменной кислоты.

[3] «Велей, говорит граф Шапталь (Dе l’Industrie francaise t. II, 4 part. p. 225) производил двухмиллионную торговлю кружевами с Испаниею. Но как только некоторые фабриканты стали ввозить эти товары низшего достоинства, торговые сношения сейчас же прекратились. Точно также, во время войны за независимость, Соединенные Северо-Американские штаты обратились во Францию за теми произведениями, которыми их снабжала до того времени Англия; но как отправленные произведения оказались дурного качества, то на этом дело остановилось. Французский посланник, желая восстановить торговые сношения, предлагал американцам лично и на месте убедиться в состоянии французской промышленности, но доверие было уже потеряно, и страна, обещавшая значительный источник обогащения, обратилась опять к английским произведениям.

В начале революции была послана из Франции в Левант партия сукон, не-соответствовавшая ни по мере, ни по доброте, тем сукнам, которые упрочили за французскою суконною промышленностью заслуженную известность. Жители страны потеряли всякое доверие к французам и прекрасные южные мануфактуры Франции сделались жертвою недобросовестности нескольких, слишком своекорыстных, фабрикантов. После того, в 1838 г., с национальной трибуны Франции доказывалось, что вина ее были, на многих рынках, вытеснены винами испанскими или португальскими, потому что во Франции нашлось много лиц, которые уже слишком разбавляли водою вина, предназначавшиеся к вывозу.»

[4] В Бельгии, закон 17 марта 1856 г., карающий подделку питательных произведений, издан с следующею целью: общественная нравственность, гигиена и улучшение участи рабочих классов, говорил Моро (Moreau) докладчик этого закона в палате представителей, делавшихся весьма часто жертвами обмана, требуют, чтобы эта промышленная нечестность не поощрялась безнаказанностью и чтобы деятельность государства, направленная к предупреждению и пресечению преступлений этого рода, имела надлежащую опору. Лучший способ уничтожения или, по крайней мере, уменьшения обманов в торговле состоит в преследовании их прежде, нежели они успеют произвести гибельные последствия.

Французские законы 27 марта 1851 г. и 9 марта 1855 г. составлены в том же духе.

[5] Доклад палате представителей о законе 30 октября 1855 г.

[6] Принимая во внимание: что свобода, в собственном смысле этого слова, есть основание благосостояния промышленности и торговли, и добросовестность коммерческих сделок составляет также одно из необходимых условий их развития, как внутри, так и вне страны;

что необходимо обеспечить торговлю от важного ущерба, который ей причиняют продажа и вывоз, производимые при недобросовестных условиях фабрикации и торговли;

что обязательное для производителей наложение клейма на все произведения, к коим оно может быть приложено, есть самое простое и действительнейшее средство для пресечения обмана, заставляя каждого отвечать за свое произведение;

что обязательное клеймо, в соединении с принадлежащим покупателю, по закону, правом требовать накладную того купца, от которого товар непосредственно дошел до продающего, дает возможность обнаруживать и уничтожать большую часть коммерческих обманов;

Генеральный Совет д. Сены, на основании этих соображений, и имея в виду, что добровольное клеймение недостаточно для получения упомянутых результатов, выражает желание, чтобы фабричные клейма были сделаны, но закону, обязательными для всех товаров, которые могут быть клеймены.

[7] Между прочим: в Nouvelle Economie sociale ou Monautopole par J. B. A. M. Jobard; Paris, Mathias, 1844; la Propriete et la Responsabilite industrielles, assures par le timbre-marque et le timbre-garanti, par le Director du Musee de l’Industrie belge; Bruxelles, Lelong, freres, 1852.

[8] Monautopole, p. 315.

[9] Journal des Econ. 1 serie. t. XIV. p. 123.

[10] Renouard, article Marques de fabrique dans le Dict. d’Econ. polit. edit. Guillaumin.

[11] См. прим на стр. 101.

[12] Renouard, art. Marques de fabrique dans le Dict d’Econ. polit. edit. Guillaumin.

[13] Проба золотых и серебряных вещей удостоверяется штемпелями, прикладываемыми к каждому предмету, по предварительном исследовании его содержания. (Зак. 19 брюм. год VI, ст. 7; постановление 14 сент. 1814 г. ст. 4).

«Для клеймения золотых и серебряных вещей, существуют три главнейших рода штемпелей: 1) фабриканта, 2) пробы и 3) пробирной палаты. (Зак. 19 брюм. год VI, ст. 8). Штемпель фабриканта носит начальную букву его имени, с какою-нибудь эмблемою (там же ст. 9); штемпеля пробы имеют отпечаток, определенный правительством, с одною из арабских цифр 1, 2, 3, означающих первую, вторую и третью пробы (там же ст. 10)».

[14] «Все роды огнестрельного оружия, предназначенные для продажи и фабрикованные в стране, какого бы калибра и каких бы размеров они ни были, испытываются особо учрежденною для сей цели комиссиею (королевский указ 20 декабря 1849 г. ст. 1). Штемпель принятия должен иметь, как это существует и в настоящее время, буквы L. E. G. (там же ст. 40). Независимо от упомянутого штемпеля, к оружию прикладывается печать, удостоверяющая, что после освидетельствования в испытательной комиссии, оружие не подвергалось никакой существенной переделке, которая уменьшала бы его прочность (там же ст. 42).

При этом считаем не бесполезным заметить, что это постановление составляет новое подтверждение таковых, по содержанию своему, распоряжений, которые были предписаны декретом 14-го декабря и 8 вандемиера, года ХІV.

[15] Так напр. государство могло бы подчинить клейму фабрикацию сукон, бархатов, шелковых, шерстяных тканей учреждением системы официальных каём. Предписав фабрикантам этих материй вводить в уток две или три нити, цвет коих указывал бы чистоту или смешанность ткани, первое или второе достоинство их, государство причинило бы производителю незначительное стеснение, но в тоже время сделало бы обманы почти невозможными, Предупреждая покупателя видом каймы о качестве товара, и значительно, в сравнении с существующими ныне порядками, облегчая преследование лиц, употребляющих ложные клейма.

[16] Cours d’Econ. polit. lec. 15.

[17] Polizeiwiss, 1-r Theil, § 34.

[18] De la Liberte, liv. IX, chap.2.

[19] Bastiat, Baccalaureat et Socialisme.

[20] La Liberte, par. J.Simon t. II, p. 72.

[21] Статья, Boulangerie, в Dict. d’Ec. polit.

[22] Repertoire de l’administration et du droit administrative de Belgique. См. Foires, Halles et Marches; tome VII, sect. 1. § 1. p. 355.

[23] R. Mohl. Polizei-Wiss. 1-r theil §43.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100