www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Гражданское право
Наука гражданского права в России. Профессор Г.Ф. Шершеневич. – Казань, 1893. – 244 с. // Allpravo.Ru – 2005 г.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
ГЛАВА II.

Отвлеченное направление русской юриспруденции продолжается до издания Свода Законов. Двадцатые годы не произвели ничего нового в юридической литературе. Замечается какое то затишье в ученой среде. С одной стороны реакционное движение, разочарование правительства и общества в идеях естественного права останавливали проявление симпатии ученых к последнему, с другой стороны русская наука, в виду борьбы, начавшейся в это время в Германии между историческою и философскою школами, замолкла, не зная еще, к кому примкнуть. В журнальных статьях, критике и рецензиях доктор прав Дегай знакомит русское общество с движением спора между Савиньи,. Гансом и Гегелем. В своем сочинении «Пособия и правила изучения российских законов», 1831 г., предназначенном к облегчению занимающемуся юридическими науками возможности разыскать соответствующую литературу, Дегай становится на сторону философской школы. «Рассматривая пользу, которую могут нам принести сочинения немецких правоведцев, оказывается, что школа историческая, занимающаяся преимущественно изъяснением древностей римского права и местных обстоятельств Германии, имеет особенное достоинство для туземного их права; но для российских законоведцев несравненно менее полезна, нежели философская школа Тибо, обильная общими, основными сведениями о праве» (стр. 115—116). Тем не менее исторической школе суждено было иметь успех на русской почве, благодаря удачно- сложившимся для нее обстоятельствам.

Дух реакции, поднявшейся в последние годы царствования императора Александра I, особенно усилился в конце двадцатых и в тридцатых годах. Все движения в обществе, события, сопровождавшие вступление на престол Николая I, объяснялись тлетворным влиянием Запада, заразившего своими рационалистическими идеями русское общество. Реакция господствовала в то время и в западных государствах, правительства которых изыскивали всевозможные средства для уничтожения идей восемнадцатого века, внушивших обществу мысль о неограниченной его силе, о возможности пересоздания всего порядка по началам разума, не обращая внимания на исторические условия. Остановить полет пылкой фантазии, направить ум гражданина на исторические основы существования каждого государства—вот мотивы, объясняющие в значительной степени успех исторической школы права и покровительство ей со стороны правительства, так же как и успех гегелевской философии, признавшей разумность действительного. Если историческая школа, по стремлениям своих основателей, не имела в виду никаких политических целей, то все-таки из духа ее учения можно была вывести ненарушимость общественных установлений, имеющих за собою историческое прошлое, неприкосновенность исторических прав. Вместо идеи о возможности мгновенного преобразования общественного порядка волею законодателя, явилась идея о постепенном и медленном изменении государственных и правовых основ, вместо призыва к бурной деятельности послышалось приглашение к объективному созерцанию саморазвивающегося исторического процесса. Такие идеи, развитые некоторою частью германской политической литературы, как нельзя более совпадали с видами правительств.

Следя за движением западной жизни, наше правительство точно также стало на сторону исторической школы и решило поставить правоведение в русских университетах на положительную почву, изменить господствующее философское направление на историческое. Правительство давно уже относилось неблагоприятно к естественному праву, как порождению революционной эпохи. Весьма интересным представляется взгляд на эту эпоху известного общественного деятеля на почве народного образования—попечителя Магницкого. «Наука Естественного Права, без которой обходился древний Рим будучи королевством, республикою и империею, и не менее того оставивший нам образцы совершеннейшего гражданского законоположения, без которой обходилась Франция в течение 800 лет, без которой обходятся и ныне все университеты Англии и Италии, и которые, однако ж, славятся отличнейшими юристами; наука Естественного Права, сия метафизика прав, несопредельная к народному, публичному и положительному праву, есть изобретение неверия новейших времен Северной Германии. Она всегда была опасна; но когда Кант посадил в преторы так называемый чистый разум, который вопросил истину Божью: что есть истина? и вышел вон, тогда наука Права Естественного сделалась умозрительною и полною системою всего того, что мы видели в революции французской па самом деле, опаснейшим подменом Евангельского Откровения, ибо не опровергает его, но проходит в молчании, начинается с предложения, что его никогда не было, исторгает с руки Божьей начальное звено златой цепи законодательства и бросает в хаос своих лжемудрствований, и наконец, опровергнув алтарь Христов, наносит святотатственные удары престолам Царей, властям и таинству супружеского союза, подпиливает в основании сии три столба, на коих лежит свод общественного здравия». В виду этих и некоторых еще других соображений Магницкий задает вопрос. «Я осмеливаюсь вопросить и с сей лучшей стороны: может ли быть сия наука безвредною?» «Должно ли опасаться, что университеты наши не могут обойтись без сей науки, положим год, когда жили без нее и обходились древний Рим 500 и Франция 800 лет?»[1].

Восставая против естественного права и вообще философского направления в правоведении, правительство старалось обратить эту науку на путь исторической школы, погрузить ее в исследование самобытных основ русского права;. Из посвящения Морошкиным перевода книги Рейца (1836 г.) министру народного просвещения Уварову видим, что последний был деятельным сторонником и проповедником идей новой германской школы. «Ваше Превосходительство возводите русское просвещение к источникам его самобытной силы, к Православию, Самодержавию и Народности. Для совершения сего священного долга, при двукратном обозрении Московского Университета, Вы изъявили требование исторической методы в раскрытии отечественных наук и лично руководствовали преподавателей законоведения в приложении ее ко всем предметам юридического учения». Даже значительно позже, в конце сороковых годов, мы встречаем указания профессора Станиславского на данные ему начертания со стороны князя Ширинского-Шихматова о преподавании юридических наук в духе исторической школы[2].

Желая изменить направление в преподавании, правительство принуждено было озаботиться подготовлением нового состава профессоров, которые бы прониклись идеями, желательными для видов правительства. Вследствие выраженного императором Николаем желания поставить преподавание в уровень с требованиями настоящего времени, выбраны были несколько молодых людей из воспитанников Духовной Академии для посылки их за границу. Первый выбор пал на Неволина, Богородского, Благовещенского, Знаменского и Орнатского. Под личным руководством графа Сперанского эти будущие профессора занимались изучением русского законодательства и только после выдержанного испытания отправлены были в 1829 году в Берлин, непосредственно к главе исторической школы — к самому Савиньи. За первою группою следовали еще другие, в составе которых встречаем имена видных ученых деятелей России, как Крылов, Редкин, Мейер, Осокин, Куницын, Кранихфельд и др. От этих молодых сил следовало ожидать перенесения на русскую почву учения исторической школы. В конце 1835 года профессор Морошкин мог воскликнуть: «Метода преподавания во всем юридическом факультете Российской Империи в скором времени будет изменена, или подновлена возвратившимися из за границы русскими докторами прав. Уже ими брошен критический взгляд на все пространство юридической деятельности русских университетов (намек на Благовещенского). Недостатки взвешены, исчислены, измерены. И начальство университетов и профессоры готовы заменить их совершенствами»[3].

Соответственно изменившемуся направлению необходимо было изменит распределение кафедр и наук в университетах. Правительство решило совершенно изгнать философию из преподавания юриспруденции и поставить последнюю на почву положительного законодательства, превратить юридический факультет в орудие истолкования и проведения в жизнь всего богатого содержания только что обнародованного Свода Законов. Юридический факультет был совершенно преобразован первоначально во вновь учрежденном Киевском университете по уставу 25 декабря 1833 года, a потом во всех университетах по общему уставу 26 июля 1835 года. Установлено было семь следующих кафедр: 1) энциклопедия или общее обозрение системы законоведения, Российские Государственные Законы, т. е. Законы Основные, Законы о состояниях и Государственные, 2) Римское законодательство и История оного, 3) Гражданские законы, общие, особенные и местные, 4) Законы Благоустройства и Благочиния, 5) Законы о Государственных повинностях и Финансах, 6) Законы полицейские и уголовные, 7) Начала Общенародного Правоведения (jus gentium)[4]. Один взгляд на распределение наук обнаруживает тенденцию правительства поставить преподавание юриспруденции в университетах в соотношение с изданным Сводом Законов. Философский элемент, преобладавший прежде, почти совершенно изгнан, если не считать энциклопедии, которая должна была составить введение к изучению прочих наук, и римского права, как испытанного теоретического средства. Вместе с тем нельзя не признать, что в новом уставе юридический факультет получил более правильную организацию, чем та, которая установлена была ранее. В частности гражданское право впервые выделено в самостоятельную науку, в отдельный предмет преподавания. В уставе киевского университета 1833 года кафедра гражданского права очерчена несколько иными словами: «Российские гражданские законы, как общие, так и особенные, как то кредитные, торговые, и о фабриках, со включением и тех местных законов, кои действуют в некоторых токмо губерниях» (§ 34).

Этот переворот во взглядах на задачу юриспруденции совпал с изданием Свода Законов, этого в высшей степени важного события, которое невольно должно было обратить на себя внимание людей науки. A так как Свод Законов был построен на исторических началах, так как в основание его было положено такое капитальное произведение исторических изысканий, как Полное Собрание Законов, то естественно возбужден был интерес к историческим исследованиям русского права, к дополнению исторических данных русского законодательства. В 1834 году археолог Строев, командированный академиею в путешествие по России для изучения всех письменных памятников отечественной истории, доносил, что им собрано до 3000 историко-юридических актов. В 1836 году издаются Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи Археографическою Экспедициею Императорской Академии Наук. К этому нужно присоединить весьма ценные юридические акты, о которых Неволин выразился, что «наше время трудилось не бесплодно, если б не произвело ничего более, кроме изданий Археографической комиссии»[5]. Какой бы несвоевременной насмешкой звучали в то время увлечения историческими изысканиями слова Рудольфа Иеринга, сказанные несколько позднее, по поводу замечания комиссии, учрежденной для составления Свода Законов, что, к сожалению, многие из указов за период времени от уложения 1649 года утеряны безвозвратно для истории: «комиссия, восклицает Иеринг, усматривает главную причину несовершенства русского законодательства в недостаточном количестве законов: только если бы вся масса была на лицо, она могла бы подвинуть успех юриспруденции—правильнее было бы сжечь большую часть этого хлама!»[6]. Такое замечание было бы слишком жестоко в период столь искреннего увлечения.

Не следует однако приписывать успехи исторической школы исключительно такими внешними обстоятельствам, давлением правительства, практическим составом университетских кафедр, необходимостью комментировать Свод Законов. В учении исторической школы скрывалась внутренняя притягательная сила, которой невольно подчинились русские ученые. Наука двигается вперед толчками, которые ее дают гениальные люди. В брешь, образованную новым движением мысли, немедленно бросается масса добросовестных, но посредственных работников, которые трудятся над разработкой нового пути, над выравниванием шероховатостей, сноской обломков, образованных толчком. Всякое направление представляется наиболее увлекательным, когда оно созерцается в своем первом, быстром движении, и наоборот, чем дальше от этого момента, чем более мелочей перед глазами наблюдателя, тем менее притягательной силы заключает оно в себе. Философское направление в науке права, полное энергии и привлекательности в лице Вольфа, Канта, Руссо, превратилось постепенно в скучное, монотонное повторение тех же мыслей в схоластической форме, в сухой схеме, на которую только и способны последователи той или другой философской школы. Утомленный этим однообразием, отсутствием жизненности, ум беспокойно ищет нового света и лишь только завидит его мерцание, как тотчас устремляется туда. Особенною чуткостью к новым научным веяниям, восприимчивостью к новым направлениям•отличается русская наука. Она зорко следит за движением западной мысли и не упустит нового направления, хотя бы еще не окрепшего на родине, не ознакомив с ним русское общество, но как часто случалось ей принимать блуждающие огни за научный свет и потом горько убеждаться в своей ошибке!

Весьма естественно, что только что вступающая в жизни русская наука права скоро утомилась повторением идей естественного права, возникшего и развившегося на чуждой почве, и, не встречая возможности применения их к русскому бы» ту, стала искать чего-нибудь более свежего, способного связать науку с жизнью и сознанием практической пользы возбудить ученый ум. Молодая страна, с далеким и темным прошлым, составляла благодарную почву для исторических изысканий. Составление Свода Законов и Полного Собрания Законов встряхнуло пыль с исторических памятников и возбудило интерес к исследованию прошлого государственного быта России. Что же удивительного, что и русская юриспруденция поддалась общему научному увлечению?

Первые исследования по истории русского права были» произведены не русскими, a немецкими (Эверс, Рейц) и польскими (Мацеевский) учеными. Приходилось начинать с переводов. В 1835 году появился перевод сочинения Эверса «Древнейшее русское право», сделанный Платоновым., a в 1836 году профессор московского университета, Морошкин, предложил русской публике перевод сочинения Рейца «Опыт истории российских государственных и гражданских законов». Переводная литература послужила началом оригинальных исследований по истории русского права, из которых наиболее капитальным представляется работа Неволина.

Исторические исследования представляют собою безмолвное и практическое осуществление нового направления. Но этого было мало. Необходимо было пропагандировать идеи Савиньи и его школы. Одним из талантливых проводников исторического направления в русскую жизнь является преждевременно погибший Благовещенский. В своем весьма интересном и прекрасно написанном исследовании «История метод науки законоведения в XVIII веке»[7] молодой ученый отдавая должную справедливость философии, объясняет отпадение от нее юристов тем, что она хотела быть не подругою, но госпожою над законоведением, она хотела не только учить, во и господствовать, не только объяснять и толковать существующие законы, но и законодательствовать и уничтожать оные, в силу уполномочия вечного ума» (IV, стр. 385). Считая естественное право за «учение весьма неопределенное и шаткое» (IV, стр.406), Благовещенский нападает на характер преподавания, господствовавший ранее в русских университетах,. «Право естественное, политическое, народное, были преподаваемы по какому-либо из тех бесчисленных Naturrechte, которыми потопилась Германия со времени Канта и которые разлились и по вашим высшим училищам, как духовным, так и народным: сии Naturrechte были или принужденные копии с какого либо положительного законодательства, особливо с римского гражданского (jus civile), либо теории, построенные немецкими умниками из своей головы и независимо от опыта и истории (a priori) и потому мало полезны или вовсе бесполезны для нашей науки» (VII, стр. 49).

Взамен того Благовещенский обращает внимание на необходимость изучения русского права. «Те законы, по которым мы управляемся, должны быть нам прежде всего известны, дабы неведение их не послужило ни нам, ни другим во вред, подобно тому, как воздух, которым дышим, должен быть всегда известен, дабы по незнанию не заразиться и не заразить других. Так очевидна необходимость познания действующих законов своего отечества или того места, где находимся» (VI, стр. 416). При этом Благовещенский, в увлечении отечественным правом доходит до мысли о непригодности какой либо общей научной системы права для положительных законодательств. «Порядок, в котором имеют быть предлагаемы отдельные части науки законоведения, должен быть не произвольный и подчиненный какой-либо чужой системе, но заимствованный из существа и характера самых положительных законодательств. Поелику при сем прилагаются в основание обыкновенно отечественные законы какого-либо определенного государства, то порядок может быть заимствован из них и по нему устрояемо сравнение» (VІ стр. 417).

Не следует однако считать Благовещенского представителем того узко национального направления, которое проповедует полную отрешенность одного народа от других. Убежденный, что право каждого государства развивается из основ, заложенных в его народной жизни, что строй и дух права носят на себе печать национальности, рассматриваемый автор высказывается, хотя и несколько несмело, за полезность сравнительного приема в науке права. «В заключение мы излагаем собственное свое убеждение в необходимости и пользе сравнительного законоведения, не почитая его отнюдь за учение догматическое, но в виде искреннего и твердого желания споспешествовать к вящему усовершенствованию нашей науки. Под именем сравнительного законоведения можно понимать тот образ изучения и преподавания законов, по которому законы и законные правила какого либо определенного государства (напр. российского) сравниваются с законами того же самого государства, напр. настоящие с прежними, или с законами других государств, в большем или меньшем количестве взятых или наконец с законами и обычаями всех государств и народов, прежде существовавших и ныне существующих. Мы понимаем его в сем последнем и пространнейшем смысле и признаем собственно наукою законоведения, открывающею вечные начала правды, справедливости и благочестия, сии непоколебимые основания бытия и благоденствия родов, царств и народов» (VI, стр. 414). Очевидно Благовещенский не предлагает только догматическое изложение положительного права с экскурсиями в область истории и иностранных законодательств, но ищет результата такого сравнения и сопоставления. Нельзя однако приписать ему идеи сравнительного правоведения, в современном значении этого слова, Благовещенский далек от мысли искать общих законов развития права, которые только и могут обнаружиться из сопоставления явлений, раз-личных по условиям времени и пространства. В приведенных словах его мы должны скорее искать невольное отражение философского духа его времени. Как ни решительно становится он на сторону исторической школы права, как ни твердо убежден в национальном характере права, но все же он не может отказаться от мысли, что в истории права заложена какая то общая идея, раскрытие которой и придает правоведению научный характер. В этом отношении влияние Гегеля и его школы было слишком сильно, чтобы, попав в Германию в конце двадцатых годов, молодой ученый мог выйти оттуда не зараженным, хотя отчасти, стремлением искать идеи, во имя которой развивается история человечества. Влияние германской философии заметно почти на всех русских ученых рассматриваемого времени, все они как бы сидят между двух стульев и весьма нередко попадают в противоречия.

Такая двойственность замечается в богатом по содержанию сочинении Неволина, «Энциклопедия законоведения», вышедшем в двух томах в 1839 году. Сочинение это, заключающее в себе, кроме собственно энциклопедии права, еще историю философии права и историю положительного права, имело несомненно весьма значительное воспитательное значение для русского общества, предложив ему такую массу разнообразных сведений, какую не вмещала вся предшествовавшая русская юридическая литература вместе взятая. Автор выражает свое сочувствие исторической школе, которое особенно ярко выступает в изложении учений современных ему в Германии школ. (II, стр. 535, 563). Идеи Савиньи о постепенном развитии права из народного сознания, о формах права, совмещаются с философией Гегеля, с учением о существе и ступенях развития воли со стороны ее формы и содержания, с знаменитыми триадами[8]. Согласно с духом времени, в которое писал Неволин, но не вполне согласно с духом его выдающегося произведения, автор смотрит на науку права с чисто практической точки зрения. «Законоведение есть преимущественно наука практическая и изучается наиболее для целей практических. В практическом отношении человек имеет определенный круг прав и обязанностей, который, при невозможности знать все, он и должен стараться узнать предпочтительно. Сей круг ограничивается для каждого преимущественно его отечеством и его временем, Почему и его законоведение должно ограничиться законами отечественными, в его время действующими» (§ 125). Эта практическая точка зрения заставляет Неволина держаться системы права, установленной Сводом Законов, что оказалось особенно неудобным в истории положительного права. В вашу задачу не входит подробное рассмотрение этого произведения Неволина, так как в нем он почти вовсе не касается гражданского права (§§ 98, 99, 100).

Необходимость изучения отечественного права, выставленная Благовещенским и Неволиным, была понята последующими учеными не в догматическом смысле, a в духе исторической школы, как необходимость изучения исторических основ отечественного юридического быта. Энергичным пропагандистом исторического направления выступил несколько позднее профессор казанского и харьковского университетов Антон Станиславский, особенно в его двух речах «О ходе законоведения в России и о результатах его современного направления», 1853, и «О происхождении положительного права» 1856. «Каждому моменту в развитии данного государства соответствует непременно такой же момент в развитии его законодательства, и в настоящее время никто не сомневается более, что исследователь, имея пред глазами законодательство известного народа, в историческом его развитии, может делать весьма близкие к правде, иногда даже совершенно верные заключения о постепенном развитии этого народа»[9]. В своем изложении теории происхождения права Станиславский придерживается взглядов исторической школы, которые она выразила во второй фазе своего существования, после появления System des heutigen Römischen Rechts Савиньи с дальнейшим развитием их в сочинениях талантливого его последователя—Пухты.

«Первым по времени, a может быть и по внутреннему значению, источником положительного права надобно признать непосредственное убеждение народа о праве. Это убеждение проявляется сначала во внутренней сфере духа—в сознании членов общества». «Вслед за появлением его в народном сознании, оно, при первом удобном случае, высказывается во внешних действиях, которые можно уже назвать осуществлением юридического убеждения» (стр. 25). Действия эти, повторяясь более или менее часто, обращаются в привычку, в обычаи. «Совокупность правил, вытекающих из народного сознания и осуществившихся в обычаях, называется обычным правом» (стр. 26). «Таким образом народное сознание, имеющее за собою все прошедшее народа, его нравы, религиозные верования, историю—вот истинный и единственный источник положительного права, не только обычного, но и законодательного». «Власть государственная есть внешний орган, служащий представителем общей народной воли. Задача ее заключается в том; чтобы, во-первых, сознать и, во вторых, осуществить свою волю. Соответственно своему назначению сущность власти государственной состоит в том, что, как скоро она, по установленным для того правилам, признает что-нибудь в данном случае общею волею, то вместе с тем она имеет право требовать, чтобы эта общая воля была также признаваема и исполняема всеми членами государства» (стр. 30). Следовательно задача законодателя сводится к возможно точному воспроизведению народного сознания в форме велений закона, соединенных с санкциею.

Теория, придающая такое важное значение народному правосознанию, не могла не отразиться на вопросе о соотношении между обычным правом и законом. Станиславский предостерегает от вывода «будто право народное может быть рассматриваемо только как суррогат законодательства, когда оно оказывается недостаточным и что как скоро для данного случая есть закон, то уже не должно быть и речи об обычном праве. Обоим источникам положительного права, законодательству и народному сознанию (?), надобно признать равное и самостоятельное значение и в таком случае окажется, что даже правило, первоначально установленное законом, впоследствии времени, сообразно с изменившимися потребностями, может быть изменено или отменено другим правилом, вытекшим яз народного убеждения о праве и воплотившемся в обычае» (стр. 37). В этом случае Станиславский допускает некоторое противоречие: с одной стороны признает, что в основании законодательства лежит также народное правосознание, с другой отожествляет народное сознание с обычным правом и дает последнему место в ряду источников права, не соответствующее ни современным научным воззрениям, ни истории русского права. То же положение было отстаиваемо современником Станиславского—профессором Мейером. «Третьим, наконец, источником положительного права, говорит Станиславский, мы признаем знание права и учение о нем—одним словом, науку права» (стр. 39).

Из приведенных отрывков видно, что Станиславский всецело проникся идеями исторической школы и с горячею убежденностью предлагает их русскому обществу. Человек с широким образованием, притом поэт, Станиславский был далек от мысли пропагандировать мелочное исследование исторического материала. Его сочинения посвящены были истории права, но при этом он искал в прошедшем народной жизни объяснения явлений современного быта, a не довольствовался нагромождением одних архивных данных, как это делали многие германские последователи исторической школы, справедливо заслужившие упреки от своих противников.

Как ни незначительны были русские ученые силы, посвятившие себя изучению гражданского права, но все они под влиянием исторической школы, занялись в течение сороковых и пятидесятых годов разработкой истории русского права, преимущественно древнего юридического быта. Вместе с тем исторические памятники как общие, так и собственно правовые, подверглись подробному исследованию с точки зрения их значения для истории гражданского права. Профессор Станиславский, обративший внимание на это, современное ему, направление и пытаясь дать ему объяснение, отвергает, как причину, влияние исторической школы. «Едва ли можно допустить, что все, следующие этому направлению, объединены общим сознанием необходимости делать так, a не иначе. Допустить это—значило бы то же самое, что призвать существование исторической школы законоведения; но, сколько мне известно, никто еще не думал дать такое значение современной деятельности русских законоведцев. Я готов скорее видеть в этом, как и во многих других проявлениях человеческой деятельности, таинственное сочетание воли и необходимости»[10]. Но мы, рассматривая это явление в отдаленной перспективе, не поверим современнику, отвергаем вмешательство таинственных сил и признаем именно влияние исторической школы, иногда сознательное, иногда невольное.

Мы имеем перед собою целый ряд исторических исследований по гражданскому праву, появившихся в рассматриваемое время. Профессор московского университета Морошкин издал в 1837 году исследование «О владении по началам российского законодательства». В этом сочинении Морошкин, следуя теории одного из представителей исторической школы, Рудорфа, применяет (стр. 34) его взгляд на первоначальное владение, который составлял вывод из теории германского права, всецело к древнему русскому быту. Он объясняет владение в древние времена нашей истории идеею общего мира, охранение собственности и владения запрещением насилия. Вслед за Рудорфом Moрошким признает владение не правом, a только фактом. В подтверждение своей теории или лучше сказать, применимости теории Рудорфа к русской истории, автор делает много ссылок на древние акты и памятники. В 1839 году Морошкиным произнесена была речь на публичном акте московского университета «Об уложении Царя Алексея Михайловича и о последующем его развитии». В том же 1839-году появилось «Историческое изложение русского законодательства о наследстве» Рождественского. В этом сочинении автор рассматривает сначала влияние чужеземного права на порядок наследования (стр. 3—32), a затем народные русские элементы наследственного права, причем делит свое историческое обозрение на 3 периода, от Русской Правды до Уложения (стр. 33—53); от Уложения до закона 1714 года о единонаследии (стр. 53—70) и наконец с этого момента до царствования Николая I.

В том же историческом направлении работал и Станиславский, оставивший русской литературе два исторических исследования. «Об актах укрепления прав на имущества», 1842 и «Исследование начал ограждения имущественных отношений в древнейших памятниках русского законодательства», 1855. Первое из этих сочинений посвящено весьма интересному вопросу о постепенном развитии форм укрепления соответственно степени общественного развития. Укрепление прав выражается первоначально в символах, мимических действиях, которые заменяют слова, вследствие бедности языка первобытного человека (стр. 33). На смену символам выступают формулы, которые предполагают некоторое совершенство в языке народа, хотя и здесь, при небольшом запасе слов, одно удачно найденное, краткое энергическое выражение надолго сохраняется ненарушимо и применяется к другим случаям, отличающимся от первоначальных условий применения (стр. 35 и 78); наконец с развитием языка и письменности средством укрепления прав на. имущества служат документы. Сочинение Станиславского посвящено таким образом символике права, которой автор придает большое значение. «Символика права, говорит он, вскоре сделается для многих ученых предметом ближайшего исследования, a тем самым займет почетное место в области наук юридических. Кажется, она должна со временем войти в состав истории права, именно образовать собою первую часть оной, историю так сказать баснословного, доисторического периода времени» (стр. 51). К сожалению, автор мало обратил внимания на собственно русский быт, главным образом он пользуется данными германского и французского права, насколько они выяснились в работах Гримма и Мишлэ. Притом поэтический талант переводчика Данта берет нередко перевес над научною последовательностью и твердостью доказательств. Второе из указанных произведений Станиславского посвящено исследованию о мерах ограждения имущественных отношений частных лиц по древним памятникам, по договорам Олега и Игоря с греками и по Русской Правде. Труд исследователя заключается здесь в объяснении текста тех статей указанных памятников, которые содержат указания на имущественные права частных лиц.

Памятники русской истории, имеющие отношение и к гражданскому праву, нашли себе деятельного исследователя «в лице профессора московского университета Калачова. В 1846 году он представил свою магистерскую диссертацию «Исследование о Русской Правде», в 1847 году он поместил в Чтениях Московского Общества Истории и древностей статью «О значении Кормчей книги в истории древнего русского права», которая вышла в 1850 году отдельной книгой. В течение сороковых и пятидесятых годов Калачов деятельно собирал древние юридические памятники и работал над приведением их в систему и над истолкованием их смысла. В университете Калачов не только читал полный курс истории русского законодательства, но и занимался со студентами толкованием текста древних памятников[11]. Несколько ранее Калачова вступил в московский университет Кавелин, защитивший в 1844 году диссертацию на степень магистра гражданского права «Основные начала русского судоустройства и гражданского судопроизводства в период времени от Уложения до Учреждения о Губерниях», Обратив все внимание на историю русского законодательства, ученые относились пренебрежительно к догматике права и в большинстве случаев ограничивались чтением курсов непосредственно по Своду Законов, как это делали такие талантливые труженики науки, как Калачов и Кавелин, которые только сокращали, сопоставляли и поясняли историческими справками статьи Свода[12]. В первой книжке Современника за 1847 год появилась весьма интересная статья Кавелина «Взгляд на юридический быт древней России», которая своею темою и оригинальностью воззрений автора вызвала целую полемику в журнальном мира. В ней Кавелин стремился дать теоретическое объяснение истории русского права, как и вообще всей русской истории. В живых и ярких красках набрасывает он картину русского родового быта в противоположность западному.

Историческим исследованиям посвятил свою первоначальную научную деятельность выдающийся русский цивилист, бывший профессором в казанском, харьковском и петербургском университете, Пахман, который выпустил в свет в 1851 году сочинение «О судебных доказательствах по древнему русскому праву, преимущественно гражданскому в историческом их развитии». В этом исследовании, обнаруживающем основательное знакомство автора с источника-ми, положительность и логичность выводов, устанавливаются следующие положения. Образование и развитие древней русской системы судебных доказательств, равно как и системы, судопроизводства, условливались преимущественно туземными началами, определявшими жизнь наших предков (стр. 12). Отвергая влияние германского элемента на русское право, автор допускает значительное и долговременное действие византийского элемента (стр. 29 и 34). Древнейшая система судебных доказательств обнаруживает господство суеверия: и грубых заблуждений, так как обычаем и законом были освящены некоторые средства открытия истины (суды Божии или ордалии), которые должны быть рассматриваемы, с одной стороны, как судебные доказательства, a с другой — как особые формы суда, противоположные формам обыкновенного суда человеческого. Важнейшим и основным в целой системе судебных доказательств было доказательство посредством свидетелей (стр. 136): ниже этого средства доказательства стояли формы суда, носившие общее название судов Божиих. Присяга, как средство доказывания, примыкает к ордалиям. Другие доказательства, как собственное признание, жребий, судебный поединок, повальный обыск, развиваются позднее, в период времени от начала XV до половины XVII века.

Другой известный цивилист того времени, Мейер, внес в историю гражданского права свою долю труда, предложив обществу «Древнее русское право залога», 1855 года. Здесь рассматривается история этого института только в древнейший период. Автор устанавливает относительно русского права положение, что первоначальный залог представлял собою форму отчуждения права собственности со стороны залогодателя в пользу залогопринимателя, что такое понятие о залоге с некоторыми колебаниями может быть прослежено до начала ХVIIІ столетия (по Юридическому Сборнику, стр. 228, 229, 263). Как естественный вывод из такого воззрения является: 1) передача заложеной вещи залогопринимателю (стр. 247), 2) право залогопринимателя, как временного собственника, отчуждать заложенное имущество. Хотя взгляд этот на древнее право залога и подлежит еще сомнению[13], однако нельзя не признать, что по ясности изложения и тонкости юридического анализа это одно из лучших исторических исследований того времени.

В Юридическом Сборнике Мейера 1855 года помещена статья С. Капустина «Древнее русское поручительство», в которой автор рассматривает сначала круговую поруку во времена Русской Правды, причем оспаривает взгляд, будто она установлена была князьями с целью предупреждения преступлений (стр. 290). По мнению автора поручительство в древнем русском праве состояло в удостоверении поручителя в готовности и способности должника исполнить обязательство и в принятии на себя ответственности исполнением этого обязательства или вознаграждением убытков (стр. 299). В такой форме поручительство до XVIII века было единым, не представляло никаких видоизменений, сохраняло во всех случаях его применения одни и те же начала в противоположность позднейшему времени, когда в законодательстве установились многочисленные его виды. Сочинение вообще ничем не выдается.

Все в том же 1855 году, богатом историко-юридическими исследованиями по гражданскому праву, выступил впервые на литературное поприще профессор дерптского университета, Энгельман. Его первое ученое сочинение «Систематическое изложение гражданских законов, содержащихся в псковской судной грамоте» является студенческою работою, удостоенною золотой медали таким опытным учителем, как Неволин, обратившею на себя тотчас же внимание ученых. Этот систематический комментарий обнаруживает большое знакомство автора с языком и бытом времени появления этого любопытного документа. Его объяснения выражений, встречающихся в псковском юридическом памятнике, остаются в большинстве случаев авторитетными до сих пор. Но Энгельман не остался на почве чисто исторической и в дальнейшей своей научной деятельности перешел к историко-догматическому направлению, a следовательно относится к следующему периоду развития русской науки гражданского права.

На почву исторических изысканий выступил также профессор Куницын, преподававший в течение 25 лет гражданское право в харьковском университете, a под конец жизни перешедший в одесский университет. Его довольно большая речь, произнесенная на публичном акте 1844 года «O правах наследства лиц женского пола» представляет собою главным образом экскурсию в область русской истории. В заключение речи Куницын высказывает взгляд в пользу преимущества мужчин перед женщинами в наследовании. «Как государственный человек, как воин, как гражданин, как отец семейства, мужчина, или исключительно или преимущественно, несет сообразные каждому званию повинности; на нем лежит обязанность защиты, пропитания и содержания жены и всего семейства, на нем преимущественно лежит обязанность и воспитания детей. Женщина всегда и везде по своему полу имеет нужду быть под защитою мужчины и, разделяя с ним труд, она является не более, как его помощницей. Не требует ли того и самая справедливость, при этих исключительных или преимущественных обязанностях мужчины, представлять ему и более материальных способов к понесению всех этих повинностей. A где всего более может представиться этих способов, как не в наследстве[14]. Наиболее ценным произведением Куницына является «Историческое изображение древнего судоустройства в России», 1843 года, которое чрезвычайно богато историческими данными, предлагаемыми усмотрению и собственной оценке самого читателя. Автор не довольствуется одним изложением юридических памятников, но совершенно верно прибегает к общим источникам, чтобы в них найти разъяснение тех пробелов, которые допущены были древним законодателем, не обладающим еще способностью правильно и всесторонне охватить явление и дать ему соответствующее выражение. «Чтобы наполнить промежутки в системе древнего судопроизводства, я нередко прибегал к летописцам, у которых многие судебные действия описаны с довольною подробностью. Поколику долг судьи есть наблюдение закона, и как произвол его в употреблении власти обыкновенно ограничивается установленными формами, то мы должны признать законным тот самый порядок, который он наблюдал в рассмотрении и решении дел» (предисловие, стр. II). Вопрос о древнерусском судопроизводстве особенно интересовал русских ученых того времени, насколько можно судить по тому обстоятельству, что большинство тем касалось этого вопроса. Мы видели, что этому вопросу посвятил свое первое внимание Кавелин. Профессор Петербургского университета, Михайлов, написал обе свои диссертации на тему, относящуюся к истории процесса, в 1848 году появилась его «История образования и развития системы русского гражданского судопроизводства до Уложения 1649 года», a позднее, в 1856 году, он выпустил в свет «Русское гражданское судопроизводство в историческом его развитии от Уложения 1649 до издания Свода законов». В посвящении первого из указанных сочинений министру Уварову, Михайлов объясняет преобладавшее в его время историческое направление юриспруденции следующими соображениями. «Любовь ко всему отечественному есть одно из отличительных направлений современного образования и просвещения в России. Мы, русские, дорожим нашею отечественною стариною, мы любим все, что говорит нам о России, памятники ее прежней жизни для нас священны и на них обращаются исследования исторические как по любви к науке, так я по любви к отечеству». Читая эти строки, начинаешь думать, что историческое направление составляет нечто самобытное, выросшее собственно на русской почве, без всякого западного влияния! В первом сочинении Михайлов производит древний суд из мирового разбора отцом спора между подвластными, причем средствами решения служат разум, совесть, опытность и обычаи (стр. 18). Впоследствии, во время междуусобий y племен, вместо прежних мирных обычаев, в системе суда и расправы утвердились более суровые обычаи мести, самосуда и самоуправства (стр. 19). Положение это весьма слабо подтверждается источниками, a между тем автор придает ему большое значение. Вопреки установившемуся ныне взгляду, что процесс вызывает законодательную деятельность ранее материального права, Михайлов пытается доказать противное на русской истории; будто в судопроизводстве обычай дольше всего сохраняет свою силу, что опять таки не находит себе подтверждения. Во втором исследовании, составляющем продолжение первого, Михайлов проводит мысль, что учрежденный Петром I порядок суда по форме не был преобразованием древнего порядка суда, a только усовершенствованием, т. е. дальнейшим развитием древних чисто русских начал процесса, под влиянием иноземных форм. В доказательство этого положения Михайлов ссылается на то, что «Петру Великому, как гению, не могло не быть ясно превосходство элементов Руси, этого юного, полного сил колосса, перед элементами уже одряхлевшими некоторых западных государств и самой Германии» (стр. 53)—славянофильские идеи выдвигают патриотизм автора выше его научной основательности. Увлечение историческим направлением со стороны Михайлова было настолько велико, что вместо торгового права, курс которого он открыл в пятидесятых годах, он предлагал слушателям одну только историю всемирной торговли (см. его «Торговое право», 3 выпуска, 1860).

К вопросам, возбуждавшим особенный интерес в русских ученых, кроме древне-русского судопроизводства, принадлежал еще вопрос о древнем русском праве наследования. На него обратили свое внимание Беляев, Никольский, Кавелин, a позднее Цитович. Первый из них, профессор московского университета, Беляев, оставил нам сочинение «О наследстве без завещания по древним русским законам до уложения царя Алексея Михайловича», 1858. Чрезвычайно полезный деятель в области истории русского права, Беляев был однако плохим цивилистом и еще более слабым философом, в силу чего выбор темы для диссертации оказался неудачным. В наследовании имущественном Беляев видит необходимую аналогию физиологической наследственности, этим уподоблением экономическому (?) закону природы объясняется институт наследования. Существует «три рода наследства: 1) природное, состоящее в уподоблении детей родителям по наружности и по характеру, 2) общественное или государственное, заключающееся в распространении фамильных прав родителей на детей, 3) гражданское, по которому имущества и имущественные права и обязанности переходят от родителей к детям» (стр. 3). Не говоря уже о том, что второй случай вовсе не подходит под понятие наследства, указанной «необходимой» аналогии противоречит разнообразие в порядке наследования y различных народов. Но Беляева это обстоятельство не смутило. «Гражданский род наследства y разных народов принимается разно; но все разности подходят под две главные категории, состоящие; в том, какое какой народ имеет воззрение на уподобление детей родителям, т. е. простирает ли уподобление на всех детей, подражая природе, или желает видеть полное уподобление родителям в одном сыне, первенце» (стр. 3). Тавим образом найдено легкое, но едва ли удовлетворительное, разрешение трудности. Знакомство с историей славянских и других народов не удержало Беляева от решительного ответа на вопрос, которое наследование старше, по закону или по завещанию: «не противореча истине должно допустить, что наследование по завещанию должно было явиться прежде наследования по закону» (стр. 7). Такой же порядок существовал, по мнению автора, и в русской истории, чему главным доказательством служат договоры с греками. Резвое различие в наследственном праве славянских и германских народов выражалось в том, что 1) древнейшие чисто славянские законодательства не допускали наследования ни по восходящей линии, ни боковых родственников, и ограничивали наследство только одною семьею или прямым нисходящим потомством, тогда как в германских законодательствах в наследованию допускались все родственники, 2) по славянским законам не было вообще различия между правом наследования недвижимой и движимой собственности, тогда как по германским законам недвижимую собственность не могли наследовать женщины (стр. 14). Но из молчания древних русских памятников о наследовании в недвижимой собственности нельзя делать вывода, предложенного Беляевым, a скорее можно заключить об отсутствии частной собственности на землю. Отсутствие исторического понимания древнего быта и легкость выводов Беляева вызвали чрезвычайно резкие и иронические замечания по его адресу со стороны другого исследователя древнего наследственного права, Никольского.

Сочинение профессора также московского университета, Hикольского, «О началах наследования в древнейшем русском праве», 1859, как по содержанию, так и по форме изложения, особенно выгодно выделяется среди монографий по истории русского гражданского права. Если с некоторыми выводами автора трудно согласиться, то нельзя не признать, что ему удалось начертить обстоятельную и ясную картину древнего родового и семейного быта. Книга распадается на две части, из которых первая излагает период до времен Русской Правды, a вторая — эпоху Русской Правды. Изложение отличается такою живостью, наглядностью, что перед глазами читателями как бы восстает вся эпоха в самых различных проявлениях ее юридического быта. К этому нужно присоединить сравнительный прием, которым автор пользуется часто и умело, чтобы выяснить начала, общие всем славянским племенам, a также особенности скандинавского миросозерцания, внесенного к нам варягами. Редкое в русском ученом знание языков польского, чешского, сербского облегчило автору выполнение его задачи. Никольский из рассмотрения быта древнейшей эпохи выводит заключение, что «каждый родовой союз составлял собою органическое целое, скрепленное кровью, сознанием общего всем членам происхождения, одинаковостью семейных верований, преданий, обычаев и наконец общею местностью. Родственные чувства давали известное положение каждому члену родственного союза и вместе определяли объем его прав и обязанностей. При таком сознании и устройстве домашнего быта славян, само собою разумеется, что о раздельности имуществ и частном, единичном обладании ими не может быть и речи. Единство личное переносилось в полной силе и на имущество и делало его общим достоянием целого рода» (стр. 36). Рассмотрев причины и условия разложения родового быта, уступившего место семейному началу в эпоху Русской Правды, автор установляет подобное же положение и для семьи: «славянская семья этого времени есть нравственное, юридическое лицо, прикрепленное всеми своими правами к полновластному и в то же время фактически, бессознательно зависимому отцу семейства» (стр. 282). Поэтому имущество составляло принадлежность не отдельного лица, a всей семьи (стр. 287), чем предрешается самый вопрос о наследовании. Никольский, вместе с Эверсом, Рейцом, Кавелиным, Соловьевым, против Неволина, отстаивает взгляд, что в первоначальную эпоху русской истории не было частной поземельной собственности, потому что и нужды в ней не чувствовалось (стр. 40 и 114.) «Дом, двор, хоромы, платье, да необходимые для обработки полей животные и земледельческие орудья—вот все достояние лица, частное имущество этого времени, оно следовательно только и переходило в то время по наследованию» (стр. 333). Мы видели, что Беляев основывает свое предположение о существовании завещательного права в древнюю эпоху на договорах руссов с греками; напротив, Никольский отвергает значение этих памятников, как свидетельств древнеславянского права и считает их выражением греко-варяжских юридических понятий (стр. 220). Отрицая возможность наследования в первоначальный период русской истории, Никольский допускает ее только в позднейшее время. «Русская Правда впервые установляет только зачатки наследственного права, которое и y нас, как везде, начинает образовываться вместе с общественною жизнью, возникающею по разрушении родового быта» (стр. 376). Завещательное право является значительно позже наследственного» (стр. 343).

На годичном акте Петербургского университета 8 февраля1860 года Кавелин произнес речь на тему «Взгляд на историческое развитие русского порядка законного наследования и сравнение теперешнего русского законодательства об этом предмете с римским, французским и прусским». После очерка, в котором автор старался выяснить исторические основания действующего русского законодательства по наследованию, следует систематическое изложение современного наследственного права, затем изложение римского, французского и прусского законов, как наиболее типичных, и наконец, сравнение русского права с указанными законодательствами. Упрекнув Неволина за то, что он излагал историю наследственного права только по законодательным источникам, Кавелин говорит, что такой прием при исследовании древнего права недостаточен, «когда юридические начала еще не определились, находятся еще в нестройном смешении и вследствие того, не имея возможности развиваться самостоятельно и последовательно, оказывают беспрерывное влияние друг на друга, в самых разнообразных направлениях. Для изучения таких эпох нужна другая метода; необходимо вглядеться во всю совокупность быта, посреди которого возникают исследуемые отрывочные факты, и в нем, через него, искать между ними единства, за недостатком непосредственной связи. Вот путь, на который должны, как мне кажется, ступить рано или поздно и исследователи древнего нашего права» (стр. 6). На этот путь именно и вступил, притом с несомненным успехом, Никольский, на этот путь логически наводит учение исторической школы о происхождении права, хотя многие западные ученые шли другой дорогой, предаваясь мелочным изысканиям юридических древностей. К сожалению сам Кавелин, вероятно вследствие краткости речи, не мог остановиться на бытовых условиях, среди которых развивалось русское наследственное право, и по большей части ограничивается законодательным материалом. Относительно древнейшего наследования взгляд Кавелина совпадает с выводами Никольского, что наследственного права для отдельных лиц не существовало, что «наследовал дом, a не лицо» (стр. 19). Из этого положения автор выводит объяснение для исключения женщин из наследования. Женщина не оставалась в доме, ее связь с семьей была непрочной, a потому она не могла участвовать в доставшемся дому имуществе, она получала лишь часть, в виде приданого, при выходе из семьи она пользовалась имуществом мужа, как средством обеспечения (стр. 22). Сравнивая русское законодательство с западными, Кавелин видит решительное преимущество нашего законодательства перед иностранными в праве наследования супругов. Для его времени этот взгляд был совершенно верен, потому что не было еще итальянского кодекса 1865 года, далеко оставившего за собой в этом отношении русское законодательство.

Значительно позднее, в 1870 году, тому же вопросу посвятил свою магистерскую диссертацию Цитович «Исходные моменты в истории русского права наследования». Если прежние исследователи рассматривали наследственное право, как историки, стараясь объяснить его условиями общинного (Беляев) или родового (Никольский) быта, то Цитович относится к своей задаче как юрист-догматик. Цитович делает упрек своим предшественникам за то, что «вопрос собственно о порядке постепенного допущения к наследству различных лиц сосредоточил на себе все внимание наших историков права» (стр. 1), тогда как «не только в истории, но и в догматике наследственного права основным вопросом представляется прежде всего вопрос о том, в каком отношении находятся между собою те необходимо противоположные принципы, борьба и примирение которых обусловили такой своеобразный характер напр. наследования в римском праве или германском. Мы говорим об отношении и борьбе принципа субъективного произвола (testamentum) и принципа, на котором основано наследование в силу родственной связи, наследование по закону» (стр. 2). Однако этот упрек совершенно неоснователен, вопроса не обошли ни Беляев, ни Неволин, a все сочинение Никольского является ответом на этот вопрос. Если все они обращали особенное внимание на круг лиц, призываемых к наследству и постепенность их допущения, то это объясняется тем, что вопрос этот является основным в истории каждого законодательства и важностью своею для общества затемняет все прочие вопросы, выдвигаемые современною догматикою,— о принятии наследства, о переходе на наследников долгов умершего и др. (стр. 8). Цитович взялся за разработку исторической темы в то время, когда к науке гражданского права предъявлены требования догматического исследования действующего законодательства и послано не мало упреков по адресу юристов-историков; вот почему г. Цитович оказывается вынужденным оправдать выбор темы. Он исследует исходные пункты действующего права, a потому надеется, что «если не по результатам, то по крайней мере по намерению, с которым предпринята настоящая работа, и по концепции ее задачи, его никто не упрекнет в антикварных вкусах, в гоньбе за какими-то историческими призраками вместо современной действительности» (стр. 29). Тем не менее г. Цитович причисляет себя к исторической школе. Восставая против взгляда, будто юридические сделки создавали нормы положительного права и утверждая, что они только выражают собою положительное право своего времени, г. Цитович говорит: «понимать иначе отношение юридических сделок к положительному праву, приписывать им творчество, значит в корне противоречить той теории обычного права и вообще истории происхождения положительного права, которая выработана немецкою историческою школою, и в настоящее время, после возражений Кирульфа, Тибо и др., все-таки остается господствующею, точнее определена, но не отвергнута, корифеем обновленной исторической школы, Иерингом» (стр. 83). Это причисление Иеринга к исторической школе мы встретим далее не раз. Приемом своего исследования г. Цитович вполне оправдывает приведенные выше слова Кавелина о методе изучения древнего права. Он приступает к Русской Правде, как к современному кодексу, прилагает к ней все приемы экзегезы, не обращая внимания на исторический дух памятника, на бытовые условия, среди которых он возник. Не смотря на новый прием, с которым г. Цитович приступает к древнему праву, ему приходится в главных вопросах лишь повторять выработанное предшествовавшими исследователями. Так по вопросу, который он сам считает основным, о соотношении наследования по закону к наследованию по завещанию, ему осталось примкнуть к мнению Никольского о первенстве законного наследования (стр. 77). С другой стороны, в толковании источников автор стремится быть оригинальным во что бы то ни стало, вопреки, принятому пониманию и установленному смыслу текста, как напр. по вопросу о наследовании смерда и боярина (стр. 44 и 48), о значении слова «дом» (стр. 56). Изложение отличается свойственными автору живостью и остротою.

Мы видим таким образом, что наука гражданского права обогатилась в период времени, наступивший после университетской реформы, издания Свода Законов и перенесения на нашу почву идей исторической школы, значительным количеством монографий, посвященных историческому исследованию тех или других институтов. Но над всеми этими, более или менее ценными, работами возвышается замечательное произведение профессора киевского, a потом петербургского университета Константина Алексеевича Неволина «История российских гражданских законов», 1851 года, в 3 томах[15]. Неволин принадлежал к числу тех нескольких молодых людей, которые были отправлены Сперанским за границу для подготовления к профессорскому званию. «Можно сказать, характеризует его г. Владимирский-Буданов[16], что он рожден юристом: ум точный, спокойный, аналитический, ясный, хотя и не столь глубокий, способен был именно, к ученому правоведению», особенно, прибавим мы, к цивилистике в духе положительного исторического исследования. Руководство Савиньи как нельзя более подходило к его складу ума и характеру и Неволин всегда был сторонником исторической школы. Его «История гражданских законов» является продуктом этого направления германской науки, воспринатого русскими учеными.

Сочинение Неволина обнимает всю особенную часть гражданского права в ее историческом развитии. Первый том содержит в себе, кроме того, небольшое введение, посвященное выяснению предмета метода и литературы исследования. Гражданскими законами Неволин признает те «которыми определяются права и обязанности частных лиц в отношениях их друг к другу» и притом одни только общие законы, сюда относящиеся (т. I, стр. 7). Таким определением, которое, по мнению Неволина, только граф Сперанский установил для законоведения (стр. 5), автор исключил из своей задачи рассмотрение 1) истории гражданского процесса, связываемой в его время неразрывно с материальным правом, благодаря системе Свода, за что и заслужил упрек от одного из своих критиков[17], 2) истории особенных законов, каковым именем обозначали тогда законы торговые. Из этого же определения и системы изложения обнаруживается, что Неволин под гражданскими отношениями понимает не только имущественные, но и личные, насколько они вытекают из семейного союза.

Свою задачу, изложение истории гражданских законов России, Неволин понимает следующим образом. Такая история «должна изобразить последовательность развития закона частных между лицами отношений на почве русской народности при существующих временных и местных условиях, она должна, означивши ту мысль идеи закона, которую предоставлено раскрыть русскому гражданскому закону, показать нам, чем началось его раскрытие в этой мысли и как потом он, под господством своей движущей мысли, в связи с целою народною жизнью, в связи с современным состоянием законодательства и законоведения y других народов, в связи со всеми обстоятельствами, постепенно раскрывался во всех подробностях» (стр. 7). Нетрудно заметить в этом стремлении отыскать предначертанную идею отражение всесильного влияния гегелевской философии, духом которой проникся Неволин. Однако научная добросовестность не позволила автору произвольно измыслить такую идею, раз она не обнаруживалась из самых фактов. «Но история русских гражданских законов в таком смысле в настоящее время невозможна. Надлежащее выполнение задачи ее предполагает в историке ясное сознание той идеи, которую предначертано русскому народу раскрыть в своих законах» (стр. 7). В виду этого Неволин полагает, что история гражданских законов «должна все свое внимание обратить на самый факт их развития и заняться исследованием и изображением того, в чем он состоит, где во времени видимое начало и конец его, откуда, из каких, для нас ясных, причин и при каких условиях он возник и в каком необходимом отношении находится к другим известным фактам» (стр. 8). Нельзя сказать, чтобы подобное определение задачи науки отличалось достаточною ясностью и научною определенностью.

Различая внешнюю и внутреннюю историю гражданского права, автор делает предметом своего исследования только внутреннюю, исключая из своего изложения внешнюю (т. I, стр. 10). Однако в первом же томе содержится главное отступление от указанного плана, так как автор весьма подробно останавливается на тех источниках права, под влиянием которых сложились русские семейные отношения. Признавая, что «порядок изложения истории гражданских законов, как и вообще истории целого какого либо законодательства, может быть двоякий, систематический и хронологический» и отдавая преимущество первому способу (т. I, стр. 16), которого и придерживается в своем сочинении, автор тем не менее не мог не представить деления истории гражданского права по периодам. Царствование Петра I составляет для истории русского законодательства эпоху и потому Неволин делит по этому моменту всю русскую историю на древнюю и новую (т. I, стр. 11). «В той и другой части истории русского законодательства должно различать несколько периодов. Они определяются самым свойством вещей, особенным духом, который господствовал в законодательстве каждого периода или под влиянием которого находилось и раскрывалось законодательство в каждом периоде» (т. I, стр. 11). Не смотря на такую точку зрения деление автором истории гражданского права по периодам представляется в значительной степени совершенно случайным. Древнюю историю Неволин делит на 5 периодов: 1) до принятия христианства, 2) до монгольского ига, 3) до царствования Иоанна III, 4) до Уложения Алексея Михайловича, 5) до начала самостоятельного царствования в 1689 году Петра Великого. В новой истории Неволин различает следующие периоды: 1) до царствования Екатерины II, 2) до издания Свода Законов и 3) последующее время. Какое, спрашивается, решающее значение в истории гражданского права имеет царствование Иоанна III или период от Уложения до вступления на престол Петра I? Ошибка Неволина заключается в его убеждении, будто история гражданского права идет нога в ногу с историей государственного права, будто для той и другой истории существуют одни и те же периоды развития (т. I, стр. 12). Помимо небольшого введения, весь первый том посвящен семейному праву, второй том содержит в себе вещное право, наконец третий — обязательственное и наследственное. В пределах каждой из этих главных рубрик, заимствованных из германской системы, автор придерживается деления, принятого в Своде Законов. Так первый том касающийся семейного союза, делится на четыре раздела: о союзе брачном, о союзе родителей и детей, о союзе родственном, об опеке и попечительстве в порядке семейственном. Даже в пределах каждого раздела автор старается по возможности придерживаться системы Свода, так что «Историю Гражданских Законов» можно рассматривать, как подробный исторический комментарий к т. X, ч. 1. В этом действительно заключается главное и несомненное значение труда Неволина. Выполнение этой работы требовало громадного знакомства с источниками русской истории вообще и русского законодательства в особенности. Если принять во внимание степень научной разработанности русской истории в его время, незначительность исследований по истории русского законодательства и чрезвычайную добросовестность автора в его отношении к источникам, то литературное значение рассматриваемого произведения не подлежит никакому сомнению. Оно надолго останется исходным пунктом для каждого не только историка, но и догматика русского гражданского права.

Но, вместе с тем, сочинение Неволина не чуждо некоторых, весьма существенных, недостатков и, не оскорбляя памяти замечательного русского ученого, можно сказать, что научная ценность его «Истории Гражданских Законов» была несколько преувеличена его современниками.

Соответственно учению исторической школы от историка-юриста можно было ожидать и требовать изложения постепенного развития частно-правовых отношений в связи с общественными причинами, влиявшими на них, раскрытия духа, которым был проникнут тот или другой период истории права, обнаружения народного правосознания, в глубине которого созрели те или другие юридические нормы. Вместо того мы имеем только изложение постепенной смены законов. Но, чем дальше от современной эпохи кодификации, тем менее закон может считаться полным выражением существовавшего склада гражданских отношений. В форму закона не выливаются отношения, не вызывающие никакого сомневия, основывающиеся на этических воззрениях народа, напр. личные отношения между супругами или между родителями и детьми. Указание на характер таких отношений может быть найдено только в источниках общей истории народа, в его литературе, сказаниях, пословицах. Происхождение многих институтов, переход из одной стадии развития в другую, не нашедший выражения в источниках, может быть с успехом выведен из сопоставления с историей права других народов. Но Неволин сам отрезывает себе путь к объяснению происхождения и раскрытию постепенного развития институтов заявлением, что «для истории то не существует, о чем она не знает» (т. I, стр. 19), т. е. о чем не сохранилось ясных указаний в источниках, другими словами отвергает всякие гипотезы, сравнения, необходимые в науке[18]. В его изложении мы видим только ряд сменяющих друг друга законов, относящихся к известному институту, a не историю этого института. Автор начинает нередко историю там, где случайно сохранился закон, тогда как несомненно институт существовал и ранее; нередко в истории института оказывается пробел, благодаря отсутствию или утрате закона, но Неволив не пытается пополнить его научною гипотезою, так что остается неясною связь между законами, разделенными значительным промежутком времени, в течение которого произошли существенные перемены.

При всей научной добросовестности Неволина, ему нельзя не поставить в упрек отсутствие достаточных доказательств для некоторых утверждений, категорически им высказываемых. Так, по мнению Неволина, «раздельность имущества супругов была коренным началом русского, так же, как и Греко-римского законодательства» (т. I, стр. 92). Автор утверждает, что «для времен более поздних (сравнительно с Русской Правдой) есть бесчисленное множество свидетельств» (т. I, стр. 93), однако он их не приводит и, напротив, из последующего изложения обнаруживается нередко противное. Это положение было повторено позднее г. Победоносцевым, с не меньшею категоричностью, но не с большею доказательностью[19]. Неволин считает, будто «правило, что жена, разведенная с своим мужем за прелюбодеяние, не может вступать в новый брак, как основанное на канонических постановлениях, должно считать действовавшим y нас с древнейших времен» (т. I, стр. 174 и 204), a между тем не дает никаких доказательств для подтверждения этого сомнительного правила.

При всем своем стремлении к объективности, Неволин поддается иногда влиянию известной идеи и односторонне освещает предмет Так Неволин проникся мыслью безусловного влияния греко-римских законов на склад наших семейственных отношений и, оставляя без внимания действие всех других элементов, национального, монгольского, западного, излагает параллельно византийское и русское право, предоставляя самому читателю заметить сходство и степень заимствования.

Философская часть почти совершенно отсутствует в сочинении Неволина, он нигде не пытается найти объяснения для существования института, определить причину развития его в ту или другую сторону. Там же, где он стремится сделать обобщение, с ним трудно согласиться. Так напр. Неволин полагает, что первым объектом права собственности являются недвижимости и объясняет это следующим образом. «Обладание землею есть условие обладания всякими другими вещами; никто не может считать своего господства, над движимыми вещами твердым, потому что, если он не имеет права на землю, на которой находится он со своими вещами, то другой, без нарушения справедливости может сдвинуть его самого и его вещи с этого места и отодвигать их все далее и далее до тех пор, пока они совершенно исчезнут из виду» (т. II, стр. 2). Но подобному взгляду противоречат данные из истории других народов и современного быта племен, стоящих на низшей степени цивилизации, в этом отношении Неволин расходится с большинством русских ученых, которые отвергают частную поземельную собственность в первоначальную эпоху русской истории, во всяком случае поземельная собственность возникает не по тому странному соображению, какое выставляет Неволин. Также сомнительно утверждение автора, что юридическое владение предшествует праву собственности. «Праву на вещ, иначе называемому правом собственности, как отношению юридическому, противополагается, и в историческом развитии предшествует, владение, как отношение фактическое. Владение в этой противоположности есть содержание лицом вещи в своей власти так, как бы вещь принадлежала ему в собственность, хотя она и не есть его собственность» (т. II, стр. 107). Из приведенных слов Неволина обнаруживается, что он сам считает владение за «видимость собственности», a потому установление защиты владения непременно предполагает уже признание права собственности. В другом месте Неволин несколько отступает от своего взгляда и признает, что «понятие владения, как фактического господства лица над вещью, современно существованию собственности» (т. II, стр. 110). Совершенно произвольно и неверно утверждение Неволина, будто, «первый возникший род имуществ были имущества государственные (т. II, стр. 2), потому что идея государственного имущества весьма позднего происхождения и предполагает уже значительное развитие общественности. Все эти неточности объясняются узким пониманием задачи историка права: при громадной эрудиции, замечательном знакомстве с русскими источниками, автор совершенно чужд сравнительно-исторического приема, который предохранил бы его от подобных ошибок. Но Неволин был приверженец исторической школы, требовавшей детальной разработки отечественного права, призыв к историко-сравнительному методу относится к позднейшему времени, даже простые сравнения появляются лишь в конце рассматриваемого периода.

«История Российских Гражданских Законов» была встречена современниками вполне сочувственно, даже восторженно. По содержанию своему, по научным приемам, сочинение это настолько совпадало с воззрениями и требованиями времени, что не могло не обратить на себя внимания. Почти вся периодическая печать сочла своим долгом отметить новое явление в научной литературе. Профессор петербургского университета Михайлов следующими словами характеризует значение произведения Неволина. «Употребив на свой труд несколько лет, автор Истории Российских Гражданских Законов сделал это сочинение классическим в нашей юридической литературе. Мы называем его классическим, потому что по справедливости, ради самого права, мы должны сказать, что сочинение господина Неволина полнотою, обилием, точностью, строгим анализом, подробным собранием узаконений по каждой части и облечением всего этого в форму исторического развития всех узаконений по части (определительного) гражданского законодательства, превосходит все предыдущие труды. Как же не назвать такое сочинение классическим? И долго еще, скажем словами автора, любители исторического законоведения будут испытывать над предметом его свои силы'. И эти будущие исследователи найдут обильную основу своим специальным трудам в сочинении господина Неволина—из него почерпнут они данные для своих исследований и в свою очередь разовьют далее и подробнее некоторые части, — такова завидная доля науки, идущей всегда вперед, но все же на чем же, главным образом, основаны будут их дальнейшие воззрения? — на сочинении Неволина, которое долго еще будет представлять основательную историю определительных русских гражданских законов. Как после этого не назвать этого сочинения классическим?»[20]. « Профессор московского университета, Морошкин, дает следующую характеристику. «Сочинение показывает в авторе обширный систематический ум, отличную ученость, классическое искусство в изложении предмета и достойную всякого уважения любовь к отечественному законоведению. Это свидетельствуется и прежними его сочинениями, из коих каждое приносит честь русской юридической литературе. Он отлично оправдывает лестный отзыв незабвенного графа Сперанского, сделанный об нем одному из теоретических юристов и предвидение сего государственного старца, что Неволин принесет некогда великую пользу и честь отечественному законоведению. Настоящий труд г. Неволина заслуживает полную признательность ученых своим отчетливым и ясным изложением предмета и приведением бесчисленных фактов истории в полное систематическое обозрение гражданских законов»[21]. Наиболее ценным Морошкин считает первый том, который он называет «знатным приобретением науки» (стр. 35). Профессор Станиславский в своем увлечении трудом Неволина доходит до признания его «монументальным произведением, которое бесспорно составляет венец всей юридической деятельности нашего времени». Если бы юридическая литература нашего времени не произвела ничего более, кроме сочинения профессора Неволина, то и тогда уже она имела бы неоспоримое право на признательность потомства[22]». Так как слухи о подготовляющемся труде Неволина проникли в общество прежде издания книги, то появление ее ожидалось уже заранее. «Сочинение профессора Неволина — труд, молва о котором далеко опередила выход его в свет и которого с нетерпением ждал каждый из тех, кому не чужды успехи науки в нашем отечестве. Мы убеждены, что как сочинение это было плодом долгих и долгих трудов, так польза и необходимость оного будет сознана вполне не вдруг; но за то, чем дольше будут им пользоваться и теоретики и практики, чем больше будут в него вчитываться, тем яснее будут сознавать его огромное влияние на дальнейшее развитие нашего права[23]». Не прошли молчанием сочинения Неволина и общие журналы, как Современник (т. XXIX, отд. V, стр. 26). Императорская Академия Наук на основании отзыва профессора Морошкина, увенчала сочинение Неволина полною Демидовскою премиею.

Такое внимание общества к юридическому труду, не-обычное в русской литературе, объясняется, как мы указывали, совпадением его с господством исторического направления в юриспруденции, a с другой стороны возраставшим в то время интересом вообще к русской истории. Сочинение Неволина было встречено именно, как высшее выражение этого направления. «Появление книги г. Неволина, говорит профессор Мирошкин, соответствует настоящей эпохе юридического образования в России. Господство исторической методы изучения законодательств в землях римского права отозвалось и в нашем отечестве» (21 прис. дем. наград, стр. 27). «В новейшее время общею методою преподавания наук юридических есть метода историко-догматическая. Каждая часть законодательства, прежде ее догматического изложения, объясняется путем исторического развития — это самый надежный путь юридических исследований, спасающий нас от жалких философских заблуждений. Далекие от философских умозрений и исследований в области права, мы, путем исторических исследований, уясняем себе порядок развития жизни государственной и частной нашего дорогого отечества. Итак, при юной, еще недавно возникшей юридической литературе, каждое сочинение, знакомящее нас, путем исторических исследований, с развитием отечественного законодательства, заслуживает полной благодарности современников и потомства» (Михайлов, Библ. для чтения, стр. 15). «Константин Алексеевич Неволин, говорит один из позднейших его критиков, был одним из первых и лучших представителей нового, начавшегося в тридцатых годах, направления нашей юридической литературы. Он трудился неутомимо и добросовестно; его деятельность не ограничивалась одною кафедрою; сочинения его способствовали распространению правильных понятий об основных началах законоведения и положили прочное основание историческим исследованиям о русском праве»[24].

Нельзя не заметить, что при полном сочувствии сочинению Неволина, современники сознавали один существенный его недостаток—это ограничение своей задачи фактическою стороною, без указания того внутреннего процесса, по которому развивалось русское гражданское право. Морошкин выразил сожаление, что Неволин «отказался от изложения истории гражданских законов в форме движения идеи закона, которую предназначено русскому народу раскрыть в своих законах, в связи с целою народною жизнью, в. связи со всеми обстоятельствами, имевшими влияние на сию жизнь» (21 прис. дем. наград, стр. 31). «При повсеместном, неудержимом стремлении непризванных умов к будущему, говорит Морошкин, не бесполезно было бы слышать голос человека глубокомысленного, спокойного духом, философски умеренного в жизни, слышать голос о всемирно-историческом значении и призвании русского законодательства» (стр. 33). Особенно подробно останавливается на этой стороне произведения Неволина другой его критик, профессор Михайлов[25].

Выразителем того же исторического направления в русской юридической литературе является труд (магистерская диссертация) профессора демидовского лицея, потом одесского и наконец петербургского университета, Дювернуа, «Источники права и суд в древней России», 1869. Сочинение это вышло уже в то время, когда к правоведению жизнь предъявила иные требования, но по духу своему оно, как и магистерская диссертация г. Цитовича, появившаяся в следующем (1870) году, примыкает к рассматриваемому теперь периоду. «Один из элементарных и, при теперешнем состоянии науки, весьма любопытных исторических вопросов, говорит г. Дювернуа, составляет вопрос о том, как слагалось право в то время, когда народная жизнь текла свободно, предоставленная самой себе, своим силам, своим средствам. Обыкновенный и очень простой ответ, который давала на это старая доктрина, заключается в том, что люди блуждали во тьме до тех пор, пока не явились мудрые законодатели, которые вывели на свет темных людей и указали им пути, которым надо следовать. Мы готовы с решительностью отвернуться от этого младенческого взгляда на право, между тем далеко не всегда мы сами свободны от этой точки зрения, хотя в принципе очень охотно ее отрицаем. Заслуги правильных воззрений на историю права принадлежат, главным образом, исторической школе в Германии, и чем менее отступают позднейшие ученые от завещанных ею уроков, тем осязательнее плоды их трудов в процессе развития исторических (?) знаний» (стр. 3). Судя по последним словам, мы могли бы ожидать, что г. Дювернуа окажется строгим сторонником начал исторической школы и отнесется отрицательно к таким новаторам, как Иеринг. Между тем, напротив, г. Дювернуа постоянно прибегает к авторитету Иеринга, проникается его идеями и, к пользе своего труда, употребляет приемы германского ученого при исследовании древнего юридического быта России. Очевидно г. Дювернуа смотрел на Иеринга, известного в то время по его Geist des Römischen Recht, как на одного из приверженцев школы Савиньи. Впоследствии впрочем профессор Дювернуа, как мы это увидим дальше, сознал свою ошибку и совершенно иначе отнесся к Иерингу. Во всяком случае следует признать, что сочинение г. Дювернуа представляет собою весьма интересное, написанное живым языком, исследование путей, по которым развивалось древнее русское гражданское право. Автор прибегает к сравнительному приему, уясняет себе движение русского права по сравнению с римским и германским. В результате такого сопоставления является напр. тот вывод, что процесс образования юридической догмы в русском и германском праве существенно разнится от римского в лучшую эпоху его развития. «В римском праве, прежде чем известное отношение приобретало характер юридического, необходимо должна была сложиться исковая формула; вследствие этого свойства отвлечения догма права развивалась там сознательнее, юридический элемент лучше выделялся, непосредственный переход от фактического к юридическому состоянию был невозможен. В русском и немецком праве объективное право получает свое определяющееся выражение в сделке; при отсутствии отвлечения от условий данного случая, процесс образования юридической догмы не может быть ни столь правильным ни столь обособленным».

Мы видели, что господство исторической школы вызвало значительное количество исследований по истории гражданского права. Гораздо беднее эта эпоха работами по догме гражданского права. Впрочем это явление весьма понятно, если принять во внимание условия времени. До судебной реформы 1864 года теоретическая и практическая юриспруденция шли совершенно обособленно. С одной стороны теоретическая юриспруденция, предавшаяся сначала естественному праву, a потом глубокой старине, не могла иметь никакого значения для практики. С другой стороны судебная организация, не требовавшая от судей специального юридического образования, довольствующаяся одним практическим навыком, избегающая гласности, которая всегда вызывает потребность в твердом юридическом обосновании своих требований, вместо хождения по квартирам судей, и прибегания к средствам убеждения, не имеющим ничего общего с юридическими доказательствами,—такая организация старых судебных учреждений была мало способна вызвать в судьях интерес к научному правоведению. Работы по юридической догматике предполагают непременно возможность приложения их результатов к жизни, в противном случае догматика имеет так же мало основания для своего существования, как и лишенные возможности применения медицина или механика. Такое полное разъединение теории и практики отражалось вредно на той и другой. За все это время мы почти вовсе не встречаем монографий по догме гражданского права. Если мы имеем от этого времени курсы лекций Морошкива и Мейера, то этим мы обязаны не самим авторам, которые считали излишним сообщить обществу свои университетские чтения, a их благодарным ученикам. Сочинения Кранихфельда и Проскурякова представляют не столько научные труды, сколько учебники, предназначенные для практических целей—облегчения труда учащихся.

Воспоминанием об имени профессора Морошкина, как догматика, является его «Гражданское право по началам российского законодательства», которое представляет собою лекции, читанные им в 1842 году в Московском университете и изданные Калачовым только в 1861 году в Юридическом Вестнике. К сожалению, мы не имеем полного курса, a только общую часть, но этого отрывка вполне достаточно, чтобы убедиться, что русская наука много потеряла от того, что сам автор не издал полностью своих лекций. Систематичность, ясность и живость изложения сближают лекции Морошкина с почтенным курсом Мейера, a юмор, которым одарен автор, свидетельствует о блестящем таланте лектора, напоминающем его товарища по службе, Н. И. Крылова.

Под именем гражданских законов Морошкин понимает не только материальное право, но и формальное—«законы, которыми определяются гражданские права и обязанности, и законы, которыми охраняются гражданские права и обязанности» (Юрид. Вестн. 1860—1861, вып. XV, стр. 2, вып. XVI, стр. 8),—взгляд, исправленный Неволиным. Содержание гражданского права составляют, по мнению Морошкина, как имущественные отношения, так и семейственные (там же). Как часть гражданского права, заключающая в себе особые гражданские законы, представляется Морошкину торговое право. По его мнению, в России «решительно образовалось особое торговое право», обязанное своим происхождением Судебнику Иоанна III, статья которого «о суде купеческом», послужила будто бы исходным моментом (вып. XV, стр. 5 и 6).

Господствующее историческое воззрение отразилось во взгляде Морошкина на науку гражданского права. «В университетах, где каждая приготовительная или вспомогательная наука преподается отдельно, преподавание должно соединять в себе две главные методы, историческую и догматическую. По исторической методе гражданские законы излагаются в постепенном их развитии от первоначального их появления в государстве до окончательного образования. Догматическая метода предлагает гражданские законы настоящего времени в систематическом порядке, исходя от начал к дальнейшим их последствиям. При изучении римского права в средние века употреблялась метода экзегетическая, состоящая в изъяснении текста права или источников по правилам критики и герменевтики; в настоящее время она употребляется, как метода вспомогательная при исторической и догматической. При настоящем состоянии русского законодательства главный интерес преподавания заключается в методе исторической. Нам должно употреблять все усилия к открытию начал законодательства, a начала скрываются в истории и объясняются историею. Без исторической методы ученое преподавание гражданских законов почти невозможно: ибо действующее законодательство еще далеко не созрело до систематической, ученой формы» (вып. XVI, стр. 4—5).

Это обстоятельство не мешает однако Морошкину указать систему, которой он будет держаться в своих лекциях. Предполагаемая им система—германская, которая перешла в русские университеты под прикрытием исторической школы. Всю систему он делит на общую и особенную часть. Общая часть должна заключать в себе истины, права, содержащиеся в каждом отдельном положении законодательства, a особенная часть—приложение истин общих к событиям человеческой жизни, рассматриваемым по отношению к праву или к законам гражданским» (вып. XVI, стр. 6). Общая часть состоит из учения a) o субъекте, b) об объекте права, с) о праве, как форме отношений между субъектом и объектом (?). Особенная часть имеет в виду или 1) отношение человека к внешней природе или 2) отношение человека к подобным себе человекам. Первое отношение выражается в форме вещного, второе—в форме обязательственного права. «Если это обязательство простирается на одни внешние действия человека, то оно имеет значение обязательства имущественного, если же оно простирается и на внутреннее состояние духа, на целость существа человеческого, то оно имеет значение обязательства семейственного». Может быть, такое сопоставление обязательственного и семейственного права представляется не вполне научным, но, если принять во внимание соотношение между ними, установляемое знаменитым пандектистом Виндшейдом (Pandekten, B. II S. 1), то мы найдем достаточно оправданий для Морошкина.

Если по времени своей общественной деятельности Морошкин относится к периоду господства исторической школы, то по времени первоначального образования он помнит учение о естественном праве и не может отрешиться от его влияния. «Право, по его происхождению, говорит он, есть право всеобщее, или так называемое право естественное, право разума, дарованное человекам непосредственно самою природою, или право положительное, образовавшееся в известном народе из исторических его событий в форме обычая или в форме закона» (вып. XVI, стр. 8). Морошкин убежден, что естественное право имеет большое практическое применение и не может быть изгнано из гражданского общества. Действие его в современную ему эпоху он видит в следующих случаях. Законодательство связывает с политическою смертью лишение правоспособности, a между тем «в пределах Сибири политически мертвые приписываются к торговым разрядам и к ремесленным цехам, приобретают собственность и владеют (?) собственностью, вступают в договоры и даже в союз супружеский, употребляют родительскую власть и т. д. Что ж это значит? Какие законы определяют их права и обязанности и какие законы охраняют эти права и обязанности? Естественное право, отвечает Морошкин, потому что «человека можно лишить гражданских прав, но разчеловечить нельзя» (вып. XV, стр. 14—15). Такое же применение естественного права он видит в юридическом положении крепостных, приложение того же естественного права составляет решение в общих судах случаев, не предусмотренных законом и особенно в третейских и совестных судах. «Из сего явствует, что право совести, естественная справедливость или так называемое право не совсем изгнано из русских судебных мест и приемлется иногда за источник российского гражданского права» (вып. XV, стр. 18).

В 1843 году профессор Императорского училища правоведения, учрежденного в 1835 году, Кранихфельд, издал «Начертание российского гражданского права в историческом его развитии». Сочинение это не может иметь претензии на научный характер, но оно представляет собою прекрасное руководство, написанное кратко, ясно, даже изящно. Изложение посвящено исключительно русскому праву с точки зрения его истории и действующего законодательства, сравнительный элемент совершенно отсутствует, нет даже экскурсий в область римского права. Система изложения та же, что и в своде законов, так что все недостатки последнего отражаются и на сочинении Кранихфельда. Это особенно заметно в общей части обязательственного права, которая в изложении автора страдает такою же бедностью как и в т. X, ч. 1. После небольшого введения, в котором рассматриваются источники древнего и действующего права, изложение касается прав и обязанностей семейственных (кн. I), прав по имуществам (кн. II), способов приобретения и укрепления прав на имущества в особенности (кн. III), куда входит и все наследственное право, право по обязательствам, как способы приобретения прав на имущества (кн. IV). Кранихфельд уделяет значительное внимание историческому элементу, но при этом нужно заметить, что история y него носит чисто внешний характер. Автор не излагает постепенного развития института, a только дает картину постепенного наслоения постановлений, составляющих в совокупности действующее право. История каждого более или менее значительного, отдела делится в изложении Кранихфельда на 3 периода: 1) древнее право (до Уложения), 2) новое право (с Уложения), 3) действующее право.

Кранихфельд следующим образом указывает на содержание гражданского права или, лучше сказать, гражданских законов свода. «Гражданские законы имеют предметом: 1) личные отношения человека, как члена семейства, или отношения человека к его семейству; 2) вещественные отношения человека или отношения его к имуществу; 3) действия или отношения человека к другим лицам или к чужим имуществам, т. е. союзы или обязательства с другими лицами, относительно имущества или личных действий заключаемых» (стр. 9). Очевидно Кранихфельд весьма свободно обошелся с римскою системою. Собственно личное право им исключено, a причиною тому несомненно т. X, ч. 1, перемена же actiones в обязательства представляется, конечно, произвольною, но она находит себе оправдание в примере западной литературы.

Легкость и доступность изложения нередко переходит в поверхностность и обнаруживает недостаточное знакомство автора с научными изысканиями. Так совершенно неправильным является взгляд автора на владение. «Владение представляется или как право, или как факт, неосвященный и не одобренный законом. Как право, представляется, владение, когда оно основано на законном способе приобретения и укрепления и когда владелец, по правам своего звания, может владеть тем предметом, a предмет владения такого рода, что по закону может находиться в частном владении. Такое владение называется законным владением и столь же неприкосновенно, как и право собственности; ибо владелец не может быть лишен оного без приговора и решения суда. Всякое иное владение называется незаконным и признается законами не как право, a как простой факт» (стр. 77). Ясно, что Кранихфельд имел довольно смутное понятие о современном ему спорном вопросе, когда допустил сопоставление владения, как права или как факта, с владением законным и незаконным. Это тем более странно, что всего 3 года до появления сочинения Кранихфельда в «Юридических Записках» Редкина была помещена статья Кавелива «о теориях владения», в которой автор дает обстоятельное изложение различных воззрений на этот вопрос Савиньи, Рудорфа, Ганса, Гушке и др. Сам Кавелин пришел к следующим выводам. «На вопрос что есть владение само в себе, факт или право, мы можем теперь отвечать несомненно, что оно есть право». «Право собственности и юридическое владение суть только две различные формы признания и освящения в государстве одного и того же полного, всецелого обладания человека над вещью». «В развитии вещных прав, право собственности должно предшествовать юридическому владению» (стр. 253).

Можно указать довольно много и других еще теоретических промахов, допущенных Кранихфельдом. Так он относит к ограничениям права собственности безразлично как права участия, общего и частного, так и права угодий (стр. 79), к способам приобретения права собственности относит (стр. 97) договоры[26]. Странное понятие о договоре встречаем y Кранихфельда: «взаимное согласие двух сторон (владельца и приобретателя) относительно какого-либо имущества или действия, во внешнем его проявлении, называется либо договором, по способу заключения, либо контрактом, по образу совершения, либо обязательством, по действию или исполнению» (стр. 220). Договором автор считает лишь словесное соглашение (от разговора или уговора), а, когда соглашение закрепляется в письменную форму, то превращается в контракт, A так как, по взгляду Кранихфельда (стр. 243), все договоры должны быть облечены в письменную форму, то контракт является необходимым результатом каждого договора.

Совершенно иной характер носит другой учебник гражданского права, изданный несколько позднее, в 1854 г. учителем законоведения в с.-петербургской ларинской гимназии, Проскуряковым. Он издал «Руководство к познанию действующих русских государственных, гражданских, уголовных и полицейских законов», второй том которого содержит гражданские законы, определительные и охранительные. Это учебник самого низшего разбора, представляющий собою простую перепечатку законов, в той же системе т. X, ч. 1, без малейшего следа оригинальной мысли автора. Для гимназистов это сочинение слишком подробно и трудно, для юристов оно бесполезно.

Мы должны обратиться теперь к догматическому труду рассматриваемой эпохи, которое резко выделяется из современных ему произведений и сохраняет до сих пор почти то же значение, какое оно имело при своем выходе в свет, так как нет подобного же сочинения, способного заменить его для настоящего времени. Мы говорим о «Русском гражданском праве» профессора казанского, a потом петербургского университета, Дмитрия Ивановича Mейеpa. «Несмотря на все недостатки, присущие лекциям Мейера, говорит г. Муромцев, они все-таки продолжают оставаться лучшим учебным руководством. Ни один из авторов, печатавших свои руководства после Мейера, не превзошел его изяществом и простотою изложения, отчетливостью и стройностью в определениях и ходе мысли»[27]. Глубоко преданный делу науки и ее преподаванию, Мейер посвятил всю свою жизнь исключительно ее служению. В его лице русская наука имеет замечательного ученого и образцового по тонкости анализа цивилиста. Отдавая должную дань господствовавшему в его время историческому направлению, Мейер всегда имел в виду приложение науки к жизни. С этою целью он первый ввел в казанском университете правильные практические занятия по гражданскому праву, так что студенты, получив прекрасную теоретическую подготовку на его лекциях, под его же руководством непосредственно прилагали к жизни свои познания. Равнодушие современников к научной юриспруденции, закулисный порядок судебного производства не в состоянии были смутить почтенного профессора, который своим проницательным взором предвидел многое, что должно было совершиться вскоре после его смерти.

Кроме рассмотренного нами выше исторического исследования о древнем русском праве залога (докторской диссертации), Мейер оставил русской литературе еще несколько других работ. Его «Юридические исследования относительно торгового быта Одессы» 1855 года представляют интерес с точки зрения строго научного отличия обычного права от заведенного порядка, способности автора выделить в каждом отношении юридический элемент. Весьма интересным представляется его исследование «о юридических вымыслах и предположениях, о скрытых и притворных действиях», 1854 года, которое представляет собою вполне оригинальное произведение, затронувшее вопросы, мало интересовавшие в то время и западную литературу. В этом последнем сочинении Мейер приходит к отрицательному взгляду на значение фикций в гражданском праве. По его мнению «в римском праве понятие о вымысле явилось первоначально как сообразное духу того права орудие обобщения юридических правил, что поэтому характер вымысла чисто исторический, скрадывающийся однако же под допущенным романистами неуместным приложением вымысла ко всякому обобщению и к облечению отвлеченных юридических понятий в форму, доступную воображению, как силе, наиболее близкой чувственному воззрению» (стр. 30). Поэтому Мейер не может признать законность заимствования, юридического вымысла, как общечеловеческого достояния в любом юридическом быту, «если он (быт) сам собою не дошел до этого понятия и не придал ему практического характера, то оно совершенно лишнее и по ложности, призрачности своей вредное» (стр. 31) Мейер подробно рассматривает случаи фикций, принимаемые романистами, и отвергает их значение и необходимость, в отношении к русскому праву он признает полную неприменимость их. Далее, Мейер рассматривает, какие практические потребности вызывают существование законных предположений (praesumptiones), приводит случаи их применения в римском и русском праве (стр. 43—6с). Такому же исследованию подвергаются скрытые действия (стр. 69) и притворные действия (стр. 85—102). Все эти случаи объединяются одним общим признаком, свойственным им—несоответствием законного определения с тем фактом, который вызывает их применение. По общему правилу «существующие в юридическом быту определения, как бы отвлеченно они ни были выражены, относятся к фактам, так что можно по применению какой либо нормы заключить о существовании соответствующего факта» (стр. 1) Но юридическому быту известны и уклонения от нормального порядка, когда определения, рассчитанные на известные факты, получают силу, хотя последних мы и не усматриваем, это именно в фикциях, предположениях, скрытых и притворных действиях» (стр. 2).

Память о Мейере более всего сохранилась в обществе благодаря не монографиям, a его курсу гражданского права. Сам автор не издал наиболее замечательного из своих научных произведений, потому ли, что не придавал своим лекциям того значения, какое в действительности они заключают в себе и которое было вполне сознано всеми юристами, или потому, что не видел в современниках потребности в таком сочинении. Появлением в печати курса профессора Мейера мы обязаны одному из его учеников, г. Вицыну, который с согласия наследников автора издал его лекции и за которым суд признал исключительное право на издание[28]. Интерес, возбужденный появлением в печати курса гражданского права профессора Мейера, был настолько велик, что распродажа его шла с поразительною быстротою и издание следовало за изданием. Впервые лекции Мейера, под именем «Русское гражданское право», вышли на свет в 1858—1859 году, второе издание оказалось необходимым уже через год, в 1862, третье—в 1863 — 1864, четвертое появилось в 1868, пятое и последнее (с присоединением очерка вексельного права)—в 1873 году[29], a в настоящее время (с конца семидесятых годов) составляет библиографическую редкость. Успех последних изданий объясняется изменившимися общественными условиями, ожиданием и осуществлением судебной реформы, a вместе с тем запросом со стороны практиков на теоретическую юриспруденцию. При таком распространении и влиянии курса Мейера нельзя не удивляться, что журнальная критика прошла почти полным молчанием его появление.

«Русское гражданское право» профессора Мейера представляет собою произведение, которым русская наука имеет полное основание гордиться. Мейер первый дал полное систематическое изложение русского гражданского права с объяснением, толкованием, обнаруживающим замечательную тонкость анализа, столь ценную в цивилисте. Обширное знакомство с римским правом и западною наукой дали возможность автору осветить научным светом русский юридический быт. При изложении каждого института автор не довольствуется исследованием юридической, формальной стороны, но обращается к общественным условиям его существования, дает бытовые оправдания. После известных до того времени руководств, начертаний, учебников, излагавших гражданское право в порядке, установленном т. X,. ч. 1, читателя приятно поражает и увлекает систематичность изложения, заимствованная из западной литературы. Независимо от всех достоинств курса с юридической стороны, в пользу книги много говорит чрезвычайно симпатичное, гуманное отношение автора к явлениям современной ему жизни. Автор решительно высказывается против неравноправности в зависимости от вероисповедания (стр. 79), против сословных различий (стр. 80), горячо протестует против распространенной в его время язвы—взяточничества (стр. 83 и 369), отрицает необходимость и полезность сословной юрисдикции (стр. 623), Мейер был противником крепостничества. Это обстоятельство особенно ценно, если принять во внимание время и условия его преподавания и оно же объясняет тот громадный успех, которым пользовались его чтения не только среди студентов, но и в обществе, до которого доходили слухи о профессоре и наконец среди юристов-практиков, призванных к осуществлению новых идей.

Достоинства сочинения и уважение к автору не устраняют необходимости признания некоторых недостатков курса. Прежде всего бросается в глаза чрезмерное участие римского элемента в курсе русского гражданского права, невольно возникает представление, будто в систему римского права насильственно втиснуты русские законы. Оригинальности русского юридического быта не нашли себе места в курсе Мейера. Поземельному праву, представляющему некоторые юридические особенности и отражающему на себе более всего исторические условия, отведено очень ограниченное пространство. Нельзя не указать на неравномерность в изложении, что составляет важный недостаток в полном курсе. Вещному и обязательственному нраву автор уделяет значительно большее внимание, чем семейственному и особенно наследственному, проходя многие вопросы последнего отдела совершенным молчанием. На вопросе о юридических лицах Мейер останавливается слишком долго, рассматривая его не с главной стороны, не с точки зрения юридической конструкции, a разных неважных подробностей (счета голосов). В сочинении Мейера можно подметить некоторые противоречия, неточность научных выражений, неправильность толкования законов. Но все эти недостатки не в состоянии подорвать несомненного научного значения, которое имеет «Русское гражданское право».

Научная самостоятельность автора обнаруживается на первых же страницах его курса, в вопросе о пределах гражданского права. Здесь Мейер высказывает взгляд, противоположный не только обычным до того времени утверждениям русских юристов, но и общепринятому в западной науке воззрению. По его мнению, неправильно видеть содержание гражданского права в семейственных и имущественных отношениях, предмет этой науки должны составлять только последние. «Имущественные права имеют самостоятельный характер, резко отличающий их от других прав, и следовательно должна быть особая самостоятельная наука об имущественных правах, которую мы и называем гражданским правом» (стр. 6). Что касается включаемого обыкновенно в гражданское право учения о семейственных отношениях, о браке, об отношениях между родителями и детьми, о союзе родственном и опеке, то это, по мнению Мейера, объясняется исторически, традициями, перешедшими от римских юристов. Последние, разделяя право на jus publicum и jus privatum, клали в основание этой классификации отличие частных отношений от общественных, причем в сферу частного права должны были войти, конечно, и учреждения семейственные. С разрушением власти римской на Западе, утратило там значение и jus publicum. Ho jus privatum сохранило силу в новых государствах Западной Европы и получило также название jus civile, название означавшее прежде всю систему римского права. Этот аргумент был впоследствии повторен Кавелиным и встретил достойное возражение со стороны г. Муромцева. Исходя из указанного взгляда на содержание гражданского права, Мейер семейственные отношения распределяет между другими науками. «Так брак с точки зрения христианской религии представляется учреждением религиозным: условия заключения брака, самое совершение его и расторжение определяются постановлениями церкви. Потому и место учению о браке—в системе канонического права. Юридическая сторона отношений между родителями и детьми заключается преимущественно в родительской власти и следовательно прилично поместить учение о ней в государственном праве» (стр. 5). Совершенно последовательно Мейер утверждает, что «действие как предмет обязательства, должно быть таково, чтобы его можно было свести к имущественным отношениям», что действие это всегда должно представлять имущественный интерес (стр. 353, 357, 382), что опека может занять место в системе гражданского права лишь настолько, насколько она касается имущественных отношений» (стр. 620). Не смотря на такой теоретический взгляд, Мейер вводит в свой курс и семейственные отношения, делая уступку общепринятому приему и педагогическим соображениям.

Мнение об имущественном характере гражданского права, как известно, встретило сочувствие среди русских юристов. Мы рассмотрим позднее судьбу этого вопроса, поднятого Мейером, когда перейдем к Кавелину. Заметим здесь только, что последний является последовательнее Meйepa, потому что, считая предметом гражданского права имущественные отношения, он не останавливается перед выводами из этого положения и вводит в систему такие отделы, которые никогда ни до него, ни после не включались в состав гражданского права. Мейер же, признав, что гражданское право имеет своим содержанием имущественные отношения, не дает критерия для определения, какие же именно отношения по имуществу входят в гражданское право и какие ему чужды, a между тем в своем изложении он допускает только те, которые обыкновенно входят в систему по своему частному характеру.

Сопоставляя науку гражданского права с естествознанием, Мейер утверждает, что первой присущ тот же неизменный, постоянный характер, как и второму, что принципы, установленные в ней, так же тверды, как ж в естественных науках. В доказательство он приводит следующие соображения. «Имущество служит человеку средством для удовлетворения потребностей, потребности же постоянно присущи природе человека и вложены в него Провидением; следовательно и удовлетворение их должно следовать твердым началам» (стр. 7). Однако Мейер упускает из виду, что неизменным является только обладание потребностями, но характер потребностей и в особенности способы их удовлетворения подлежат чрезвычайной изменяемости во времени и пространстве. Вопрос о соотношении между юридическим принципом и научным законом был поднят позднее в русской литературе и нам придется еще вернуться к нему. Влияние германской исторической школы на Мейера проявилось во многих местах его курса. Это особенно заметно в его взглядах на образование права. «Современные юридические воззрения народа образовались не вдруг; но как современное народонаселение есть только последний результат органической жизни народа, так и современные юридические воззрения его только результат всей предшествовавшей юридической жизни» (стр. 11). Отсюда Мейер делает следующие выводы. Законодательная власть не создает правовых норм, a только закрепляет уже сформулированные в народном сознании, устраняет шаткость в их построении, местные особенности, даже более, она исправляет юридические воззрения народа, но все-таки деятельность общественной власти второстепенная, дополнительная: она примыкает лишь к тем юридическим воззрениям, которые общественная власть застает уже готовыми» (стр. 9). Во вторых, исходя из той же точки зрения, Мейер опровергает взгляд Бентама, будто лучшим законодателем для народа может быть иностранец, потому что он совершенно чужд всяким местным интересам, свободен от местных предрассудков. «Если законодательство, возражает Мейер, особенно гражданское, должно быть воспроизведением и вместе с тем, очисткою народных юридических воззрений, то все лица, совершающие процесс воспроизведения, должны стоять среди народа и быть пропитаны его понятиями, разумеется, очищенными, просветленными» (стр. 10). Влиянием исторической школы объясняется и та чрезмерная сила и значение, какие придает Мейер обычному праву: по его мнению, обычное право способно отменять действие закона (стр. 19, 37). Впрочем, по вопросу о так называемом праве юристов (Juristenrecht), Мейер расходится с главными представителями исторической школы, Савиньи и Пухтою, отвергая за ним значение самостоятельного источника юридических определений (стр. 49). Благодаря германской науке Мейер вводит совершенно новую для русской литературы (если не считать Морошкина) систему права, именно 1) общую часть, и 2) особенную часть, с подразделением последней на а) вещное, b) обязательственное, с) семейное и d) наследственное право. Со времени Мейера эта система утвердилась y нас в литературе и в преподавании.

Методология гражданского права y Мейера представляется интересной и новой для русской науки. «В науке гражданского права должно различать три элемента: исторический, догматический и практический» (стр. 11). «Значение исторического элемента заключается в том, что историею объясняется, как образовались те существующие юридические определения, которые для нашего времени, собственно, уже утратили свой смысл» (стр. 12). Под догматическим элементом гражданского права разумеется изложение самых законов, по которым происходят имущественные явления в юридическом быту. Законы эти или исходят от общественной власти или существуют независимо от нее. Те и другие представляются в действительности отдельными определениями. Но во множестве отдельных определений, относящихся к одному какому либо предмету, лежит одно основное начало, которое и составляет сущность учреждения; отдельные же определения—только логические выводы из основного начала. Раскрыть начала различных учреждений, показать отношение отдельных определений к этим началам и есть дело науки» (стр. 12). Наконец, «элемент практический имеет в виду точку соприкосновения права с действительною жизнью». «Науке приходится относительно каждого учреждения обращать внимание не только на то, каковым представляется оно в положительном законодательстве, или в воззрениях народа, но ей следует определить также, в каком виде представляется учреждение, когда призывается к установлению действительности, сохраняет ли оно свой первоначальный вид или ему приходится измениться, подчиниться влиянию действительности» (стр. 13). Практическому элементу Мейер придавал особенно важное значение, считая, что «назначение права иметь приложение к жизни», и посвятил этому вопросу отдельную статью «О значении практики в системе современного юридического образования», 1855. «При устранении практической стороны в юридическом образовании, говорит здесь Мейер, самая обширная и стройная чисто-теоретическая система обращается в великолепную фантасмагорию, которая именно тем опаснее для дела цивилизации, чем величавее размер системы, ибо с одной стороны кажется, что все сделано, чтобы просветить будущего юриста и создать из него надежное орудие правосудия, деятельного вещателя непреложных юридических истин; с другой стороны усматривают, что все умственные и нравственные сокровища, которыми щедрою рукою наделила его наука в напутствие на практическое поприще, на первых же порах рассыпаются».

Весьма интересным представляется взгляд Мейера на соотношение между различными видами прав в историческом развитии и вероятную судьбу их в будущем. «По объекту права разделяются на три вида: на права власти, права вещные и права обязательственные. Между всеми этими видами прав существует тесная связь, ибо грани, отделяющие один вид прав от другого, не занимают постоянно одного и того же места, a зависят от ступени развития юридического быта, так что на одной ступени развития юридического быта они лежат на одном месте, a на другой передвигаются на другое место. Так на низшей ступени развития юридического быта права на действия почти не существуют: право на действие есть нечто отвлеченное, a отвлеченные понятия недоступны младенчествующим народам, право на действие другого лица им кажется господством над самим лицом и потому вместо прав на действия y них существуют права на людей. Этим объясняется отчасти чрезвычайное развитие рабства в античном мире и y современных восточных народов. Но возьмем более развитый юридический быт: в нем уже сознается право на действие другого лица, хотя и не всеми, но, по крайней мере, понятие о договорах всем доступно. Наконец, в образованном юридическом быту обязательственное право нередко заменяет вещное и значительно стесняет круг его действия: напр. нередко, вместо того, чтобы приобрести право собственности на известную вещь, в развитом юридическом быту лицо вступает в договор имущественного найма относительно вещи, по которому собственник предоставляет ему пользование вещью в течение известного времени; наниматель не господствует над вещью, a имеет только право на действие собственника, на то, чтобы собственник предоставил ему пользование вещью. Но, как бы не менялись грани, отделяющие одно право от другого, отличного по объекту, можно решительно сказать, что деление права по объекту на три вида будет существовать всегда: быть может, нынешние наши вещные права заменятся впоследствии правами на действия, но вещные права все-таки будут существовать всегда, напр. право собственности, в каком бы то ни было виде; быть может многие наши права на лицо заменятся со временем правами на действия» (стр. 185).

У Мейера можно найти не мало неточностей, противоречий, даже прямо ошибочных положений. Однако существование их оправдывается тем обстоятельством, что курс издан не самим автором, a другими, прямо по запискам может быть ошибочно передавшим мысли профессора. Так напр. вместе с прекрасным и точным определением вещного права, как такого, которому «соответствует обязательство всех и каждого и притом обязательство отрицательное—обязательство не препятствовать субъекту права в его осуществлении» (стр. 184, см. поправку Thon'a, Rechtsnorm und subjectives Recht, стр. 166), встречаем мысль: «господство лица над вещью существует само по себе, независимо от отношений между лицами» (стр. 3). Утверждая, что «в настоящее время найдется уже немного юристов, которые будут признавать владение правом» (стр. 253), Мейер постоянно говорит о праве владения. Признавая, что каждое право имеет известный объект, Мейер вводит категорию «безобъектных прав», т. е. таких, которые непосредственно вытекают из личности гражданина, как право на жизнь, на употребление членов тела, умственных сил, право на вступление в брак, на совершение сделок (стр. 183). Мейер дает такое определение понятия о вещи, которое подрывает его же собственное определение вещных прав, Понятие о вещи «обнимает не только вещи физические, но и действия других лиц, служащие заменою физических вещей или орудием к достижению господства над ними; в этом обширном смысле вещь то же, что имущество» (стр. 4). Повторяем, что для нас остается не решенным, на кого должна падать ответственность за все эти и другие недоразумения, на Мейера или его издателя. Во всяком случае, если даже приписать их самому профессору, они не могут ослабить несомненных достоинств прекрасного курса, остающегося до сих пор, не смотря на устарелость законодательного материала, лучшим теоретическим руководством в этой науке.

Из догматических трудов этого периода мы можем указать только на сочинения Вицына и Варадинова. Сочинение Bицына, преемника Мейера в Казани по преподаванию гражданского права, «Третейский суд по русскому праву», 1856 года, посвящено памяти умершего в этом году профессора Мейера. Автор имел в виду «проследить развитие третейского труда от древнейших времен до ваших дней и показать на основании его, как народного суда, отношение юридических воззрений народа к определениям положительного законодательства». Но за отсутствием каких либо данных, указаний в сохранившихся памятниках древнего быта, автору осталось ограничиться фактическою разработкою (см. предисловие). Г. Вицын проводит взгляд, что третейский суд— первобытная форма суда, общая многим пародам, хотя доказательств этого положении в его сочинении не находится. Автор выражает также сомнение в будущности третейского суда. Сравнительно лучшею работою г. Вицына представляется «Договор морского страхования по русскому праву», 1865 года. Здесь автор прибегает постоянно к сравнительному приему, что и неизбежно в морском праве. Самый анализ договора и его составных элементов делает довольно интересным последнее исследование г. Вицына. Что касается сочинения г. Варадинова под заглавием «Исследование об имущественных или вещественных правах по законодательству русскому» 1855 года, то оно не имеет большого значения, хотя оно не лишено претензий на научный характер. Лучшею частью является вторая, посвященная владению, но масса перепутанных теорий, слабость собственной философской мысли автора затрудняют уяснение изложения. Варадинов примыкает к исторической школе и на первой странице буквально повторяет классическое место о происхождении права. Впрочем, приверженность автора к историческому направлению послужила ему только к тому, чтобы оправдать и выставить законность и святость исторически сложившегося неравенства в правах сословий (стр. 2).



[1] Чтения в Императорском Обществе История и Древностей российских при Московском Университете, 1861, кн. IV, стр. 157—158.

[2] Станиславский, О ходе законоведения в России, стр. 60.

[3] Предисловие к Опыту истории Рейца, стр. XIV.

[4] П. С. З. № 8337, § 12.

[5] Неволин, История гражданских законов, изд. 1858, т. I, стр. 23.

[6] Ihering, Geist des Komischen Rechts, B. I, стр. 41, прим. 14.

[7] Журнал Мин. Нар. Просв. 1835, кн. VІ и VII.

[8] См. Ренненкампф, Очерки юридической энциклопедии, 1880, стр. 20.

[9] О ходе законоведения, стр. 9, О происхождения права, стр. 23.

[10] Станиславский, Юридический Сборник Мейера 1855; стр. 154.

[11] Биографический Словарь московских профессоров, т. I, стр. 370.

[12] Биографический Словарь, т. I, стр. 365 и 373. Впоследствии ученая деятельность Кавелина приняла другой характер, о чем мы будем говорить позднее.

[13] Владимирский-Буданов, Обзор истории русского права, вып. II, стр. 217. (перв. изд.).

[14] Отчет о состоянии Императорского Харьковского Университета за 1843/4 академический год, стр. 140—141.

[15] Второе издание в полном собрании его сочинений, 1857—1859.

[16] История университета Св. Владимира, 1884, стр. 131.

[17] Михайлов, Библиотека для Чтения, 1851, т. I, стр. 26.

[18] Неволин только раз прибегает к сравнительному приему, именно для объяснения происхождения права выкупа родового имущества (т. II, стр. 69).

[19] «У нас во всей истории с замечательною последовательностью проведено начало раздельности имуществ между супругами» (Победоносцев, Курс гражданского права, т. II, изд. 1891, стр. 125).

[20] Библиотека для Чтения, 1852, т. III, стр. 25.

[21] 21 присуждение учрежденных Демидовских наград, 1852, стр. 42.

[22] Станиславский, О ходе законоведения в России, 1853, стр. 64—66.

[23] Лакиер, Журн. Мин. Нар. Просв. 1852, т. 73, стр. 12.

[24] Н. С-кий, Журн. Мин. Юстиции, 1859, т. I, стр. 89.

[25] Библиотека для чтения, стр. 27—34.

[26] Критика учения Кранихфельда о способах приобретения собственности cm. y Мейера, Русское гражданское право, стр. 287—293.

[27] Критическое Обозрение 1879 т., № 18.

[28] Критику решения Сената по этому делу см. в моем сочинения «Авторское право на литературные произведения», 1891, стр. 152—153.

[29] По этому последнему изданию мы будем цитировать.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100