www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Гольденвейзер А. C. Преступление - как наказание, а наказание – как преступление. Этюды, лекции и речи на уголовные темы. 1908. // Allpravo.ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Вопросы вменения и уголовной ответственности в позитивном освещении. Лекция I.

Две лекции, прочитанные в Русской Высшей Школе Общественных Наук в Париже в 1902 г.

I.

Вопросы вменения и ответственности—это вопросы о воле человека и о способах воздействия на нее; a эти вопросы, в свою очередь, представляются вопросами, и о соотношении духовного с телесным началом, и о той связи явлений вообще, по которой одни из них называют причиною, a другие следствием. Совокупность этих капитальных вопросов составляет основу целого человеческого мировоззрения. Мировоззрение меняется со временем. Приближается же оно более и более к действительности, т. е. прогрессирует, с ростом опыта и знаний. Результаты перемен в нем, как бы исподволь они ни совершались, по завершении каждого фазиса, представляются, в сравнении с прошлым, целым переворотом. Таким переворотом в научном мировоззрении, совершившимся в XIX веке, должно признать переход мировоззрения метафизического в позитивное. Краткая формулировка различия между этими мировоззрениями состоит в том, что наука стала доискиваться в объяснении явлений не того, что они собою представляют, a того, как они происходят. Позитивное мировоззрение утверждает, что человеческому уму нет дела до сущности явлений, что он по своим свойствам пригоден для уразумения того лишь, как явления происходят, a не что именно в них есть действующее начало. Противоположное воззрение метафизиков, на котором построены предшествующие философские системы чуть ли не всех времен и мыслителей, стремится всеми силами к тому, чтобы постигнуть сущность мирового процесса, полагая, что когда раскроется ему сущность действующих в мире начал, их смысл и назначение, то для ума само собою станет ясным и то, как они действуют.

Утверждение позитивистов, что нам нужно знать только то, как явления происходят, a не что в них происходит, не должно понимать как результат какого-то самоограничения с их стороны: до сих пор, мол, я хочу знать, что творится, a дальше не хочу. Нет. Дело в том, что проникновение в суть умственного процесса, который мы называем знанием чего-нибудь, показывает, что мы только то и знаем, относительно чего дошли до понимания, как оно происходит. Когда мы этого «как» не понимаем, мы явления не знаем. Не оттого позитивное мышление отказалось от стремления познать сущность явлений, что это оказался орех не по зубам, что, как ни старались философы, переворачивая и перекидывая из стороны в сторону, разгрызть его, им это было не под силу, a потому, что самое звание вещей совсем не в том состоит, чтобы разгрызть их сущность. Первичный ум дитяти и дикаря считают себя удовлетворенными, когда им кажется, что они постигли, кто автор происходящих на их глазах явлений, и совсем не задаются вопросом, как, каким образом этот автор эти явления производит? Для первичного ума дневной свет совершенно удовлетворительно объясняется фантастическим представлением о Фебе, выезжающем каждое утро на небосклон в своей колеснице. Для зрелого ума это, конечно, не объяснение; но не потому не объяснение, что оно выдумано, не доказано, a потому, что оно, не давая объяснения, как световые явления происходят, ничего ему не объясняет; даже делает в сущности еще менее понятным искомое. Первичное мышление, то, например, которое наделяет высшие существа всеведением, представляет себе, что разница между всеведущим существом и простым смертным в том только и состоит, что высшее существо имеет сведения, которых он, простой смертный, не имеет, и что если бы это существо вздумало поделиться с человеком этими секретными сведениями, то он вполне бы этому всеведущему существу уподобился. На самом же деле, если бы всеведущий и сообщил человеку все, что он знает, то человек не стал бы от этого сразу умнее, ибо он ничего не понял бы в этом. Было бы то же, как если бы часовщик стал малютке показывать устройство часов или машинист устройство локомотива. Малютка ничего не понял бы. Не понял бы он этого оттого, что он еще не в состоянии понять, как идут часы или приходит в движение механизм паровоза.

Позитивное воззрение устанавливает не предел познания, a истинное содержание того, что может быть в самом деле названо знанием. Воззрение это не в том совершило переворот, что открыло новые, до него неведомые, причины явлений, a в том, что правильнее определило, в чем должно состоять наше понимание двух явлений и связи между ними, чтобы одно из них стало в наших глазах причиною другого, как его следствия. Оно установило, что для этого нам нужно понять то, как одно вызывает другое, каким именно процессом. Малютке показывают часы, дуют на их крышку, и она открывается; затем заставляют его самого дуть, и крышка тогда также отскакивает. Этим, конечно, внушают ему неправильное представление о том, чем можно вызвать данный эффект. Но когда его потом научают, что для отскакивания крышки надо не на нее дуть, a придавить пружину часов, то этим, хотя и исправляют прежнее ошибочное представление на более правильное, не просвещают еще надлежащим образом ума дитяти; этого не будет, пока ему не сделают ясным и понятным, каким образом пружина придерживает захлопнутую крышку и чем вызывается ее отскакивание при нажиме. Позитивное воз-зрение внесло в новое миросозерцание не замену мнимых причин более верными и действительными, a более правильное разумение того, что содержит в себе для нас самое понятие причины. Прежде думали, например, что процесс горения производится особым веществом, проникающим в загорающийся предмет; фантастическое вещество это имело свое название—флогистон. Нынешнее понятие этого иное. Под горением разумеется теперь особое состояние частиц предмета, при котором происходит усиленное химическое соединение их с кислородом воздуха. Точно так прежде причиною света считали истечение особого вещества из светящегося предмета; теперь причиною света считают хотя и гипотетическое вещество—эфир, но не самое его присутствие (он считается присутствующим повсюду), a лишь особое состояние, в которое он приходит, производя разной величины волны.

По прежнему, понятие причины содержало в себе представление об особой вещи (это наглядно выступает в немецком названии Ur-Sache); теперь же причиною считается не вещь, a состояние, функция; прежде для понятия о перемене явления требовалось представление о чем-то вышедшем из него, о чем-то к нему прибавившемся или от него убавившемся; a теперь для этого представляют себе перемену в его состоянии. Что явления природы только разные состояния, a не различные сущности, легко видеть, если попробовать представить себе сущность воды, которую мы постоянно встречам в столь несравнимых между собою видах, как ее жидкое состояние, a затем твердое—как лед и газообразное— как пар. И, вот, для объяснения перехода ее из одного состояния в другое мы не нуждаемся в представлении о чем-то входящем или выходящем из нее; мы не можем даже сказать, когда она должна быть названа сама собою—как вода, как лед или как пар: то, и другое, и третье, есть разное физическое состояние одних и тех же химических частиц. И для каждого из других предметов в природе существует точно такое же неузнаваемое различие в зависимости от разных состояний, в которых они находятся; разница в наглядности с водою в этом отношении происходит только от того, что перемены эти связаны не с такими обыкновенными переменами условий и обстановки, какие достаточны для воды. Но теперь ведь уже перестраивается вся физика вследствие открытий, касающихся особых состояний тел при высоких давлениях и низких температурах; как, напр., показывает удавшееся добывание жидкого воздуха. Для современного ума ясно, что без перемены в тождестве вещь может в известное время иметь одну природу, a в последующее, или вообще другое время, совершенно иную природу. Контраст между туманным пятном и твердою планетою, в которую оно же с течением времени концентрируется, для научного представления есть ничто иное, как перемена состояний одного и того же начала, отделенных лишь огромным промежутком времени. Также приходится теперь мыслить и обо всех бесконечных и разнообразнейших метаморфозах растительного и животного мира.

Это понятие о том, что есть процесс перемен в явлениях, которое уже невозможно не применять к объяснению мира физического, еще многие склонны не допускать через порог явлений психических, думая, что здесь дело обстоит иначе по особой сущности, лежащей в их основе. Но и эта метафизическая туманность рассеивается с каждым днем под влиянием света позитивных знаний.

Древние философы, как Эмпедокл или Демокрит, считали, что наше зрение и слух происходят от того, что от видимого или слышимого предмета отлетают миниатюрные изображения его и проникают в глаз или в ухо; воспоминание об этих впечатлениях было, по их воззрению, последствием сохранения в го-лове этих изображений. Для современной физиологии уже нет более сомнения, что впечатления глазной сетчатки или слухового аппарата отнюдь не какие-то предметы, прибывшие извне, a что это преходящие и изменчивые функции глаза и уха. Но то, что уже ясно по отношению к органам чувств, далеко не так очевидно по отношению к нашему мышлению, и поэтому тут дольше удерживалось старинное воззрение, по которому готовы были, на подобие наивного толкования Демокрита, допускать, что воспоминания о наших мыслительных продуктах, как-то: представлениях, понятиях и т. д. депонируются в готовом виде в отдельных мозговых клеточках, откуда, при надобности, сознание, отыскав их, выводит снова на сцену. В действительности же воспоминания наши, чего бы они ни касались, так же мало похожи на какие-нибудь готовые объекты, как и внешние восприятия. Правильному разумению происходящих и в этой области явлений, и именно в позитивном смысле, послужило, между прочим, такое открытие, как сделанное физиологом Брока относительно существования в мозгу человека особого органа речи. Язык всегда были склонны считать цельным продуктом исключительно и единственно душевных способностей человека; оказалось же, что он имеет для себя особый аппарат в мозгу, локализованный в определенном месте, так что даже, когда происходит кровоизлияние в это место, утрачивается способность речи. Ближайшие наблюдения патологических случаев затем показали, что поражение разных частей этого аппарата обусловливает чрезвычайно занимательное явление, замечавшееся у некоторых паралитиков; a именно, что, будучи в состоянии легко повторить сказанное им слово, они, совершенно утрачивают способность сами вспоминать его, когда им по ходу мысли оно необходимо; это наглядно подтверждает, что произнесение слова и воспоминание о нем суть функции разных частей: мозгового центра речи. Но, кроме аномалий, связанных непосредственно с болезнью органа речи, существуют и разные другие, когда исчезают по частям составные элементы речи, как-то так называемая словесная слепота, глухота, потеря способности писать слова. Аномалии эти дали ключ к уразумению с позитивной стороны процесса чувств и мышления, связанного с речью. Науке теперь уже ясно, что каждое, хотя бы кажущееся совершенно простым, явление речи состоит из множества основных функций разного рода с причастными одновременными вспомогательными функциями.

Возвращаясь к вопросу о наших воспоминаниях для выяснения их природы, нельзя не процитировать слова одного психолога, сказавшего, что воспоминание о шуме самого оглушительного барабанного боя не громче шума, производимого падением волоса на воду. Другой психолог о том же сказал: мы помним различный вес двух предметов, но воспоминание о большей тяжести одного не тяжелее для нас воспоминания о меньшей тяжести другого. Факты эти, совершенно правильно характеризующие процесс воспоминания, дают вместе с теме наглядное представление о том, что процесс этот не что иное, как известная функция, a отнюдь не отложение чего-то, имеющего свое неизменное содержание. Что, спрашивается, заставляет струну звучать, как do, re, mi и проч., каждый раз, когда по ней ударяют,—то ли, что в ней накоплены эти ноты и она выделяет их при каждом ударе, или же это плод ее строения и напряжения, производящего каждый раз наново эти ноты, как только ее приводят ударом в сотрясение. Сомнения для нас нет, что правильным можно признать только второе объяснение. В этом заключается причина невозможности того, что сообщает сказочная фантазия Мюнхгаузена, будто труба, в которую он дул во время охоты на морозе, не издавала никакого звука, a затем звуки эти сами собою из нее вышли, когда, возвратясь домой, он повесил трубу у печки и произведенные прежде, но заморозившиеся, звуки оттаяли.

Не иначе, как о звуках струны, должны мы думать и про акты наших воспоминаний, a именно, что они не выделение готово лежащих, как бы на складе, образцов, a плод разрядки энергии определенно сложившегося строения соответствующего нервного вещества. Известно, что воспоминания тем легче происходят и тем отчетливее воспроизводятся, чем чаще испытывалось и повторялось самое ощущение, воспроизводимое воспоминанием. От повторения получается привычка, a при привычке, как известно, все воспроизводится уже вполне автоматически. Это дает основание заключить, что повторение сделанного или испытанного должно себе представлять не так, что в душе сохранены значки, соответствующие составным частям сделанного или испытанного, вроде графического изображения нот или букв на бумаге, из которых потом, при повторившейся обстановке, душа быстро производит набор тех же чувств или импульсов, a в таком виде, что составляющий ощущение ток энергии, прошедший по тому или иному пути среди воспринимающего аппарата нашей душевной организации и вызвавший в нем отдельные или комбинированные звуки, создал предрасположение к прохождению подобного тока энергии по тем же путям; следовательно, привычка дает не новый материал для деятельности, a новую организацию того же материала. Но если таково действие повторения, то и первый акт воздействия нельзя себе представить иным как в виде такого же процесса, т. е. как проложения себе нового пути по нервному веществу, создающего особый след в его организации. Таким образом, научное наблюдение и исследование приводят к заключению, что психическая деятельность есть плод не особой сущности, сохраняющейся внутри тела, a результат особого состояния, в которое приходит наша психофизическая организация. Организацию эту надо себе представлять на подобие некоего музыкального инструмента, издающего звуки, тона и их бесконечно разнообразные комбинации под воздействием окружающего. Но что касается струн этого инструмента, то в отличие от скрипки, например, выходящей из-под рук мастера с готовыми струнами, надо себе здесь представить струны самообразующиеся, в виде путей, проложенных токами энергии в нервном веществе, оставлявшими след, который превратился под влиянием повторного прохождения в постоянный канал. Нечто подобное происходит ведь и в скрипке; не в струнах ее, a в деке: она под влиянием игры получает постепенно такое расположение волокон своего материала, которое приходит в колебания все более и более согласные с колебаниями струн, поддерживая и усиливая производимые ими звуки; оттого ведь ценятся старые скрипки, т. е. те, на которых много играли. Затем, в отличие от образа действий обыкновенного музыкального инструмента, должно еще относительно этого подобия инструмента иметь в виду, что он имеет способность не только сам производить свои струны, но еще и давать им готовые комбинации согласного действия зараз в ответ на сложные надобности, в зависимости от частоты их совместного повторения. Для таких комбинаций образуется как бы особый завод, на подобие пружины часов, которая сразу приводит в движение весь комплекс колесиков и шестерней. Для примера такой способности нашего организма достаточно вспомнить ту сумму согласных действий, которые вызывает мельчайшая крошка, попавшая в дыхательный путь, в виде кашля для ее удаления, или самое ничтожное прикосновение к слизистой оболочке носа внутри его, в виде чихания. То и другое, т. е. кашлять и чихать, младенец уже умеет при рождении. Этим примером мы и должны воспользоваться для того, чтобы пополнить аналогию нашего организма с инструментом тем, что его струны не только самообразующиеся, но образующиеся, притом, опытом и впечатлениями ряда поколений, передаваемыми и накопляемыми путем наследственности на протяжении времени, несравненно более продолжительного, нежели жизнь отдельного индивидуума.

Чтобы наглядно представить себе, сколько разнообразных комбинаций может дать нервное вещество нашего мозга (а в нем, несомненно, сосредоточена вся организация психической деятельности), достаточно вспомнить правило вычисления количества разных сочетаний, по которому это количество равно произведению строки цифр по числу предметов; так, различие комбинаций из семи предметов, напр., из семи клавиш, равно 1х2х3х4х5х6х7, т. е. 5040. Да ведь всего из 35 букв алфавита набираются слова целого языка; по этому поводу кем-то было даже сделано остроумное замечание, что в ящике типографского наборщика хранятся все прошедшие, настоящие и будущие мысли человечества. По вычислениям же Мейнерта в основе мозговой коры заложено не более не менее, как до миллиарда нервных клеточек. По современным данным число не всех, a только межцентральных приводящих путей в мозгу человека таково, что в общей сложности составляет протяжения до 12.000 верст. По поводу этих данных даже рождается такой вопрос: при возможности столь бесчисленного разнообразия комбинаций, каким образом может оказываться какое бы то ни было сходство между двумя из них? Казалось бы, что не то, что не должно быть двух одинаковых психофизических организаций, a не должно быть двух человек, которые имеют между собою в этом отношении какое бы то ни было сходство. В действительности же преобладают сходные комбинации, a отступление от основных черт сходства встречаются лишь во второстепенных придаточных подробностях. Объяснение этому надо видеть именно в том, что организация и формирование происходят под влиянием внешних воздействий. Материал нашей организации дает средства и возможность для бесконечных комбинаций; но при одинаковости внешнего воздействия из этих комбинаций устанавливаются только те, которые более соответствуют требованиям этого воздействия. Те воздействия, которые чаще повторяются, вырабатывают общий тип; те, которые встречаются реже, вносят индивидуальные черты каждого отдельного представителя общего типа. A что развитие умственных способностей обнаруживается на увеличении центрального органа нервов—большого мозга, в этом можно сослаться хотя бы на то свидетельство парижских шляпочников, о котором говорил еще Галль, что в среднем величина шляп для образованного класса больше, чем для низшего.

Возвращаясь к аналогии организма с музыкальным инструментом, весьма существенно будет обратить внимание на то, что свойства инструмента немыслимо представлять себе вне среды, в которой он находится, ибо звук есть взаимодействие свойств инструмента и свойств среды: одно без другого не дает никакого звука. Мы привыкли приписывать источник звуков инструменту, который их производит, забывая, что производятся звуки, благодаря свойствам воздуха. Воздух мы имеем всегда перед собою, и он сам не дает звуков, а, когда явится инструмент, получаются звуки; поэтому мы невольно связываем представление об источнике звуков только с инструментом, a не с воздухом. В действительности свойство звучать принадлежит атмосфере; a проявляется это свойство ее чрез звучащие инструменты; следовательно, источник звуков должно настолько же видеть в инструменте, насколько и в воздухе. Способность инструмента звучать, можно поэтому сказать, находится везде и нигде; она нарождается каждый раз при известном взаимодействии его и внешней среды. От различия в степени плотности воздуха зависит различие в звуках того же инструмента; тот же Страдиварий будет различно звучать у подошвы и на вершине Монблана. Под пневматическим колоколом, сколько не ударять по струнам, звука совсем не получится. По отношению к свойствам инструмента в связи со средою тут назидательно вспомнить еще про следующее явление, происходящее и без удара по струне. Известно, что когда при камертоне известной ноты зазвучит откуда-нибудь та же нота, он начинает ей вторить. Это то, что можно назвать явлением подражания в мире неодушевленных предметов.

При таком, выработанном современной наукой, взгляде на следы, остающиеся от испытанных ощущений, не как на значки, из которых воспоминанием производится набор того, что прежде испытано, a как на сложившееся в мозгу подобие струн, которые зазвучат одинаковым образом, когда их снова заденут, вопрос о направлении, какое придает своей деятельности человек, и об исправительном влиянии на него получает новое освещение. Для этого оказывается подходящим уже только прием, подобный тому, каким настройщик делает свое дело по отношению к расстроенному инструменту, чтобы „выгнать» из него фальшивые ноты: надо подтянуть ослабевшую струну, отпустить слишком натянутую. Любопытно с этим сопоставить такие, вошедшие теперь во всеобщее употребление выражения о неудовлетворительном душевном состоянии, как: «я изнервничался!» «у него совершенно расшатались нервы!» Это говорят люди, которые никогда в жизни не только своего нерва, но и никакого нерва не видели и совсем не знают, как он выглядит. Не следует ли в этом усматривать признак того, что уже во всеобщее убеждение входит взгляд на душевные процессы, как на некую функцию?

Не мешает, однако, тут сделать следующую оговорку: должно помнить, что аналогия душевных процессов со струнами инструмента есть аналогия более подходящая, чем аналогия их с набором печатного шрифта или с дощечками стереотипного издания, но все же только аналогия; ею отчасти объясняется непонятное для нас в психических процессах, но далеко не все и отнюдь не окончательно. С другой стороны, надо сказать, что хотя объяснение от этого получается не окончательное само по себе, но достаточное, однако же, для признания несовместимости с истинным ходом душевных процессов того мировоззрения, которое основано на изыскании сущности их, как особого и самостоятельного начала, действующего не в силу своей организации, a по требованиям заранее предначертанного назначения.

Для правильного критического отношения к этому различию в понимании психических процессов и нераздельно связанного с ним существенного изменения в приемах воздействия на человека, должно еще указать на следующее капитальное различие между представлениями первобытными и просвещенными: мы теперь не можем себе представить что бы то ни было происшедшим из ничего, a дикарь, первобытный ум себе это представляет очень легко. Точно также простой ум себе может представить нечто превратившимся в ничто, исчезнувшим без остатка. Этого не можем мы. Для простого человека дождевое облако самозарождается, образуется из воздуха, как бы из ничего, a для нас и дым папироски нельзя себе представить исчезнувшим бесследно в пространстве. Что это для нас так, легко подтвердить следующим опытом: попробуем представить себе что-нибудь исчезнувшим без того, чтобы оно в нашем воображении переменило место, где находится; это оказывается для нас немыслимым; значит, когда мы говорим: предмет исчез—мы представляем себе, что он лишь переменил место, переменил его целиком или так по частям, что мы его не можем более отыскать или собрать. Точно также нельзя себе представить, что какие-нибудь душевные наклонности могут исчезнут без остатка, превратившись в ничто. С точки зрения, рассматривающей психические процессы как продукт известной организации, на подобие музыкального инструмента, их новый продукт не есть исчезновение прежней организации, a только известная перемена в ней, на подобие перестроенного на иной диапазон инструмента; с точки же зрения, ищущей разгадку сущности этих процессов, психическая перемена происходит чрез какое-то насаждение новых начал на место искореняемых, т. е. неизвестно как исчезающих прежних. Те, которые причину преступления видят исключительно в злой воле, a меры противодействия—в страхе наказания, не отдают себе надлежащего отчета в том, куда же напуганная злая воля девается? допустить же, что она превращается в ничто, значило бы признать себя на интеллектуальном уровне дикаря, или же, если и не дикаря, то простака, который ничего еще не слыхал про закон сохранения анергии и постоянства силы.

Наряду с этим надо сказать, что для каждого из нас наши душевные движения, наши желания, мысли и проч. появляются совершенно как облака на небе: точно из ничего. Таково свидетельство самонаблюдения. Самонаблюдение-то и есть корень зла в данной области, т. е. в желании по непосредственному для нас виду психических явлений внутри нас установить вообще основу и характер душевных процессов и, главное, приемов воздействия на них. Непосредственно душевные явления нам знакомы только по самонаблюдению. Но самонаблюдение само есть одна лишь из функций психофизической организации; оно является лишь на высших степенях, так сказать, психического накаления организации (у комара или червяка его, верно, совсем нет) и распространяется-то оно только над ее верхами. Ему видно только то, что освещено сознанием; сознанием же, ни корни, ни даже основной ствол психического состояния не освещаются. Известно, что голод и жажда порождаются недостатком твердых и жидких питательных материалов в организме. Для самонаблюдения же голод и жажда появляются как бы сами собой, без всякого отношения к этой причине, и затем, по утолении, также бесследно исчезают без какого либо отношения к произведенному насыщению тела. Непосредственно каждому кажется очевидным, что прикосновение к его телу и испытываемое от этого раздражение происходят одновременно. В действительности это совсем не так. Волна возбуждения проходит по нервному веществу со скоростью не более 30 метров в секунду, т. е. несравненно медленнее даже распространения звука в воздухе. В виде произвольного нарождения и исчезновения, подобно голоду и сытости, представляются самонаблюдению и все явления собственного психического мира вообще. Оттого-то о них неправильное понятие сидит в убеждении людей дольше и прочнее других областей. В его освещении часть явления представляется всем явлением и потому, как происхождение его, так и истинный характер, получают неправильный вид. Самонаблюдение, притом, не только дает неполный вид явления, но дает его так, как будто им освещено все явление, и потому-то на ошибочное понимание этих явлений роковым образом обречен всякий непосредственный на самом себе наблюдатель их. По внутренним испытываемым нами ощущениям должно бы, напр., заключить, что, не будь у нас вкусовых, обонятельных и др. ощущений, действующих на виду самонаблюдения, мы бы не имели стимула к принятию пищи, к вдыханию воздуха и проч., и жизнь должна бы прекратиться. Но так ли это? Мы видим, напротив, что существует огромная область явлений жизни, обходящаяся без чувствований. Весь растительный мир нуждается в твердых, жидких и газообразных веществах, добывает и ассимилирует их, ростя и размножаясь, без всяких ощущений вкуса, обоняния и проч. Особенно нагляден в этом отношении пример, так называемых, насекомоядных растений, которые (такова, напр. росянка) захватывают особыми приспособлениями своих листьев живую добычу и затем выпускают нечто вроде желудочного сока, которым они эту добычу переваривают; происходит, таким образом, целый ряд целесообразных действий в видах питания, a никакое ощущение голода им не предшествует, никакое вкусовое ощущение их не сопровождает. Если взглянуть непосредственно на наши вкусовые ощущения, то можно думать, что только в них и коренится причина принятия пищи, что без них процесс этот не происходил бы вовсе, что, словом, мы живем для того, чтобы есть, так как еда доставляет нам сама по себе все удовольствие, связанное для организма с пищею. Тогда как в действительности мы едим для того, чтобы жить, и вкусовое удовольствие от принятия пищи только на пространстве самонаблюдения заканчивает свое назначение; в действительности потребность в пище и назначение, достигаемое принятием ее, залегают в растительных процессах нашего организма гораздо глубже в области, предшествующей сознанию и последующей за пределами сознания. Оттого происходит, что в зависимости от климатических условий существует такое различие во вкусовых ощущениях, что лапландец с жадностью поедает сальные свечи, a нас тошнит от одного цитирования этого факта. Сознанию в процессе нашей еды кажется продуктом его творчества то, что есть лишь констатирование с его стороны совершившегося до и без его участия факта. В этом состоит то, что можно назвать психическим парадоксом сознания. Сознание так же мало вправе считать себя автором происшедшего, как мало переводчик поэмы на родной язык с иностранного вправе выдавать себя за ее автора: переводчик при всяких условиях и обстоятельствах остается автором только перевода, но не самого произведения. Эта особенность душевных явлений, по которой в цепи причин, вызывающих внутренние явления, полное освещение сознанием имеет только последняя, a состояния, перешедшие в освещенную, таким образом, сферу, утрачивают для самонаблюдения всякий признак своего происхождения, составляет главное и, так сказать, традиционное препятствие к правильному уразумению причин и следствий в психической области. Самонаблюдение оказывается не только неверным свидетелем происходящего, a просто лжесвидетелем. Самонаблюдение заставляет нас, напр., считать органом всяких наших чувствований сердце, так как оно заметно реагирует при всех сильных ощущениях, как радость, испуг и т. п., усиленным биением или замиранием; в действительности же, как это твердо установлено наукой, органом чувствований, как и других дирижирующих явлений души, служит только наш мозг; сердце же, сколь настойчиво это ни констатировалось бы самонаблюдением, сколь убедительно ни вторил бы этому наш разговорный язык, не само испытывает наши печали, радости и проч., a лишь отражает своим биением реакцию, какую от них испытывает наш мозг[1]. Должно тут прибавить, однако, что в практических интересах жизни этот характер самонаблюдения представляется чрезвычайно выгодным и ценным. Ибо никакое активное действие не было бы возможно, если бы импульс его пред самонаблюдением не представлялся чем-то из себя самого возникшим и цельным, a стал бы, наоборот, сводиться на свои предшествующие стадии и разлагаться на все составные части; тогда ток энергии потерялся бы в созерцании прошедшего, вместо того, чтобы толкать нас вперед к деятельности. Если бы пред нашим внутренним взором каждый импульс стал разлагаться на свои производные элементы, то не было бы конца этому разложению, ибо каждый из этих элементов в свою очередь распадался бы на свои предшествующие моменты и т. д. A для толчка энергии вперед нужна твердая основа, каковою для самонаблюдения и является это возникновение каждого импульса как бы из себя самого, без всякого отношения к своему прошедшему, a лишь со стремлением, направленным к будущему. Поэтому приводимую здесь критику самонаблюдения должно считать не стремлением изобличить некий серьезный дефект в порядке мироздания; напротив, нельзя не признавать огромной важности за этим «нас возвышающим» обманом чувств. Но только что важность его чисто и исключительно практическая; для теоретических требований познания душевных свойств и явлений он составляет серьезное препятствие, которое преодолеть удается лишь возвысившись до способности научного их наблюдения и исследования. Практически очень важно ведь также, что нам кажется земля неподвижною, a небесный свод движущимся вокруг нее; иначе мы пребывали бы в состоянии какого-то постоянного головокружения; но при всей практической важности этого обмана чувств, он для теоретического познания небесной механики всегда был серьезным препятствием. Правильное понятие об явлениях душевного мира может быть получено при проверке показаний самонаблюдения данными, добываемыми другими путями. Вопросы о психических явлениях и процессах—вопросы, правильная постановка коих возможна только при строго научном мышлении. Притом тут имеется та особенность, что, тогда как для других научных вопросов обыкновенно нет особых препятствий в обыденной точке зрения на исследуемый предмет, здесь эта точка зрения есть у всех и, по привычке, даже у самого научного исследователя. Каково, например, действие антипирина или фенацетина на состав крови, на нервные тельца или волокна, об этом ни один пациент не станет спорить с физиологом; он будет говорить только о том, что он после принятия этих веществ ощущает в сердце или в голове. В вопросах же психического состояния каждому кажется, что он вполне располагает, и всем материалом для наблюдения, и приемами наблюдения, наравне со специалистом исследователем. В действительности же наблюдения здесь труднее и сложнее, чем во всех остальных областях индуктивного знания. Чтобы в этом убедиться, достаточно хоть раз взглянуть на сложнейшие измерительные и самопишущие аппараты, применяемые в кабинете экспериментальной психологии для исследования даже самых простых явлений психики. Тут больше всего имеет значение, чтобы начинать с простейшего и основного, переходя лишь постепенно к сложнейшему и высшему, чтобы за ближайшими причинами обнаружить более ранние, чтобы за ближайшими последствиями усмотреть более отдаленные; самонаблюдение же всегда имеет непосредственное дело с сложнейшими и высшего типа продуктами психической деятельности, которые ему-то кажутся едиными и неразложимыми. Работа эта требует научно вооруженного глаза более, чем всякая иная. В установлении же результатов этой работы отнюдь нельзя смущаться тем, что они противоречат убеждениям всех, основанным на том, что каждый непосредственно видит, как ему кажется, совершенно ясно. Ибо с точки зрения того, что каждый сам хорошо видит, надо бы астрономии поныне оставаться на до-Галилеевских воззрениях, что земля стоит неподвижно, a солнце и все светила вертятся вокруг нее, ибо каждый следящий за этими явлениями видит совершенно ясно своими глазами, что это действительно так, a не так, как учит астрономия со времени Галилея, что в действительности солнце составляет центр, вокруг которого движется земля. И до конца дней своих все люди, в том числе и сами астрономы, будут непосредственно видеть, как солнце и звезды движутся вокруг земли, и тем не менее правы будут только те, кто утверждает противоположное.—Существует еще другое затруднение, существенно отличающее результаты научных усовершенствований, напр., в области техники от прогрессивных взглядов в сфере души и морали. A именно: для того, чтобы пользоваться каким-нибудь техническим усовершенствованием, кроме мастера никто не должен непременно осилить самую сущность этого усовершенствования; пользоваться им на практике каждый может без того, чтобы быть на уровне понимания изобретателя; для уразумения же и применения новых взглядов в области морали и обращения с ближним, напр., любить его как самого себя, каждый должен постигать и усвоить их, как и сам возвеститель; тут положение, какое было бы в технике, если бы, напр., пользоваться часами был в состоянии только тот, кто умеет их сам сделать, или, пожалуй, такое даже, как если бы он для этого должен был сам превратиться в усовершенствованные часы.

Научное мышление приводит к убеждению, что психических объектов, подобных предметам внешнего мира, не существует: представлять себе, чувствовать, хотеть—это все действия, явления, a не предметы. Лишь вследствие свойств нашего языка мы с названием связываем представление о предмете. Язык фиксирует преходящее явление чрез постоянное выражение, отчего незаметно вкореняется убеждение в самостоятельном существовании этих явлений. Обыденная точка зрения тут не умеет разобраться между названием и реальным явлением. Научный взгляд убеждается неизбежно в ошибке такого суждения, принимающего название (nomen) за самостоятельный объект.

Издревле душевную сферу подразделяли на три особых начала: чувства, мысли и воли. В разное время различно понимали согласование этих трех начал; преобладание давалось, то одному, то другому, то третьему; отсюда разные философские школы—сенсуалистов, интеллектуалистов, волюнтаристов. Подразделения эти исходят из представления о сущности духовной сферы и ее особых качествах. С современной точки зрения на все это как на явления, a не особые сущности, стало ясно, что эти проявления психической энергии единого происхождения, что не существует ни одного из них, в котором не было бы всех трех элементов, хотя в частности в каждом отдельном психическом явлении может преобладать, то один, то другой из элементов. Говоря о мышлении, Вундт высказывает, например, следующее: представление, ощущение, хотение—элементы мысли; нет мысли без всех этих трех элементов; нет мысли без содержания образующих ее представлений, нет содержания представлений без движения чувств; нет движения чувств без направления воли. Точно то же можно сказать в отдельности про каждое чувствование, про каждое движение воли, т. е., что нет чувствования без представления и движения воли, и нет движения воли без чувствования и представления. Полнейшую наглядность это имеет при наблюдении живых созданий низшего вида или наших младенцев: восприятие ощущения, внутренняя его работа с более или менее отчетливым представлением и ответное движение у них суть акты неотделимые один от другого. С развитием и совершенствованием организации расстояние между одним и другим раздвигается, вследствие привхождения все большего и большего количества материала и большего разнообразия этого материала; проявления психической энергии, сортируясь больше и больше, заметнее дифференцируются в своих проявлениях, но они одно целое; про них никак нельзя сказать, что они только в сознании связаны; напротив, лишь абстрактное мышление их разъединяет. Они не разное содержание нашего опыта, a лишь разные свойства его единого содержания.

Исследования морского дна показали, что разные архипелаги малых островов имеют один общий подводный цоколь, т. е. что они являются лишь выступающими над поверхностью воды вершинами одной и той же горной цепи, тянущейся на дне морском. Точно также душевные свойства наши, представляющиеся самонаблюдению на своих вершинах отдельными и самостоятельными началами чувства, мысли и воли, должно рассматривать лишь как разные стороны одного и того же в своих корнях проявления психической энергии.

Такой результат научного анализа и обобщения на позитивной почве характера и сущности душевных наших свойств имеет величайшее значение для определения характера и сущности психических мер воздействия на поведение, ибо из него следует, что воздействие плодотворно тогда лишь, когда оно содержит в себе соединение того, что нужно для согласного возбуждения психической энергии по всем этим трем направлениям. Становится понятною безуспешность мер, предпринимаемых без соображения с этими органическими требованиями единства. Если, напр., няня бьет мальчика за то, что он обижает сестричку, свирепо приговаривая; «вот тебе! чтоб ты не смел ее больше трогать, дрянной мальчишка!»,—слова ее действуют на словесную способность дитяти, обогащая у него запас грубых выражений, гримаса же и удары— на чувства и волю, питая его собственные наклонности к гримасам и причинению боли другому, a отнюдь не в направлении противодействия одного другому, как того желает няня. Она его бьет затем, чтобы он любил сестричку; разве это не то же, что желать розгами вызвать смех? Совсем иное, когда существует согласие между словами и действиями; так, например, действует на того же мальчика, когда няня добродушно ласкает обиженную им сестричку, приговаривая ласковые слова. С этой точки зрения выясняется причина бесплодности всяких словесных проповедей морали и великодушие, не сопровождаемых никакими проявлениями их на деле и несоответствующих живым впечатлениям окружающей действительности.

В пределах моей темы мне нет надобности входить здесь в подробное изображение всего рельефа на дне душевных явлений, какой вырисовывается пред современным научным взором, в отличие от прежнего, представлявшего себе, вместо этого, какую-то темную бездну. Я ограничусь изображением лишь того, какие теперь должны быть положены новые основания объяснению тех человеческих волепроявлений, которые вызывают репрессию уголовного закона, т. е. ограничусь вопросом о воле, насколько он входит в область Philosophie penale.

Когда сидящая на лбу муха замечает приближение отгоняющей ее руки, она улетает. Когда собака видит угрожающую палку, она не дотрагивается до соблазняющего ее куска мяса. Когда хотят, чтоб мальчик хорошо учился, ему говорят, отвозя его после каникул в школу, что в противном случае его не возьмут домой на рождественские праздники. Значение этих разных фактов, иллюстрирующих одно и то же отношение, a именно: воздействие внешними средствами на деятельность живого существа, обусловливаемую внутренними побуждениями,—станет ясным, если мы сделаем в них перестановку: начнем надоедающей мухе угрожать издали пальцем или будем собак показывать нынче палку, чтоб она завтра не ела поставленного перед нею мяса. При этой перестановке не только окажется недостижимою наша цель, но покажется смешным самое стремление к ней при помощи таких непригодных средств. В чем же разница тех же случаев при первом сочетании наших средств с целью и при втором сочетании? Муха может связывать страх только с тем, что есть начало угрожающей ей опасности; собака только с тем, что на ее глазах ей живо напоминает об этой опасности, a человек даже с тем, что есть только символ этой опасности и даже тогда, когда то, что грозит, наступит лишь спустя значительное время. В каждом из этих трех примеров мы имеем дело с особым существом, поступающим в отдельном случае согласно с тем, как, по присущей ему природе, оно всегда в таких случаях поступает. Существа эти между собою отличаются ступенями, которые они занимают в иерархии органического мира. Не можем мы, однако, при современном взгляде на явления природы, считать, что то душевное свойство, которое определяет деятельность мальчугана, воздерживающегося от шалостей из-за страха будущих лишений, есть нечто совсем иное, чем то внутреннее свойство, которое побуждает спокойно сидевшую на лбу муху поспешно улететь с места, когда к ней приблизилась рука, или то, которое не дает собаке схватить кусок мяса при виде палки, грозящей за это расправой. Это несомненно свойства одного и того же рода. Это то душевное свойство, которое по опыту прошлого определяет в настоящем образ действий в видах будущего. Это есть то, что мы называем волею, но что, как тут наглядно видно, имеет далеко не одинаковую ширь и глубь у представителей разных видов животного царства. На этих примерах обнаруживается, что воля не есть элементарная и самостоятельная психическая сила, a сложный результат психических функций, имеющий разные степени совершенства, в смысле соответствия объективным надобностям жизни, в разных фазисах развития. Тут взяты цельные экземпляры органического мира, на которых видно, что воля становится движущим началом не тогда лишь, когда достигает той развитой формы, по которой мы ее узнаем у человека, a что она в низших своих фазисах может уже проявляться, как готовое движущее начало, что объясняется именно тем, что это лишь одна из сторон всей совокупности душевных функций. Разница только в том, какою степенью совершенства обладает тот или другой вид животного к оценке настоящего, воспоминанию прошедшего, предвидению будущего и согласованию всех этих элементов в одно для своей деятельности: совершенно так же, как зрением называется одна и та же способность живых существ, как ни различны степени его совершенства. Зрение есть и у мухи, и у человека. У мухи такое строение глаз (так назыв., фасетированный глаз), что ее зрение, в смысле разносторонности, равно, как говорят зоологи, 10.000 человеческих глаз, Однако, со всеми десятью тысячами своих глаз, муха, за отсутствием способности комбинировать соответствующие впечатления, неспособна, как мы, отличать прозрачного тела от воздуха и потому бессмысленно бьется головой о стекло, желая пролететь вперед на свет[2]. Разные степени развития душевной функции, называемой волею, человек проявляет в разные возрасты; можно ли, напр. угрожать младенцу, что ему завтра не дадут груди, если он сейчас не перестанет плакать? это было бы то же, что грозить пальцем сидящей на потолке мухе. Степень совершенства волевой функции зависит не от ее собственного созревания, как самостоятельного начала, а как результата соответственного созревания много-различных функций единой основы психических проявлений нашей организации. Разные виды ее у разных субъектов тоже происходят от различия в степени совершенства отдельных слагаемых этой функции. Таким образом, будем ли мы явления воли уподоблять железу, добываемому, как из руды, из прочих душевных свойств, или же солнечному лучу, обнаруживающему при прохождении через призму целую гамму разноцветных лучей, из смешения коих он образуется, во всяком случае, явления эти в глазах современного научного взора не могут быть понимаемы иначе, как нечто сложное и составное, a не как одно цельное и самосостоятельное начало, каким его считали раньше.

В американском исправительном заведении Эльмайра уход за приговоренными к заключению начинается с систематического употребления турецкой бани и массажа. Этим желают, в видах исправления, прежде всего восстановить правильную восприимчивость кожи у этих субъектов. В обыкновенной жизни принято преступников фигурально называть толстокожими; a тут перевоспитание души этих субъектов начинается с того, что буквально стремятся к утончению их кожи. При необходимости признать правильным вышеприведенный взгляд на явления воли нельзя не согласиться с рациональностью этого приема воздействия на душу путем восстановления надлежащего функционирования всей элементарной сферы чувственных восприятий. Теперь—можно тут повторить слова одного современного физиолога—не те уж времена, когда тело и душу так отделяли, что тело отдавали в распоряжение докторов медицины, a душу в распоряжение одних докторов философии.

Вышеприведенный взгляд в явлениях воли усматривает, как существенный их элемент, продукты воспоминаний; воспоминания же, как известно, в степени своей силы и отчетливости отнюдь от усилий сознания не зависят. От нас не зависит, чтобы вспомнить как раз то, что нужно, вовремя и еще менее, чтобы из разных воспоминаний степень живости каждого соответствовала действительной надобности и потому правильно определила, какому началу поступка взять верх как руководящему; живее ли, напр., предстанет в воспоминании удовольствие соблазна или страх грозящей за него расплаты. Это способность, исправность коей вне контроля нашего произвола, что с особою наглядностью явствует при исследовании обратных явлений памяти - забывчивости: мы ведь совершенно не властны забыть то, что само лезет в воспоминания. Особенно это заметно в сновидениях, когда так часто выступают на сцену события и лица, давно забытые наяву, или, наоборот, делаются тщетные попытки вспомнить то, что очень хорошо памятно наяву. Из этого одного уже с несомненностью следует, что в числе ингредиентов волевых явлений содержатся такие, которые целиком гнездятся за порогом, освещаемым нашим сознанием, в области бессознательного. Все же требования, которые прежняя точка зрения предъявляла к волеизъявлениям человека, привлекая его за них к ответу и подвергая его взысканиям, основаны на убеждении, что все сознательно совершаемое человеком есть продукт его деятельности, подлежащей контролю его произвола. За бессознательные, механические действия уже давно перестали считать человека ответственным и подвергать взысканию. Но и наказывать человека за то, в чем он согрешил по вине своей памяти, не было ли бы разве тем же, что привлекать его к ответу за его сновидения?—Могут ли, спрашивается, остаться в силе прежние основания ответственности за сознательные действия, когда в них теперь наука констатирует столь значительное участие бессознательных элементов? да, притом, надо еще иметь в виду, что самоё бессознательное наука считает за источник психических процессов не только таких, которые раньше были сознательными, a затем временно или навсегда сознанием забыты, но и таких, которые, ни ранее, ни потом, сознательными, в смысле наглядности своего психического происхождения, не были и не станут.

Светлый, чистый и однородный на вид луч солнца, пропущенный чрез призму, превращается в играющий красками разноцветный спектр; если же взглянуть на спектр чрез увеличительное стекло, то среди этих ярких красок обнаруживается целая масса разной ширины темных полос, так называемых, фраунгоферовых линий. Точно так, можно сказать, самый ясный и однородный для самонаблюдения акт воли на проверку оказывается имеющим разнохарактерный состав с массой темных для сознания промежутков.

Перемена понятий, должно заметить, стоит в данном случае вне пререкания детерминистов с защитниками свободной воли. Пререкания эти состоят, как известно, в том, что, по воззрению одних, все волеизъявления—продукт автоматических процессов тела и нервной организации, и никакого самостоятельного агента действия, называемого волею, совсем не существует; следовательно, стремление воздействовать на него в видах изменения поведения бесплодно, так как поведение регулируется причинами, вне внутреннего контроля человека лежащими; по воззрению же их противников, в душе имеется такой особенный агент, сознательно определяющий содержание всего нашего поведения и именуемый волею, на которую вполне возможно непосредственное воздействие. Научное же убеждение, которое уже теперь, не дожидаясь окончания спора этих крайних школ, должно само иметь решающее значение, состоит в том, что то начало, которое называют волею и всегда считали за единое и простое движущее начало, несомненно скрывает в себе множественный и сложный состав, сознательные проявления которого вовсе не одними сознательными агентами обусловлены. И прежде допускали большую и меньшую степень ответственности в зависимости от большего или меньшего напряжения воли; но это учитывание воли не имеет ничего общего с теперешним воззрением на составной характер волевых явлений. Прежний взгляд равносилен существовавшему до Ньютона о более и менее ярком белом солнечном свете, a теперешний равносилен новому понятию, по которому и более, и менее яркий белый цвет одинаково состоит из смеси разных цветов.—Эта новая точка зрения ставит вопрос о новых способах воздействия на волеизъявления вне зависимости также и от того, кто прав в понимании основ душевного мира—спиритуалисты или материалисты, ибо коль скоро волеизъявление есть только функция, то для этого совершенно все равно, духовного или телесного она происхождения.

Еще одно существенное последствие новых воззрений на волевую функцию состоит в следующем. Эта функция, как и все прочие, с нею одно целое составляющие, питается опытом. Опыт, как отражение жизни окружающего, прежде всего, должен создавать наклонность к подражанию постольку, поскольку впечатления внешнего мира формируют образ действий мира внутреннего. Конечно, при перекрещивающихся влияниях в сфере сознательных действий может выработаться и наклонность к противоположному с непосредственными восприятиями образу действий; но ближайший и непосредственный продукт опыта должен, как это наглядно видно на детях, порождать тенденцию к подражанию. Ведь и всякое воспоминание есть подражание. Следовательно, настолько, насколько само воспоминание входит в состав движущего начала, каждое активное направление воли склоняется к подражательным действиям. Степень же участия воспоминаний в функциях воли, как уже было указано, вне контроля сознания. Следовательно, бессознательные элементы волепроявлений тянут их в сторону подражания. Таково новое научное объяснение исстари известному правилу, что дурной пример заразителен. Новизна его состоит в том, что заразительно действует не только вся совокупность известного образа действий, a и каждая составная часть ее порознь, a потому, может быть, вопреки характеру и смыслу целого. Поэтому меры воздействия должны быть безусловно свободны от элементов, которые, действуя на память, бессознательно вкореняли бы наклонность к подражанию именно тому роду действий, против которого эти меры направлены. Так, например, общественная власть, подвергающая смертной казни виновника убийства с тем, чтобы другим неповадно было так делать, велениями своими говорит одно: «не убей», a на деле совершает это сама. Она наказует в гражданах плоды тех зверских наклонностей, которые она же таким действием продолжает воспитывать. Как теперь ни стараются скрасить этот элемент в смертной казни, производя ее за высокими стенами тюрьмы, тем не менее, с точки зрения рационального воззрения на душевные функции и их источник, применение смертной казни является со стороны общественной власти фактической пропагандой (пресловутой propagande de fait) того, против чего она направлена—убийства, тогда как общественная власть должна не будить зверские наклонности, a стараться о том, чтобы они подверглись забвению: общественная же власть тут фактически пропагандирует крайнюю ненависть к ближнему, ненависть не на живот, a на смерть[3].

И так, результаты нового воззрения на волю и ее проявления заключаются в следующем: воля есть особая функция нашей психофизической организации, a не какая либо самостоятельная сущность ее (термин «злая воля» есть только номен, словесное выражение, которому ничто реальное не соответствует); она не есть что либо единое и цельное, а, наоборот, множественное и сложное по своему составу; состав ее содержит, сверх сознательных, весьма существенные в своем значении элементы бессознательные; воздействие на нее возможно правильное лишь согласным возбуждением всех психических функций, причем бессознательные элементы находятся под преобладающим влиянием подражательных наклонностей.

Перемена теперь в понятии того, откуда берется „злая воля», вроде той, какая произошла, напр., в понятиях относительно происхождения сновидений. Примитивный взгляд приписывает сновидениям самостоятельное происхождение вне какой бы то ни было зависимости с организациею того, кто их видит, и считает их насылаемыми на человека видениями для предупреждения от чего-то или для возвещения чего-то. Тогда как современный научный взгляд не может не считать сновидений таким же продуктом психофизической организации субъекта, как и деятельность ее наяву, но порождаемым тем особым состоянием, в которое эта организация со всеми своими функциями впадает во время сна. Тут мы имеем пример перемены в самой перспективе, в которой производится исследование душевных явлений современной наукой, перемены, составляющей достояние именно современной науки: сновидения всегда интересовали человечество, живейшим образом и теперь интересуют каждого, a обычные суждения о них всегда были и упорно держатся в обороте и поныне не только не научные, a чисто мифологические.

Взглянем теперь на то, как в этой, т. е. современной научной перспективе обрисовывается картина уголовной ответственности в ее прошедшем и настоящем, и каковы контуры ее будущего.



[1] Вопросы человеческой психики разрешаются главнейшим образом по данным самонаблюдения в беллетристике, ведающей «сердечные дела» человечества. На беллетристике и лежит не малая доля греха отождествления души человеческой с тем, что каждый может на основании самонаблюдения про нее рассказать. Суждения о человеческой психике, основанные на данных самонаблюдения, составляют результат не научного, a беллетристического приема исследования.

[2] Профессор Медиус для наблюдениями над умственными способностями рыб разделил стеклянной перегородкой аквариум на два отделения и поместил в одно отделение щуку, a в другое карася. В течении двух месяцев щука беспрерывно делала попытки бросится на карася, но каждый раз натыкалась на стеклянную перегородку, как непреодолимое препятствие. Только по истечении двух месяцев щука убедилась в бесполезности своих попыток. Тогда Медиус снял перегородку. Щука после того два месяца еще не трогала карася. Таким образом, значит, щуке понадобилось два месяца, чтоб изменить свои убеждения соответственно изменившимся внешним впечатлениям.

[3] До чего надежды на устрашающее действие смертной казни противоречат фактам реальной жизни, доказывается тем, что по опросу, производившемуся в Англии, оказалось, что из числа 167 казненных 164 раньше сами присутствовали при казни преступников.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-20