www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Гольденвейзер А. C. Преступление - как наказание, а наказание – как преступление. Этюды, лекции и речи на уголовные темы. 1908. // Allpravo.ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Вопросы вменения и уголовной ответственности в позитивном освещении. Лекция II.

II.

Вопросы вменения это—вопросы о внутренних причинах наших поступков; вопросы уголовной ответственности—о внешних действиях, предназначаемых к противодействию этим причинам. Требования позитивного ума могут быть при совокупном исследовании того и другого удовлетворены только тогда, когда будет установлена противоположность второй функции, уничтожающая первую при их столкновении.

Приемы уголовного взыскания, рассчитанные на такое действие, состоят, как известно, в страданиях и лишениях, которым подвергают провинившегося и страхом которых имеют в виду предотвратить совершение вновь им самим и другими того или иного запрещенного деяния. Угроза наказанием и последующее приведение этой угрозы в исполнение должны вызывать спасительный страх. В чистом виде, надо поэтому сказать, уголовная ответственность построена на страхе страданий.

Страх есть чувство элементарное, свойственное всему живому, начиная с самых первичных созданий; неудивительно поэтому, что первый способ противодействия всему нежелательному со стороны живых созданий заключался всегда в стремлении навесть на них страх. Чувство страха унаследовано человеком от животного; потому оно такое всеобъемлющее. Для того, чтобы настоящим образом уяснить себе значение его, должно поэтому взглянуть на соответственное проявление его в мире животных. При исследовании, как явлений страха, так и родственного ему чувства мести, принято говорить, что это проявление сидящего еще в человеке зверя. Научное отношение к вопросу повелевает взглянуть на действительность с обратной стороны, обнаруживая, где в звере проглядывает уже человек. Искать человека в звере надо не только в физиологических и эмбриологических явлениях, но и в тех проявлениях, которые у человека относят исключительно к порождениям его высшего интеллекта и нравственного чувства.

Уже у некоторых насекомых замечается при угрожающей им опасности, которую они для себя усматривают в каждом неожиданном прикосновении, приготовительное обнаружение своих резцов, a также принятие угрожающей позы. Рыбы в этих случаях наставляют свои плавники, лягушки топорщатся, змеи показывают свое ядовитое жало. Хорошо знакомо также, что для этого делают высшие животные: как птицы для того, чтобы казаться больше, наставляют свой хохол и распускают хвост, как хищные звери обнажают зубы, выставляют клыки, выгибают спину, вздымают свою шерсть, свои иглы. Некоторые издают еще угрожающие звуки: свист, рычание, ржание, шипение. Все эти приемы имеют явственно своим назначением произвести психическое действие на противника прежде, чем окажется необходимым непосредственное физическое воздействие. С занимающей нас стороны интересно в особенности то средство, к которому прибегает одомашненное животное—собака. Она лает, т.е. издает почти что членораздельные звуки, которые должны производить угрожающее действие страхом возможных последствий; это не приготовление к бою тех органов, которые будут пущены в ход при нападении, как это мы видим у других животных. Лай есть угрожающий сигнал; он есть предупреждение о возможности собачьей расправы. Другое одомашненное животное—лошадь показывает пример понимания сигнала, когда она под влиянием щелкания бичом ускоряет бег, как от настоящих ударов. Лай собаки раздается при виде предмета погони из далека и даже, в подражание лаю других собак, прежде еще, чем виден предмет преследования. Сверх того, лай отличается от средств самозащиты других животных еще тем существенно по своему содержанию, что собака лает для защиты не только себя, но и других, и не только для защиты жизни, но и имущества, охраняя своим лаем вверенные ей интересы других. Собака своим лаем, хотя в зачатке, но аналогично, делает то, чего люди стараются достигнуть угрозою уголовных наказаний. Можно поэтому сказать и наоборот, что угроза наказанием есть тот же, эволюционно усовершенствовавшийся, собачий лай.

Воздействие страданиями настолько элементарно, что первичный ум дикаря или наших детей применяет его и к неодушевленным предметам. Что это есть последствие неразвитости не только па возрасту, но и по интеллектуальным силам, доказывает то, что не только дети бьют пол, о который ударились, но что персидский царь Ксеркс приказал высечь море, которое поглотило его флот. Примером того же из времен, гораздо более нам близких, может служить такой факт из русской истории: в 1543 г. был наказан кнутом и сослан в Тобольск Углический вечевой колокол.

Средство это для неразвитого ума представляется единственным и универсальным. Китайцы, например, того мнения, что солнечные и лунные затмения происходят от попыток небесных драконов проглотить благородные светила. Иногда удается этим зверям схватить солнце или луну; и тогда проглоченная часть перестает светить. Если бы, думают китайцы, люди с земли не следили за этим, то возможно, что солнце или луна были бы когда-нибудь проглочены; но люди, как только видят приближение чудовища, начинают спасать небесные светила: все население вооружается гонгами, палками, трещотками и выходит на улицу, чтобы стуком, криком и грохотом испугать зверя и заставить его выпустить из своей пасти светило. В храмах раздаются удары в колокола; население буквально неистовствует, стараясь испугать дракона. Фактически успех достигается каждый раз: дракон постепенно отпускает свою жертву.

То же средство некультурные умы применяют не только к колоссальным чудовищам, но и к микроскопически малым врагам. Когда в конце XVII ст. голландский ученый Левенгук впервые открыл инфузории, то очень многими овладела мысль, что эти-то крошечные создания и есть причина всех заразных болезней. Их рисовали себе тогда в виде крылатых хищников, снабженных когтями и искривленным клювом, и летающих в воздухе на подобие саранчи. Предлагали же рассеивать их запугиванием. Музыка, крики, барабанный бой, пушечная пальба—вот предохранительные меры, которые тогда рекомендовались не азиатами, a чистокровными европейцами против заразительных болезней.

Приведенные примеры воздействия путем страха на действительных или мнимых врагов могут казаться не имеющими не-посредственного отношения к приемам воздействия на преступную волю в том виде, в каком ею занимается уголовная репрессия. Это может показаться потому, что в них проявляется как бы случайная вспышка суеверного страха, заставляющего беспомощных пред угрожающей бедой людей метаться во все стороны по прихоти недозревшего интеллекта. Но можно тут же в pendant указать на явления народной жизни, имеющие такой же нелепый смысл и тем не менее сопровождающиеся вполне упорядоченными действиями, какими обставлен настоящий уголовный суд. Для нашей цели примеры разных исторических экстравагантностей и раритетов этого рода более подходящая иллюстрация основного мотива, на котором держится система устрашающих наказаний, нежели всеобщая история уголовного суда и наказаний, так как с последними так сжилось наше понятие об общественных учреждениях, что мы лишь с особым усилием можем отрешиться от требований, так называемого, установившегося порядка вещей. Надо только, чтобы наши примеры являли собою консеквентное проведение тех самых начал, на которых построены обычный суд и расправа. Наглядным и в высшей степени поучительным уродством такого рода должен быть признан суд над животными.

Замечательная вещь, что процессы против животных представляются весьма мало обработанною в науке темою. К процессам этим относятся как к какому-то беспочвенному историческому курьезу; об них говорят в курсах уголовного права вскользь, указывая на них как бы только потехи ради. Между тем это явления в жизни народов, имеющие глубокий антропологический и психологический интерес. Во-первых, явление это встречается повсеместно, и, следовательно, оно соответствует определенному фазису интеллектуального развития народных масс. Во-вторых, оно содержит в себе все признаки уголовного процесса и права, как они применяются к людям. На процессы эти вовсе нельзя смотреть только как на карикатуру на уголовный суд, a надо, напротив, по ним судить о том, в чем состоит сокровенная сторона уголовных воззрений и убеждений человечества, допускающая применение наказаний по одинаковым побуждениям и в видах одинаковых целей к животным, как и к людям. История показывает нам, что в этих процессах животные рассматриваются как существа, действующие по побуждениям, находящимся под контролем их сознания, a потому обязанные ответствовать на основании одинаковых, как для человека, законов за всякое совершенное преступление и за всякий имущественный вред. Животные на сем основании привлекаются к ответу в качестве подсудимых; над ними производится формальное следствие, они подвергаются даже допросу, не взирая на свою бессловесность, их обвиняет прокурор и защищает защитник, они судятся и осуждаются по соответствующим статьям общих законов. Из французских источников, касающихся этого вида юрисдикции, видно, что в случае необходимости животное подвергали предварительному заключению в тюрьму вместе с преступниками. Сохранился счет от 1408 года, из которого видно, что на ежедневное содержание свиньи, арестованной по обвинению в убийстве ребенка, отпускалось столько же, сколько и для каждого из заключенных.

Отлучение животных от церкви считалось для них, как и для действительных членов церкви, самым тяжким наказанием, и духовные суды решались на такое наказание не сразу.

Применялась к животным пытка; в этом и состоял допрос. Звуки, издаваемые ими при пытке, обыкновенно были истолковываемы, как сознание вины. Большею частью процесс оканчивался присуждением к смертной казни чрез повешение, погребение живьем, убиение камнями, сожжение или обезглавление. Суды заменяли смертную казнь дорогих и съедобных животных продажей их на убой, с тем, что голова убитого животного должна быть выставлена на лобном месте. Казнь животных происходит в присутствии народа на городской площади при звоне колоколов.

В 1474 году в Базеле осужден на сожжение петух, который снес яйцо и тем навлек на себя подозрение в сношении с дьяволом. Двести лишь лет тому назад во Франции судили ослицу по обвинению в безнравственных поступках; она была оправдана судом, благодаря заступничеству местного священника, который письменно удостоверил нравственность ее. Приведенный Гюго в «Notre Dame de Paris» эпизод суда над Эсмеральдой и бедной ее козочкой, приговоренной судом к повешению вместе с нею, верен исторической действительности.

Сохранились подлинные акты процессов против шпанских мух, гусениц, полевых мышей, кротов. Знаменитый юрист начала XVI ст. Barthelemy Chasanee обязан началом своей репутации одному процессу, в котором он пледировал за крыс. Он же составил целую книгу с подробным изложением судопроизводственных правил по процессам против животных в виде руководства для юристов. В 1668 г., когда король-солнце Людовик XIV стал уже самостоятельным правителем, была еще издана другая такая книга, составленная Gaspard Bally, avocat au Souverain Senat de Savoye.

Остатки этого вида уголовного права удержались поныне у южнославянских народов. Еще в 1864 г. собрание крестьян славянской деревни Плетерница присудило к смертной казни свинью, откусившую однолетней девочке ухо; мясо свиньи было брошено собакам. В 1866 г. там же, в Подзечской долине, появилось много саранчи. Крестьяне деревни Видовичи поймали одну большую саранчу, судили ее и присудили к смерти; все население деревни отправилось к реке Орляве и, произнеся проклятия, бросили саранчу в воду.

Приведенные подробности суда и наказания над животными с применением следственных мер в виде пытки, наказания в виде отлучения от церкви, торжественности в обряде исполнения приговора с колокольным звоном, дают нам образец веры в уголовную репрессию в самом чистом ее виде. Происхождения эта вера вполне первобытного. По ней можно, между прочим, видеть, что взгляд на наказание, как на некое очистительное средство, собственно говоря, предшествует ясному и отчетливому понятию о преступлении. Эволюционная точка зрения вообще убеждает нас в том, что наказания родились раньше преступления (вспомним приговор волка в басне «Волк и ягненок»: «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»), Если себе должным образом уяснить эту точку зрения, то станет понятным, почему так напрасны все попытки объяснить целесообразное происхождение мучительных наказаний, приписывают ли им искупительное, устрашительное или исправительное назначение или даже все три вместе. Ни одно из этих приписываемых наказанию назначений не доходит до действительного его корня и не объясняет истинного фундамента, на котором этот институт держится. Наказания в виде мучительных и разрушительных действий против своего противника это—остаток животных чувств в человеке. Ничего с самого начала социабильного, как думают, тут нет. Это продукт тех чувств, которые инстинктивно всплывают первые на поверхность у человека и теперь, когда что-нибудь нарушает или грозит нарушить его неприкосновенность или неприкосновенность того, что ему принадлежит. Чувства эти умеряются с ростом культуры; они подвергаются законодательной регулировке в целях общественного союза, но источник их остается, какой был, животный, злобный.

С историею процессов над животными нельзя расстаться, не сделав по их поводу еще следующих указаний. Во-первых, что для них находилась, сверх слепой веры народных масс, авторитетная поддержка в трудах ученых юристов, создавших для них специальные руководства. Во-вторых, что систему наказаний применяли к животным с совершенно определенною целью, аналогичною с той целью, ради которой она существовала тогда же и продолжает существовать теперь по отношению к преступникам; и хотя те беды, в ограждение от которых это делалось, a именно: вред телесный и имущественный, наносимый животными и насекомыми, продолжает существовать, хотя природа животных и насекомых ни в чем решительно с тех времен до наших не изменилась, тем не менее система уголовных взысканий в отношении к ним отвергнута безусловно и окончательно; ни у одного разумного человека и помысла такого теперь явиться не может, чтобы возвратиться к применению ее снова, даже и в случаях народного бедствия, когда к людям без обиняков и теперь еще применяют неприкрашенную первобытную расправу под видом, так называемых, законов военного времени; a в оно время систему уголовных наказаний к животным применяли ведь не одни неразумные люди.

Наряду с фактами, относящимися к суду и наказанию над животными, стоит поставить следующий факт из судебных анналов, касающихся уголовной расправы, происходившей в эпоху, совсем близкую к нашей. В Аббевиле в 1786 г. был казнен, обвиненный в кощунстве, Лефевр де Ла-Бар; прах его был сожжен и рассеян по ветру. Процесс Ла-Бара стал всемирно известным, благодаря восстановлению впоследствии по агитации, поднятой Вольтером, памяти его, как осужденного невинно. В архивном деле об этой казни имеется следующая любопытная подробность. Главный генеральный прокурор Жоли де-Флёри, на обязанности которого лежала проверка счета, представленного палачом Самсоном, командированным в Аббевиль для казни Ла-Бара, скинул со счета «за вырвание языка». Выяснилось, что осужденный в соответствующий момент казни оказал сопротивление вырыванию у него языка и смягчившийся палач не стал настаивать. Генеральный прокурор, свято соблюдая интересы казны, вычеркнул из счета палача незаработанные в действительности 20 ливров, ибо язык им вырван не был. Палач получил выговор, a генеральный прокурор избежал начета со стороны контроля.

Ведь это нечто, просто непостижимое с нашей теперешней точки зрения! Вырывают человеку язык и не для того, чтобы он не мог говорить, потому что его ведь тут же казнят; однако, придается этому настолько существенное значение, что производится проверка после казни, была ли по программе произведена и эта подробность бесчеловечной расправы. Делается это с сухостью истинно канцелярского делопроизводства, точно речь не об одушевленном существе, a o предмете за номером таким-то и таким-то. Проверку счета за казнь возлагают на такой высокий чин, как генеральный прокурор. За неисполнение в точности всей своей обязанности палач получает выговор, и ему на известную долю урезывают плату. Все это не случайный факт из истории наказаний, a известная лишь подробность, согласующаяся в существе с тем, на чем тогда держалось все здание уголовной репрессии. Время же это позади нашего всего на сто с лишним лет. Поэтому для характеристики, с интересующей нас стороны, уголовных наказаний нам нет надобности перебирать весь мартиролог тех страданий, которым до того, в более ранние периоды истории, подвергали преступников. В дополнение к этому факту можно, пожалуй, для того, чтобы он не казался единичным в ту эпоху среди европейских народов, указать еще на следующее, достойное этого факта, общее наставление, которое содержится в кодексе, около того же времени вышедшем в Австрии,—Theresiana, a именно: наставление как исполнять смертную казнь относительно убийц беременной женщины. Правило это таково:

Der № solle auf gewöhnliche Richtsstatt geführet, ihme alldorten anfangs wegen der begangenen unbarmherzigen That sein lebendiges Herz herausgenommen, um das Maul geschlagen, sodann der Leib in 4 Theile zerschnitten и т. д.

Эта-то лютая казнь должна была служить к тому, чтобы отучать людей от безжалостных (unbarmherzig) поступков...

И не только практика допускала такие приемы рафинированного жестокосердия для обуздания одних граждан и в назидание остальным, но теория в лице ученых профессоров подводила это под рациональные требования высшей справедливости. Так это было и еще позже. Недавно один из исследователей нашей русской юридической мысли указал на следующее.

«До уложения 1865 г. у нас действовал ХV-й том свода законов, веявший средними веками, при чтении страниц которого рябило в глазах от изобильно расточаемых плетей и кнутов. Тем не менее профессора уголовного права расточали ему раболепные дифирамбы. Известнейший из них в автобиографической записке к столетию Московского университета говорит, что главною задачею своего преподавания с 1838 по 1855 год он полагал утверждение в своих слушателях глубокого уважения к отечественным постановлениям по преподаваемому им предмету».

В раболепии ли тут дело? и если в раболепии, то пред чем?

Нельзя, конечно, думать здесь о раболепии в смысле сервилизма политического, ибо не может того быть, чтобы люди теоретической мысли в своих научных суждениях во все различные эпохи, о коих мы говорили, и во всех разнообразных применениях, которые имело наказание, начиная с неодушевленных предметов и переходя через процессы над животными к человеку, руководились своекорыстными побуждениями, по которым, желая потворствовать власть имущим, говорили бы сознательно и намеренно не то, что думали. Нет, речь тут может быть только о раболепии искреннем и откровенном. Это—раболепие пред установившеюся точкою зрения, пред тем, что освящено временем и поддерживаемо всеобщим убеждением. Это—то самое раболепие, по которому судьи Галилея требовали от него отречения от мысли, что земля движется вокруг солнца, a не наоборот. Нет ведь сомнения в том, что эти судьи были действительно непоколебимо убеждены, что земля неподвижна, a солнце вертится вокруг нее. Это убеждение их имело, помимо других авторитетных поддержек и главнейшего из них—священного писания, подтверждение самой очевидной наглядности в том, что каждый, устремляющий в эту сторону свой взор, не может видеть иначе. Точно так и криминалисты всех времен, стоя непоколебимо на точке зрения психических явлений в пределах самонаблюдения, не могли иначе судить о смысле и значении уголовных наказаний. Пред самонаблюдением жажда причинить страдание обидчику является непреложным и несомненным фактом. Жажда эта обнаруживается пред самонаблюдением, как первичное и основное требование души, само собою рождающееся, т. е. как бы составляющее необходимую ее потребность; при взгляде же на душу как на особую сущность, вполне обнаруживающую свои свойства и наклонности пред внутренним нашим оком, этого достаточно, чтобы признать жажду к причинению страдания обидчику элементарной потребностью духа, в удовлетворении которой не может быть отказано так же, как не может быть отказано в удовлетворении жажды телесной; если даже и мыслимы среди людей такие, которые освободились от этой жажды, то, по этому взгляду, на них следует смотреть как на избранников, подобно великим постникам в еде и питье, a нормальным должно быть признаваемо указанное властное требование человеческой души. С другой стороны, самонаблюдение нас учит, что страдание заставляет человека избегать всего, что его причиняет; следовательно, страдание, причиняемое за совершенное злодеяние, должно заставить злодея избегать его повторения, a других удерживать от его учинения. Вот полное оправдание с субъективной и объективной стороны системы мучительных наказаний, выводимой из свойств человеческой души, какою она себя обнаруживает пред самонаблюдением. При этом воля, конечно, также почитается элементарным свойством души, подлежащим произвольному управлению самого субъекта внутри, a потому и тех, кто может страхом страданий влияет на него извне. Взаимодействие же преступной воли и наказания сводится к механическому закону простого параллелограмма сил как равнодействующей только двух слагаемых—соблазна поступка и страха ответственности. О том, откуда нарождается волеизъявление у преступника и жажда мести у потерпевшего, куда девается это направление воли у первого и во что превращается удовлетворенное чувство мести у второго при применении мучительных наказаний, об этом самонаблюдение непосредственно никаких данных не дает; это происходит в областях, предшествующих тому и последующих за тем, что освещается сознанием пред внутренним нашим зрением; для самонаблюдения, ни того, ни другого, совсем не существует. Само-наблюдение тут так же бессильно, как если бы на основании его человек хотел установить свое зарождение, существование в утробе матери, появление на свет и т. д.

Такое воззрение на душевные свойства человека, построенное на том, чему про них учит самонаблюдение, которому они представляются в виде особого начала, отличного от всего остального на свете, a отнюдь не—каковы они на самом деле—особой только функции его психофизической организации, это примитивное воззрение лежит поныне в действительной основе огромного большинства, можно даже сказать—всех, курсов уголовного права, не взирая на ученый балласт, которым они нашпигованы. Как ни изменились по содержанию самые наказания, применяемые к преступникам и разбираемые в этих курсах, принципиально отправная точка зрения их поныне все та же. В курсах этих мы находим более или менее полное обозрение разных теорий вменения; но рассмотрение вопроса ограничивается тем, чтобы установить заключительный тезис, что, мол, возможность влияния на человека внешними средствами доказана; о том же, отчего, если это и доказано, тем доказана целесообразность или справедливость применения, как средства воздействия, именно страданий, об этом не говорится вовсе. О страданиях и угрозе ими говорится, как о чем-то само собою разумеющемся по своей целесообразности. Тогда как—заметим в скобках—если бы болью и страданиями так неизменно достигалось отвращение от их причины, не могло бы, кажется, существовать большей ненависти, чем та, которую должны были бы питать матери к своим детям, причиняющим такие муки при своем рождении; на деле же, как известно, существует как раз обратное. Казалось бы также, что женщина, раз испытавшая родильные муки, должна навсегда закаяться от того, чтобы им подвергнуться другой раз; в действительности же, как известно, женщины в этом отношении неисправимые рецидивистки.

В истории уголовного права известны многочисленные примеры деяний, которые считались прежде преступлениями, a потом перестали считаться таковыми; хотя бы, скажем, нюхание табаку, за которое по уложению царя Алексея Михайловича полагалось урезание носа. С другой стороны, имеются многочисленные примеры, доказывающие перемену в средствах, которыми в разное время пользовались, как наказанием; так, обильно применявшиеся в течение тысячелетий, членовредительные телесные наказания надо считать для нашего времени окончательно исчезнувшим наказанием. Имея примеры исчезновения преступлений и примеры исчезновения наказания, как не найти защитникам теории устрашения хоть одного примера совпадения одного с другим, на котором подтвердилось бы, что известный вид преступлений исчез и вымер под влиянием устрашающего действия применявшегося за него наказания. Ну, хоть бы было ими доказано, что нюхание табаку, столь мелкая страстишка людей, исчезло под влиянием столь чудовищно свирепого за него наказания, как отрезание носа! Ничего подобного доказать невозможно. То же самое должно сказать про курение. Против него очень долго боролись в семье и школе строжайшими наказаниями, но удалось ли этим хоть где-нибудь вывести курение? A тут ведь можно проследить влияние наказания в самом чистом виде, потому что мотив, по которому человек курит, несложный мотив: делает он это потому, что ему хочется, a хочется потому, что он привык; никакой органической потребности это не составляет. Это не то, что преступление, совершаемое по чувству голода, обиды или из корысти. Казалось бы, что когда этому поверхностному побуждению противопоставляется столь серьезное испытание, как возможность понести строгое наказание, то в пользу воздержания должен решиться каждый даже без особой борьбы. Действительность же, как хорошо известно, показывает как раз противоположное: угроза наказанием терпит тут неизменное фиаско. Если бы на этом примере остановиться за то для исследования вопроса о составном характере волевых актов, то можно бы, в виду его простоты, особенно наглядно убедиться в том, что сознательный акт хотения, очевидно содержит в себе элементы, не поддающиеся контролю произвола, и потому-то он легко может разминуться с средствами противодействия, рассчитанными исключительно на силы сознания; ведь, очевидно, что настойчивое продолжение курения со стороны детей, не взирая на угрожающую кару, есть простое следствие того, что или воспоминание о каре у них недостаточно живо воскресает в памяти (что, как известно, не от воли зависит), или нет у них достаточно прочной и автоматической связи между направлением энергии в настоящем по воспоминаниям прошлого, или же нет достаточно живого представления о будущем (все функции, не поддающиеся сознательному контролю); исправить этого одними страданиями, конечно, нельзя.

С другой стороны, не найдем мы ни в одном курсе уголовного права доказательств, хотя бы на одном примере, что те или другие жестокие меры расправы исчезли вследствие исчезновения того вида преступлений, за который их применяли. Ничего этого мы в курсах не найдем. Раз же меняются со временем преступления, меняются виды наказаний, и один ряд перемен в зависимости от ряда других перемен не находится, очевидно, приходится признать преступления и применяемые за них наказания за две линии, идущие в истории культуры параллельно, a не навстречу друг другу, как то требуется от противодействующих начал. Курсы уголовного права утверждают только: перестаньте наказывать (точно не наказывать это то самое, что перестать вовсе противодействовать), и преступления увеличатся до невозможности поддерживать условия общежития; но ни одного примера, который на обратном случае доказал бы справедливость этого положения, a именно, что одним усилением наказания за известное деяние достигнуто действительное прекращение этих деяний, не приводят и привести не могут. Против логических соображений, на которых держится система устрашительных наказаний, недостает, к сожалению, такого наглядного приема проверки заключений, какой применяется к результатам математических выкладок. Если сделано умножение двух чисел, то, чтобы проверить, правильно ли оно сделано, полученное произведение делят на одного из множителей, и если от этого получится в частном второй множитель без остатка, то этим убеждаются, что умножение было сделано правильно. В интересующей нас области мы по курсам уголовного права можем только видеть, что зло преступления рекомендуется помножать на причиняемое преступнику страдание, называемое наказанием, с верою, что одно должно парализовать другое, хотя никому не удалось еще доказать того, что результаты этой искусственной системы при делении их на одного из своих сомножителей дают в частном другого множителя без остатка. Почему, однако, спросят, предъявлять к криминалистам требование такой математической точности доказательств, какой по свойству их предмета, как относящегося к явлениям психологическим, ни одна родственная ихней наука дать не может? Повышенным требованиям их наука должна сравнительно с другими удовлетворять потому, что она единственная, которая рекомендует причинение страданий ближнему. Если не с буквальной математическою точностью, то все же со степенью известной убедительности можно же было бы попытаться доказать, что против смертоубийства оказалась на практике действительной именно каторжная работа, против разбоя—ссылка, против грабежа—арестантские роты, против кражи—тюрьма. Ни малейшей попытки к тому в курсах не встречаем, не взирая на тщательный анализ, которому они подвергают состав каждого из этих преступлений, и подробную историю наказаний от вавилонского столпотворения до наших дней, которую они обстоятельно излагают. Нам расскажут в этих курсах, что телесное наказание Россия получила от татар, что институт поражения прав заимствован Петром Великим у Запада, что ссылка у нас—самобытное наказание, восторжествовавшее над всеми иноземными влияниями и проч., но на какое либо практикою оправдавшееся применение их в борьбе с отдельными ли преступлениями, с общим ли состоянием преступных посягательств в стране,—об этом ни единого слова мы в них не найдем. В особенности же курсы изобилуют пересказом того, что говорили ученые предшественники; к фактам жизни совсем даже и не считают нужным в каждом новом курсе обращаться наново; вместо фактов реальных довольствуются традиционным обобщением их. По поводу каждого нового курса так и хочется повторить изречение здешнего вдохновенного ученого—Elisee Reclus: Que de fois la science des livres fut-elle la cause d'un retard ou meme d'une regression dans la science des faits!

Если в оправдание этого дефекта курсов привесть то соображение, что это не их вина, a что такова природа наших знаний и средств воздействия на душу человека, ибо мы здесь не имеем и не можем иметь специфических средств против определенных видов наклонностей, на подобие особых лекарств для каждой болезни, то от этого не становится ничуть понятнее, для чего же курсы уголовного права с такою тщательностью останавливаются на составе отдельных преступлений и разграничений их, когда все это различие самими теоретиками сводится к разной их наказуемости, a от определения вперед разного воздействия наказанием им же самим приходится отказаться по самой природе вещей. Ведь в курсах не мало умственных усилий употребляется на то, чтобы не только отличить разбой от грабежа, но и разбоевидный грабеж от грабежевидного разбоя, чтобы кражу со взломом отличить от кражи со взлезом и т. п. На что, спрашивается, в таком случае, весь этот схоластический труд тщательного взвешивания каждого отдельного признака разных преступлений, да и на что сотни статей уложения, когда генерически можно перечислить все виды грехов в десяти заповедях? Все это делают для того, чтобы степенить угрозу страданием, называемую наказанием, т. е. делить на дозы то, действие чего ни в целом, ни в части не поддается никакому учету. Не назидательнее ли было бы в таком случае взвесить данные о результатах, какие в свое время давало применение к обвиняемым пытки? Тогда безо всяких прикрас мучили для того, чтобы воздействовать на обвиняемого физическими страданиями; последствия страданий должны были быть наглядными тут же на месте; так что эффект их, целесообразность должны были обнаруживаться со всеми, можно сказать, гарантиями индуктивной истины. И, однако, человечество пришло к убеждению, что средство это не целесообразно. A теперь, оставляя страдания необходимою принадлежностью наказания, возлагают на страх этих страданий гораздо труднейшую роль и задачу: влиять на характер преступника, преобразовывать его натуру. Если страдание не может вызвать нужных последствий такого рода в чистом виде и непосредственно, почему же оно окажется .пригодным их вызвать, когда его смешают с другими влияниями, как это теперь делают в тюремном режиме, и растянут время его действия? Этим только запутывают результаты для наблюдателя, но ничуть не изменяют последствий данной причины самой по себе[1].

Говорят, будто те лишения, которым теперь подвергают в тюрьме, не так страшны и что они, напротив, должны, при человечном обращении с заключенными, оказывать благотворное влияние. Но научный вопрос тут в принципе, a не в частностях. Требуется объяснение и оправдание, почему для борьбы с преступными наклонностями считается поныне, как считали встарь, допустимым со стороны общественной власти причинение страданий. Ведь и при самом усовершенствованном тюремном режиме закон не перестает рассчитывать на угрозу страданиями, a не на этот режим: в статьях уложения говорится не то, что виновный в том-то и том-то будет за это в особом заведении производить работу столько-то часов, a столько-то часов будет обучаем грамоте или наукам, a такое-то время развлекаем играми и беседою, a просто: виновный подлежит заключению в каторжную тюрьму, в арестантские отделения и т. д.; следовательно, непосредственное воздействие рассчитывают получить только от страха этих названий и связанного с ними в представлении страдания. Когда во второй половине XVIII ст. Беккария выступил с изобличением варварства системы пыток, то, не понимая принципиальности вопроса о том, должна ли и вправе ли власть применять к гражданам в видах своих надобностей нарочитые страдания, Кох, известный австрийский юрист того времени, полемизируя с Беккария, упрекал его в излишнем мягкосердии и тоже утверждал, что в пытке нет ничего дурного, «если только пытать по человечески» (Wenn nur menschlich torquirt werde).

Еще интереснее в этом отношении возражение, которое приводил против Беккария величайший авторитет официальной юриспруденции того времени во Франции, получивший особый благодарственный за свои труды рескрипт от римского папы—Muyart de Vouglans. Он дошел до утверждения, что пытка желательна даже в интересах самих обвиняемых. Каким же доводом он подкреплял такое, совершенно для нас невероятное, утверждение? A тем, что, благодаря пытке, обвиняемый-де получает возможность сделаться собственным судьею в своем деле!

При этих исторических справках весьма важно для нашей цели обратить особое внимание на то, что меры, которые прежде отстаивались подобною аргументациею, не теперь только стали вредны или бесплодны, a были такими же и тогда; теперь только их вредоносность и бесплодность стали для всех очевидны. Следовательно, аргументами этими отстаивалось положение не то, что имевшее известное значение для своего времени, a зловредное в ту самую эпоху в такой же степени, как если бы к тому вернулись в настоящее время. Это было и есть результат целого мировоззрения, a не какое либо частное заблуждение от неведения того или другого факта; притом, продукт мировоззрения, разделяемого учеными юристами с простою людскою толпою. Vouglans с таким же негодованием относится к предложению отменить пытку, как и к предложению установить одинаковые наказания для людей высшего и низшего ранга, или к отмене наказания за самоубийство; он с таким же рвением отстаивает необходимость конфискации имущества, как и сохранение смертной казни.

Так как все виды наказаний в наше время сведены к лишению свободы, к тому, что технически получило совершенно правильное название уголовного рабства, то нелишне будет остановиться на одном примере его применения, весьма еще близком нашей современности, a именно, на, недавно почти повсюду отмененном, тюремном заключении за долги, за несостоятельность. Относительно исчезновения пытки или членовредительных наказаний можно подумать, что они не потому перестали применяться, что люди убедились в их безуспешности, a потому, что люди стали чувствительнее к страданиям ближнего и отказались от прежних жестокостей, безотносительно к тому, были они употребляемы в свое время с успехом или нет. В примере же с отменою расплаты личной свободою за долги мы имеем случай, когда самая карательная мера не выведена из употребления. Уголовное рабство находится и ныне в полном ходу, как система борьбы с преступностью; перестали лишь применять эту меру к несостоятельным должникам. Любопытно проследить, в чем была причина применения этой меры в свое время и что стало с этой причиной? Не входя в исследование происхождения этого института вообще с тех отдаленных времен, когда предоставлялось кредиторам разрезать своего несостоятельного должника на части (in partes secare), достаточно остановиться на том несомненном факте, что общественная власть применяла личное задержание за долги в видах требования кредита. Что же теперь, разве исчезла надобность в кредите? разве в интересах общественных кредит стал менее нужен или менее требующим гарантий? Ничуть не бывало. Напротив, о тех размерах и формах кредита, которые существуют теперь, в те времена и помышлять никто не мог. Не вывелись ли теперь несостоятельности? не платят ли теперь все без исключения должники своих долгов? Или, быть может, наступила такая перемена в нравах, что теперь кредиторы готовы скорее отпустить своего несостоятельного должника на все четыре стороны и проститься навсегда со своими деньгами, чем требовать заключения его в долговую тюрьму? Отрицательный ответ на все эти вопросы слишком очевиден, чтобы на нем нужно было останавливаться[2]. Следовательно, в отмене рабства за несостоятельность мы имеем пример отмены в публичных интересах такой меры борьбы с явлениями, противными общественному порядку, которая произошла не по причине исчезновения этих явлений и не по причине исчезновения этого приема борьбы, отмены, притом, в интересах публичных, вопреки мнению и желаниям потерпевших, которые наверно и поныне везде прибегали бы к этой расправе с несостоятельными должниками. Итак, этот вид рабства отменен, хотя общество нуждается больше прежнего в тех гарантиях, ради которых он в свое время возник; хотя такое же рабство в другой сфере еще сохраняется и хотя те, кого в каждом частном случае эта отмена лишает известного рода гарантий, отнюдь не согласны с безуспешностью прежней меры. Этот казус в истории репрессии с тем самым тюремным заключением, на справедливости, необходимости и незаменимости которого построена в курсах уголовного права вся современная система наказаний, в них обходится молчанием, и составители курсов на нем обыкновенно не останавливаются. A тут особого еще внимания заслуживало бы с их стороны в этой перемене, происшедшей в отношении несостоятельных должников, то, что прежняя мера не заменена какой-нибудь другой, лучше действующей специальной мерой, a осталась незамещенною ничем: рабство тут упразднено и баста[3].

Нет подобной критической оценки устрашительных кар в курсах не потому, что они располагают какими-нибудь экспериментальными данными, подкрепляющими заключение о пользе или необходимости этих кар, a потому, что они основаны на вере в спасительное влияние на человека страха страданий; a эта вера, в свою очередь, основана на представлении о душевных процессах, выводимом из данных самонаблюдения. Кто не знает, что страх последствий есть один из влиятельных факторов нашей деятельности? И вот поэтому господствующее воззрение полагает, что так же, как люди не трогают огня, боясь обжечься, не едят волчьих ягод, боясь отравиться, они не нападают на встречного, не грабят прохожего только из боязни уголовной ответственности. В этом ходе мыслей происходит смешение естественного страха со страхом искусственным, страха пред натуральными и неизбежными последствиями явлений со страхом пред последствиями, нарочито к явлениям пристегнутыми. Говорят, что американские аборигены, получая от европейцев порох, часть его сеяли в землю, рассчитывая на получение таких же преумноженных всходов от его зернышек, какие они привыкли получать от сеяния хлебных зерен. Нечто подобное этому смешению внешнего сходства с внутренним содержанием явления происходит при отождествлении страха натуральных страданий со страхом страданий искусственных, страха страдания от чего-нибудь со страхом страдания для чего-нибудь. На виду самонаблюдения различия тут, действительно, нет. Но, как мы знаем, данные самонаблюдения современный научный взгляд подвергает неумолимой критике на основании других источников.

Физиолог Дюбуа Реймон исследовал состав крови у подвергаемых мучениям животных и обнаружил в ней под влиянием этого развитие разного рода вредоносных и ядовитых газов. Нельзя сомневаться в том, что, боль причиняющие, процессы вызывают то же в крови людей. Что сильная боль лишает человека правильного мышления и самообладания, это известно каждому; малая же боль делает то же самое, но меньшими дозами сразу; результат в конце концов получается одинаковый. К числу болезненных процессов относятся и чисто психические страдания, чему служат доказательством самоубийства и помешательства, до которых доводят людей несчастия. Следовательно, мучить—значит: отравлять. Таким образом тот, кто сознательно мучает другого, тот же отравитель. «В такое-то грешное дело заводят общественную власть те—говорит профессор Варга—которые советуют ей употребление физических и психических страданий против преступников!».

Должно иметь в виду, что природа пользуется болью для безусловного отвращения от того, что пагубно для жизни, тогда как боль или страдания, причиняемые одним человеком другому для наказания, имеют в виду улучшить их же сожительство; цели эти не только различны, но прямо противоположны; на первый же взгляд, т.е. по первому эффекту, констатируемому самонаблюдением, получается как будто одно и то же. Но тут для правильной оценки явлений надо проследить их последующие фазисы. Чтобы оценить влияние угрозы страданием на предупреждение преступлений, не мешает прежде всего взглянуть на значение страха в мире животных. Исправил ли страх какое либо из животных в их отношениях к другим животным? Ничуть. Под влиянием этого страха, животные стали хитрее, ловче и осторожнее, но не менее злы. На земном шаре известно одно место, отличающееся сравнительным добродушием своего животного населения, это—Австралия. Приписывают же это зоологи тому, что на ее континенте никогда не водилось крупных хищников, как львы и тигры. Страх много содействовал воспитанию животных; но желательное воздействие имел страх только от неодушевленных явлений и вещей; страх же пред живыми созданиями лишь увеличивал сумму злобных чувств. С этим видом страха, к которому относятся и наказания, никакой прогресс нравственный связан быть не может.

Если мы вспомним результаты научного исследования психических явлений, устанавливающие единство происхождения их и единство питания их опытом, устанавливающие, что самосостоятельность мышления, чувствования и воли есть продукт высшей дифференциации психической энергии, что на самом деле это не разные функции, a лишь разные стороны одних и тех же функций нашей психофизической организации, то мы не сможем не прийти к заключению, что реорганизующее влияние на психику может иметь только надлежащая постановка всех условий ее существования, a не воздействие на нее одним каким либо началом, вроде страха, так как и все ее проявления составляют последствие не одного какого-нибудь внедрившегося в нее начала, a всей совокупности элементов психофизической организации с ее сознательными и еще в большем числе бессознательными процессами. Таково не одно умозрительное требование отвлеченной науки; a нечто уже хорошо знакомое практике; a именно, тот переворот, который за последние сто лет произошел в обращении с сумасшедшими. Прежде и для них единственным приемом третирования признавалось причинение страданий и внушение страха. Ничего подобного теперь. Помещение их в, особо тщательно соблюдаемые, нормальные условия существования, правильное питание, физическое и умственное, работа наряду с развлечением, музыка, спектакли, всяческий ком-форт—вот нынешние средства воздействия на них; причем, обстановка эта дается не только в целях выздоровления, но и для неизлечимых. A каких усилий стоило еще Пинелю (это было в конце XVIII столетия) добиться того, чтобы тут, в Париже, в Hotel Dieu, несчастные умалишенные были освобождены от цепей, которыми они были прикованы к стене в течение целых годов и даже десятков лет. Его самого готовы были засадить туда как сумасшедшего.

Каким же новым принципом определяется уход за этими больными? Принципом попечения. Принцип опеки, принцип попечения есть и тот общий контур, в котором с моральной стороны рисуется современному научному взору в позитивном освещении картина обращения с правоотступниками. Можно и тут сейчас же сказать, что это не есть что-то сочиняемое абстрактным умозрением, утопическое. На этом принципе построено уже теперь во всех цивилизованных странах обращение с несовершеннолетними преступниками. И тут реформа произошла лишь за последние сто лет. Прежде их повсюду подвергали тому же обращению, что и взрослых. Теперь же оно построено на совершенно ином начале. Исправительные заведения для них ни в чем не напоминают тюрьмы. Что же особенно важно отметить тут, это то, что никакого различия между приговариваемыми в эти заведения не делается по тому, совершил ли несовершеннолетний убийство, разбоевидный грабеж или грабежевидный разбой.

Прогресс, как мы из этих последних указаний видим, происходит в данной области в совершенно определенном направлении, a именно, как сказал Игеринг: «die Geschichte der Strafe ist das fotwährende Absterben derselben». И тем не менее прогресс этот нельзя будет признать вступившим в фазис, требуемый современным уровнем знания и положительным мировоззрением, доколе не будет принято и провозглашено новое отношение к преступающим запреты закона в принципе. Теория учебников и практика всех кодексов, по-прежнему, стоит на почве угроз страданиями, продолжая считать их универсальным и единственно пригодным для престижа власти средством воздействия, и находя, что ими только надлежаще внушается гражданам идея могущества общественного союза. Спора нет, что фактического противодействия силой и, следовательно, возможных страданий с этим связанных, человек боится; поэтому, напр., для предупреждения краж является вполне целесообразным средством сторож. Тут же речь о значении, которое придается страху не этих страданий от противодействия на месте, a страданий причиняемых потом в возмездие за совершенное, каковому страху приписывается роль и значение вполне верного сторожа, хотя только и в идее, для охраны правопорядка. В сущности же даже взгляд, допускающий действие этого средства, мог бы логически примириться с ним только тогда, когда его защитники рассуждали бы так: все способы воздействия на человечество или на данного субъекта оказались бессильными, a потому надо прибегнуть к последнему, самому прискорбному—подвергнуть его искусственным страданиям. Легальная же теория, наоборот, с этого средства начинает, им одним охотно ограничивается и только в его идейную целесообразность верит[4]. Но это воззрение должно решительно уступить другому воззрению: что действие страхом наказания и причинением страданий есть самое примитивное и самое грубое из средств воздействия и противодействия; что примитивно оно не потому, что с него должно начинать по свойствам души, на которую хотят воздействовать, a примитивно потому, что оно продукт первичного понимания вещей у наказывающего, примитивно так же, как примитивна идея о розге для возможности воздействия на детей: не детям по их неразвитости нужна розга, a родителям при грубости их понимания вещей.

С какою легкостью происходит перемена в средствах и приемах воздействия под влиянием перемены в мировоззрении, тому любопытные примеры представляет в изобилии история педагогии. Один историк американской школы про переворот, происшедший во второй половине XIX ст., говорит следующее: распространенная раньше идея о необходимости «сломить» волю ребенка уступила место идее о необходимости развить эту волю, и школьная дисциплина направлена ныне не столько на подавление дурных сторон детской природы, сколько на возбуждение ее добрых сторон. В первой четверти XIX ст. в Массачусетсе, столь ныне славящемся постановкой у себя народного образования, школы были еще в таком убогом виде и состоянии, что идти в них учителями могли лишь люди малообразованные; в приемах воспитания первенствующую роль играли розги и побои, благодаря чему во многих школах развилась такая грубость нравов, что для того, чтобы справиться с учениками, требовался человек решительного нрава и большой силы; многие дистрикты прямо отыскивали для себя учителей-атлетов (подобно тому—прибавим мы—как теперь еще повсюду для должности тюремщика). Под влиянием реформ сороковых годов стали учителя-атлеты заменяться непосредственно кем же? Женщинами.

Перемена в обращении с преступившими запрет закона должна в настоящее время наступить принципиально, как по причинам умственных успехов нашей эпохи, так и под влиянием тех общественных задач, которые все более и более характеризуют общую тенденцию эпохи. Ведь воздействием со стороны общественной власти путем угроз страданиями и затем их применением создается невольное отвращение к общественному союзу у тех, на кого эти меры распространяются; в этих мерах содержится питомник противообщественных чувств, a общественная власть должна быть рассадником противоположных чувств; нарушение этой главной задачи союза—обобществления граждан есть столь существенный ущерб в соблюдении интересов общежития, что он во всяком случае перевешивает выгоды, которые могут казаться достигаемыми непосредственно угрозою наказаний в борьбе с отдельными преступниками. В этом отношении общественная власть, которая свои активные действия в интересах общежития должна производить по приемам шахматиста, тем вернее достигающего успеха, чем больше шагов он предвидит и рассчитывает вперед, тут поступает разве что на подобие слабого биллиардного игрока, который, когда и кладет шара в лузу, тотчас падает «на себя».

С этой точки зрения теряют всякое право на существование аргументы, приводимые в защиту наказаний, как якобы наиболее экономного из средств борьбы с преступлениями. Если это экономия для общественных сил, то разве экономия скряги, которая, застилая ближайшим своим результатом окончательный, ведет не ко благу, a к разорению. Нет, тут нельзя не повторять с настойчивостью изречения, гласящего, что наказание есть меч без рукоятки, который ранит не только того, кого им разят, но и того, кто им пользуется.

С точки зрения социального прогресса не может быть допущена иная система в обращении с гражданами, хотя бы и грешными, как та, которая основана на принципе попечения. Принцип этот должен сдвинуть и заместить треножник современной карательной системы, опирающейся на начала устрашения, искупления и исправления; ни то, ни другое, ни третье не должно занимать принципиального места в этой системе, ни врозь, ни в совокупности. Господствующая точка зрения у населения, конечно, придерживается еще старинных убеждений (метафизического пошиба) насчет воли, вменения и ответственности. Это и есть одна из главных причин медленного прогресса в данной области, как и в области морали вообще. Тем не менее общественная власть имеет уже достаточно оснований усвоить и применить научную точку зрения, точно так, как она устраивает больницы согласно требованиям современной медицины и гигиены, хотя у населения еще и господствует на болезни точка зрения, допускающая врачевание знахарями и бабками. Принято говорить в оправдание общественной власти, что меры ее не должны слишком расходиться с убеждениями народных масс; иначе начнется с их стороны саморасправа с преступниками, суд Линча. Отчего же в таком случае не отказывается общественная власть от насильственного подчас применения, во время эпидемий, научных требований гигиены на том основании, что народные массы-де не только не сочувствуют этим мероприятиям, но бунтуют против них и убивают врачей?

Попытки новаторства такого рода встречают возражение, тоже принципиального свойства, что этим совершится попрание интересов потерпевшего от преступления к вящшей выгоде преступника. Но так ли уж верна в этом отношении существующая система»? Может ли она воскресить убитого возведением на эшафот его убийцы? Может ли она арестантскими ротами или тюрьмою для виновника исцелить нанесенную потерпевшему рану, загладить нанесенное оскорбление, возместить убытки от похищения или истребления имущества? Ничего этого она не может. Но—говорят оппоненты—этими мерами репрессии дается нравственное удовлетворение потерпевшему, его родным, сочувствующим ему гражданам, за испытанную от преступления обиду. Это возражение, однако, подтверждает только, что существующая система также бессильна побороть прошедшее, сделать бывшее не бывшим. Но поборники ее считают, что причинением страданий виновнику за прошлое она творит в настоящем акт самой естественной справедливости по отношению к потерпевшему. Вопрос сводится в таком случае к тому, чтобы установить, что же есть требование естественной справедливости по отношению к потерпевшему? Во время оно ответственным за преступление являлся не один только непосредственный виновник его, но все члены рода. Не только брат мстил за брата, но брат бывал и убиваем за преступление своего брата. Последнее отношение между потерпевшим и родными обидчика в культурном мире исчезло, исчезло настолько, что европейцу показалось бы непостижимо диким, если бы наказанию за учиненное над ним преступление подвергся не только виновник деяния, но и его брат, сын или другой родственник. Тогда как в эпоху родовой мести подобная расправа со всей род ней обидчика считалась совершенно натуральной; убить брата своего обидчика почиталось прямой обязанностью мстителя. Там, где была и где есть еще теперь родовая месть, родственники убитого не успокоятся, пока в живых хотя бы один из родственников убийцы. A мыслимо ли теперь, чтобы у нас кто-нибудь потребовал, чтобы к пожизненной каторге был приговорен брат или сын убийцы? Это совершенно немыслимо; в самых отдаленных тайниках своей души цивилизованный человек не может более найти остатков такого чувства; a y его предков оно было очень живо. Говоря о перерождении с течением времени самих чувств человека в данной области, можно наряду с этим вопросом задать еще такой: можем ли мы себе представить, чтобы теперь рассматривалось как акт милосердия распоряжение о том, чтобы приговоренным к смертной казни, вместо того, выколоть глаза? a в свое время так именно поступал, как объясняют хроникеры, по мягкости своего сердца, с государственными преступниками Людовик Благочестивый. Затем далее: каково теперь отношение уголовного суда к интересам потерпевшего, когда виновником даже тяжкого преступления является малолетний, которого и при доказанной вине подвергают не наказанию, a отдают в воспитательное заведение? Что, наконец, испытывает теперь потерпевший, когда виновником насилия над ним оказывается помешанный которого вместо тюрьмы сажают в заведение со всевозможным комфортом и предупредительным уходом, каким теперь обставляют психически больных? Каких-нибудь сто лет тому назад еще, не говоря о более отдаленном прошлом, это считалось бы издевательством и над потерпевшим, и над всем общественным строем; a теперь и общественный строй, и вместе с ним сам потерпевший именно этот, a не какой-либо иной порядок, считают соответствующим естественному чувству справедливости. Еще одно принципиальное возражение против новаторства высказывается следующего рода. Что, мол, претендуя на то, что оно свои предложения основывает на данных опыта и наблюдений, новаторство это не может отвергать положительнейшего факта действительности, признаваемого и всегда признававшегося всеми, a именно, что люди боятся наказаний и не мало воздерживаются от правонарушений из-за страха понести их. Не пытаясь даже отрицать этого несомненного факта, позволительно спросить: a разве страх плетей не действовал также предупреждающим образом, когда плети составляли принадлежность карательной системы? a разве пытка, костер и все подобные прелести не действовали в том же смысле, когда ими грозила расплата за правонарушения? разве психически больные или малолетние перестали бояться кары, когда им ею угрожают? Если эти средства выведены из употребления, то совсем не потому, что убедились в их совершенной бесплодности, в том, что они не оказывают устрашающего действия. Ничуть не бывало. Их упразднили от того, что вред этого устрашительного их действия признан большим и более пагубным для общественного строя, чем то, против чего он был употребляем; лекарство признано более разрушительным, чем болезнь, против которой его направляли; оказалось, что оно само питает в массах те злобные чувства, которые призвано искоренять. Вульгарный опыт тут не может освящать того, что опровергается рациональным научным наблюдением. Ведь можно бы, напр., утверждать, что наблюдения кормилец и нянек чуть ли не тысячелетиями доказывают, что укачивание младенцев производит успокаивающее действие и заставляет их засыпать даже при страданиях; тем не менее наука теперь признает безусловный вред от этих манипуляций для детского организма, для его мозга, для нервной системы вообще, и ни один современный врач не разрешает таких приемов усыпления даже при болезни младенца. Люльками и качанием на руках, оказывается, достигают успокоения не детей, a их нянек, но на счет здоровья и правильного развития малюток. Глас науки ныне также утверждает, что публичная власть, побуждаемая к мерам жестокости будто бы как на уступку естественным требованием потерпевшего, на деле своей системой их в значительной степени сама обусловливает и искусственно укрепляет. Перестаньте казнить и перестанут требовать казни. Это относится не только к казни в буквальном смысле, но и ко всей системе устрашения и причинения страданий, практикуемой общественной властью. A воспитывает общественная власть не в малой дозе злобные требования своей карательной деятельностью. В Германии, например, за шесть лет приговоров о наказаниях, вместе с мелкими полицейскими штрафами, постановлено до десяти миллионов (более полутора миллиона в год); по этому поводу было сделано остроумное сопоставление такого рода: считая средний возраст в 30 лет, в течении жизни одного поколения должно оказаться пять раз по столько—50.000.000 приговоров, т. е. больше, чем жителей в Германии, и, следовательно, если бы не предупредительность рецидивистов, принимающих на свою долю по несколько приговоров, ни один немец не мог бы умереть, не понеся хоть какого-нибудь наказания по суду.

Вопрос о новом взгляде на основы вменения и ответственность становится очень острым для противников нынешней системы, когда им приписывают намерение установить на ее место совершенную безнаказанность. С такой точки зрения, конечно, не трудно доказать, что они добиваются худшего, чем-то, что есть, желая предоставить нарушителям чужих прав свободу от всякой ответственности за свои деяния. Но намерения их ведь совсем не таковы. Разве, когда доказывают вред розог для детей и требуют на этом основании их отмены в воспитательной системе, этим думают доказывать полную свободу детей от всякого противодействия их дурному поведению? Ничуть не бывало. Те, которые требуют отмены розог, желают заменить их более сложной и разносторонней системой менторства. Так и с переменой принципа устрашения на попечение: хлопот и забот общество возьмет на себя куда-куда больше. И никак нельзя согласиться с ultimum argumentum, которым обыкновенно покрывают все остальные свои аргументы защитники нынешней системы: пока, мол, ни-чего практически лучшего и более верного не придумано. Кем—позволительно спросить—не придумано? Жуками, лягушками, змеями, собаками? этими представителями живых созданий ничего иного, действительно, не придумано, как устрашающие меры против своих врагов. Но неужели же можно признать, что и человечество не в состоянии поныне отойти от этого прообраза расправы? Сила приведенного аргумента, впрочем, сводится к нулю, если справиться с историею уголовных реформ. Те меры, которые теперь отменены на практике и бесповоротно осуждены в принципе, были в свое время отстаиваемы их запоздалыми защитниками этим же самым аргументом. Защищая против Беккария необходимость в уголовном следствии пытки, Vouglans ссылается на «l'impossibilite ou l’on a ete jusqu'ici d'y suppleer par quelque autre moyen aussi efficace».

Принцип попечения есть совсем другое начало, которое, однако, во многих областях проведено уже с успехом и которое можно с полною верою применить и в сфере уголовной, как un moyen beaucoup plus efficace. По крайней мере таково убеждение, которое согласуется с современным научным воззрением на явления воли, на основы вменения и гармонирующие с ними способы рационального и органического воздействия на волеизъявления.

В мою задачу, состоящую лишь в освещении с позитивной точки зрения этих вопросов, не может входить изложение самой системы мер, которые могут быть приняты по отношению к правоотступникам по новому принципу попечения. Задача моя, при условиях данного места и времени, состоит лишь в отвлеченном начертании компасной стрелки, постоянного направления коей должно по рассматриваемому вопросу отныне придерживаться, каковы бы ни были противоречащие этому треволнения окружающей жизни на практике. Ограничусь указанием, что принцип попечения влечет за собою переход самого дела из рук бюрократической власти в ведение особых органов общественной групповой самодеятельности; a затем сошлюсь на подробно выработанную для этого схему организации в виде общественных союзов, по типу земледельческих колоний, промышленных ассоциаций и монастырей, которая предложена авторитетным представителем этого направления— профессором грацкого университета Юлиусом Варга в его капитальном труде, вышедшем три года назад в двух томах, под заглавием «Zur Abschaffung der Strafknechtschaft».

Пару слов лишь еще по существу вопроса.

Когда говорят об отмене устрашительной системы наказаний, то неподготовленным к этому вопросу людям кажется сейчас, что хотят выпустить на свободу всех убийц и разбойников, и перспектива такого порядка вещей, запугивая сразу каждого, заставляет с опасением и недоверием относиться ко всей предлагаемой реформе. В этом отношении Варга правильно указывает на то, что категория особо опасных лиц, для которых и он предлагает особое учреждение по образцу монастырей, составляет по точной статистике всего от 2 до 4% в том огромном классе рабов уголовной юстиции, об эмансипации коих он ратует.— Затем должно вообще указать, что никто не думает доказывать того, что общественная власть не вправе защищать граждан силою от насилия или отнимать насильно то, что преступным образом добыто. В этом отношении, напротив, силы общественной власти превосходят и должны и впредь превосходить силы каждого отдельного гражданина или любого союза граждан: в этом основа и залог ее престижа. Тут же речь не об этом, a об освобождении человечества от той аберрации ума, по которой считают, что общественная власть должна воплощать и мстительные инстинкты обиженного гражданина, по которой она должна, напр., для защиты попранных прав обманутого супруга как бы возгореться чувством такой же ревности, какую испытывает этот супруг. Ничего подобного. Там, где нужна сила для восстановления нарушенных прав, общественная власть обязана ее применять неукоснительно, так же, как она применяет ее при ограждении и спасении граждан от пожара или наводнения; но употреблять ее для осуществления злобных чувств и побуждений обиженных граждан она отнюдь ее не должна. Наказывать лишениями и страданиями за совершенное, убивать виновного хотя бы и в убийстве, общественная власть не вправе и не призвана. Конечно, доколе общественная власть является личным достоянием отдельных властителей или династии их, она воплощает и в исполнении своих функций и задач непосредственные инстинкты простого человеческого индивидуума. Но по мере того, как с высшей культурой общественная власть и носители ее эмансипируются от этих патримониальных качеств и приближаются к воплощениям надобностей не лиц, a общего дела (подобно тому, как с той же культурой представление о боге, о высшем, регулирующем человеческое поведение, начале, постепенно освобождается от антропоморфических качеств и аксессуаров), общественная власть должна освободить себя и свои учреждения от всего напоминающего их происхождение из чувства мести или их назначение для внушения страха: ей должны быть присущи лишь свойства, поистине, высшего начала—участие, заботы, попечение и т. п. Такова и общая задача общественного гуманизма: учреждения должны становиться все более и более человечными, отрешаясь от всего личного.

Но, спрашивается, при замене репрессии попечением, в чем же будет особое содержание этого вида попечения в отличие от других его видов и почему, если наука находит, что субъекты, подпадающие под действие уголовного закона, подлежат только попечению, она не может указать признаков, по которым такие субъекты были бы узнаваемы до совершения ими правонарушения? Ведь было бы несравненно лучше начинать попечение до преступления, чем применять его только после совершения правонарушения, давать patronage avant le crime, вместо patronage apres le crime. Конечно, это было бы несравненно лучше; но средства и знания современной науки не достигают еще того, чтобы она могла дать признаки, по которым можно было бы a priori определить, какой субъект совершит правонарушение, a какой нет. В современном строе patronage avant le crime оказывается-то не в малой дозе, но самому этому строю, a не тем, кто кандидат в преступники. Вся система устрашительных наказаний ведь рассчитана на патронизирование существующего строя против возможных нарушителей его. Если же почему либо появляется особое опасение таких нарушителей, то нет остановки и за мерами стеснительными и ограничительными для всех; тогда, предупреждения ради, вводятся тотчас положение об охране, военные строгости, полевые суды и проч. Но это протекторат над существующим строем, производимый, притом, его обычными средствами воздействия. Мы же тут разумеем патронат над теми и для тех, которые роковым образом являются, хотя и нарушителями, но и жертвами существующего строя. Само собою разумеется, что общие меры предупреждения самих условий, порождающих преступление, которые только и можно, по праву, назвать patronage avant le crime, должно во всяком случае увеличить и расширить сравнительно с теперешними. Практические американцы правильно замечают, что один унц предупреждения лучше фунта репрессии. Тем не менее patronage apres le crime останется нужным наряду с этим. Дело в том, что формула Конта—savoir pour prevoir, afin de pouvoir не может еще применяться целиком в вопросах общественных явлений и вообще явлений человеческого духа; тут еще во многих случаях надо довольствоваться, когда достигается возможность регрессивного объяснения, без предвидения; регрессивного объяснения, т. е. post factum, a .не прогрессивного—предвосхищения возможных следствий. В одном из явлений духа—в истории языка науке часто приходится иметь дело с таким объяснением. Для иллюстрации можно привесть такие примеры из французской филологии. Когда мы хотим обозначить ничтожный предмет, мы говорим, что он как точка (point); когда мы хотим обозначить ничтожность расстояния, мы говорим: «всего один шаг» (pas); названия эти—point и pas перешли во французском языке в частицы полного отрицания: ne-point, ne-pas. Кто мог вперед предсказать такой переход мысли в ее словесных образах? Post factum же это получает указанное удовлетворительное объяснение. Еще пример: Римляне называли раба homo, не удостаивая его имени persona (это—как в русском теперь употребляется «человек» для названия прислуги); a в последующие эпохи, с развитием сословных привилегий, быть только персоной стало все равно, что быть ничем; во французском языке это отразилось так, что название персоны превратилось в отрицание—никто: il n'y a personne; предвидеть вперед этого никто бы не мог. Таким-то регрессивным объяснением должно нам еще во многом довольствоваться. Кто по психической своей организации в состоянии пойти наперекор условиям общественного сожительства и его запретам, это сказать решительно, с правом принятия особых мер, можно только потому, что человек это совершил на деле. Раскрытие причин и поводов духовного происшествия только post factum есть пока единственная основа всех пенитенциарных систем. Когда человек совершил преступление, в его поведении стараются установить связь с его прошлым, в смысле наклонностей и привычек, на противодействие коим и искоренение коих и направляют пенитенциарные меры воздействия; но предсказывать, что подобные наклонности и привычки должны и у другого привести к совершению преступления, a потому считать себя вправе предварительно, еще до совершения правонарушения, подвергать человека особому режиму для противодействия им или их искоренения, никто еще не может. Ближайшее наблюдение над душевным складом тюремного мира показало (что вполне согласуется с позитивным представлением о духовных свойствах человека, как особой функции его организации, a не особой скрывающейся в нем сущности), что те самые субъекты, которые обнаружили пороки, повлекшие за собою наказание, сплошь и рядом проявляют все виды душевных качеств, составляющих самые настоящие добродетели. В тюрьме постоянно могут быть наблюдаемы проявления самой искренней доброты, привязанности и самоотвержения. Следовательно, порочность людская, приводящая к правоотступничеству, не есть какое либо особое душевное свойство, налагающее особую печать, по которой можно вперед определить, кто окажется в нем виновным, a кто нет. Напротив: все больше и больше подтверждается замечание Нехлюдова в «Воскресении», что заключенные в тюрьме—чаще всего жертва условий, при которых не лучшими бы оказались сами судьи, приговорившие их к заключению. Поэтому в применении особых мер попечения post factum по поводу обнаружившихся проявлений преступности существует отдельная необходимость для общественного союза, независимо от всех других видов попечения. Поэтому же должно допустить особую необходимость запретительной деятельности в общественном союзе. Нужно думать только, что запретительная деятельность в конце концов возвратится к формуле десяти заповедей: не убей, не укради и т. д. Ведь в них не говорилось: не убей, a то попадешь в каторжные работы; не укради, a то запрут тебя в тюрьму: это прибавки позднейшего происхождения. В устрашительных санкциях для запретов и нет надобности. Не признают уже теперь надобности в этих санкциях для запретов по отношению к несовершеннолетним, что и нужно себе представить в будущем как общее правило. По нарушении же запрета будет возникать повод для применения лишь попечительной деятельности ко всякому, подобно тому, как теперь поступается по отношению к несовершеннолетним.

В другом вопросе, a именно о том, когда и что запрещать, в этом вопросе историческое прошлое дает не только достаточный материал, но может дать и существенные наставления.

Как это, однако,—рождается естественно вопрос,—после всего нами изложенного допускать даже мысль о возможности пользоваться наставлениями прошлого относительно деятельности, касающейся психической сферы, когда с современной точки зрения прежний базис воззрений был такой фальшивый? не должно ли во всем порвать связь с прошедшим, окончательно повернувшись к нему спиной? В пояснение того, чем из прошлого необходимо пользоваться и теперь, можно еще раз для примера обратиться к астрономии.

До Галлилея считали, что земля центр, около которого движется солнце и луна; можно ли было при таком фальшивом воззрении верно предсказывать солнечные или лунные затмения? Казалось бы, что нет. Как известно, однако, уже халдеи умели это безошибочно делать. Объясняется же это очень просто. Надо было только правильно записывать затмения и тогда нетрудно было подметить их периодичность; a именно, что затмения повторяются в одинаковом порядке через каждые 223 месяца (18 лет и 10 дней), причем в каждом таком периоде происходит 41 солнечное и 29 лунных затмений. Таблицами, составленными халдеями и записанными в Альмагесте, астрономия пользуется еще поныне. Из этого мы видим, что и до знания законов известных явлений могут быть правильные обобщения, построенные на знакомстве с порядком и обстановкой их наступления, если они только выведены из правильных наблюдений над явлениями действительности; чего же никогда не надо делать—это доверяться теориям, основанным на ненаучном, вульгарном обобщении. Как известно, Птоломеева система, основанная на центральном положении земли, a не солнца, имела также свою теорию затмений. Понятно, что при превратном своем базисе эта теория могла быть лишь путаницею понятий. Ею были придуманы какие-то для этого эксцентрики и эпициклы; нечто, столь путанное и сложное, что Кастильский король Альфонс X, которому хотели объяснить эту хитроумную теорию, недаром заметил, что, если бы Бог посоветовался с ним при сотворении вселенной, она была бы построена по лучшему и более простому плану. Кажется, с еще большим правом можно то же сказать по адресу теорий наказания а la Кох и Vouglans, как прошлых времен, так и нашей современности, теорий, чеканящих злобные и мстительные чувства, превращая их в ходячую монету для расплаты за каждое прегрешение, и ссылающихся на необходимость этого как чего-то как бы предустановленного законами человеческого естества.

Так как эти теоретики против гуманитарных требований, основываемых на положительных данных научного мировоззрения, приводят ссылки и на авторитет религии, то, вспоминая характеристику, делаемую, историком и богословом, Деллингером религии греков, a именно, что, подобно поклонникам всех натуральных религий, в которых страх гораздо сильнее, нежели доверие и любовь, и греки гораздо более верили в действительность проклятий и заклинаний, нежели в силу благословения, и потому обращение к первым было у них несравненно чаще, чем к последнему,—вспоминая эту характеристику, должно, по аналогии, сказать, что устрашительное наказание составляет порождение религии страха, a не любви что поддерживать, основанную на нем, систему могут только те, кто верит в силу проклятий больше, чем в силы благословения. Рациональные же научные воззрения, напротив, сходятся тут с требованиями самой возвышенной религиозной морали в безвозвратном осуждении этой системы.



[1] Что применение пытки в уголовном процессе составляло результат общего мировоззрения соответствующей эпохи, тому служит доказательством следующее. В те времена полагали, что и от природы можно узнать искомую правду, только вымучив ее. На этом убеждении держалась алхимия; и интересно, что название, которое от нее унаследовал французский язык для тигеля, употребляемого при химических опытах, creuset (по англ.—crucible), происходит от латинского названия креста—crux. Природу, как видно, по тогдашним воззрениям находили в этих случаях нужным распинать. На это, вероятно, намекает Фауст, говоря своему ученику про природу

Und was sie deinem Geist nicht offenbaren mag,

Erzwingst du ihr nicht ab mit Hebeln und mit Schrauben...

[2] При несостоятельности торговой еще сохранилось у нас обязательное заключение должника под стражу при самом объявлении несостоятельности. И достаточно известно, что кредиторы, добиваясь признания несостоятельности должника, при малейшей возможности настаивают пред судом на признании несостоятельности торговою, дабы подвергнуть должника личному заключению. Сенат же (в решении 1899 г. за № 44), оправдывая это, прямо говорит, что «каждое лицо, вступившее с другим в торговую сделку, вправе рассчитывать на все те гарантии, коими закон обеспечивает исполнение оной, a к числу их относится несомненно и угроза признания несостоятельности торговою, т.е. распоряжения, влекущего за собою значительно более строгие последствия, нежели объявление несостоятельности не по торговле».

[3] То же произошло с преследованием самоубийства. О казни, которой подвергали покушающихся на свою жизнь, теперь и намека быть не может; a самоубийства ведь продолжают считаться печальным явлением общежития, и противодействовать причинам и поводам к нему стараются всячески и теперь; но репрессия из числа средств для этого исключена бесповоротно.

[4] Практически у общественной власти вера эта собственно не так сильна: там, где обыватель прибегает к защите простого сторожа, общественная власть ставит вооруженного часового; угрожая за подделку кредитных билетов строжайшей карой, она, не взирая на то, что ни один подделователь не может этого не знать, ибо он должен подделывать и текст этой угрозы, значащейся на каждом билете, для предупреждения подделок полагается не столько на эту угрозу, сколько на, дорого стоящие, особую бумагу и сложную фабрикацию, сочиняемые для кредитных билетов.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-20