www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Гольденвейзер А. C. Преступление - как наказание, а наказание – как преступление. Этюды, лекции и речи на уголовные темы. 1908. // Allpravo.ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Дело о шантаже.

Из «Зари» за 1883 г. №№ 38 и 39.

Вчера, 12-го февраля, в киевском окружном суде, с участием присяжных заседателей, слушалось дело о бывшем студенте университета св. Владимира Иосифе Вайнрупе, обвиняемом в мошенничестве.— Зал судебного заседания с раннего утра был битком набит публикой, так что для наблюдения за порядком было вызвано несколько околодочных надзирателей и городовых.

Обстоятельства дела по обвинительному акту следующие:

21-го Марта 1882 года отставной корнет Иван Терещенко представил начальнику Киевского губернского жандармского управления полученное им утром того же дня от своего камердинера Андрея Дробященко в заклеенном конверте письмо, адресованное на имя его жены.—Письмо это следующего содержания:

«Милостивая Государыня. Я далек от всего нечестного и пишу эти строки единственно под влиянием искреннего стремления помочь вашему брату и этим исполнить поручение, возложенное на меня комитетом. Являться к вам лично я нахожу неблагоразумным и опасным риском. Дело вашего брата, пока не представляющее ничего особенно опасного, грозит принять решительный и очень скверный оборот и кончиться весьма печально. Одна особа, в руках которой находятся некоторые очень важные и серьезные документы, касающиеся события 1-го Марта, и два проекта (с планом), собственноручно составленные вашим братом, желает представить их куда следует и, таким образом, засвидетельствовать свое раскаяние; если это будет приведено в исполнение, Ваш брат погиб и с ним еще шесть человек, ибо проекты направлены на предстоящую коронацию. После долгих просьб и угроз я уговорил ее продать мне эти бумаги и на вырученные деньги уехать из России. Мы сошлись на 4500 рублях. Так как комитет предоставил в мое распоряжение по делу Саранчева лишь 800 руб., то я обращаюсь к вам за остальными 3700 рублями. Я исполнил свой долг и сделал все, что мог; я достаточно рисковал и рискую по настоящему делу,—поэтому слагаю с себя всякую нравственную ответственность. Теперь всецело от вас зависит спасти брата от ожидающей его тяжелой участи, a семейство ваше от сильного горя и компрометации. Я решился написать вам, a не отцу потому, что доверяю вам больше. Но знайте, что, если вы захотите злоупотребить моим доверием, то погубите меня и мою свободу, a брата не спасете. Для вас непристойна роль Иуды: она бесконечно горька и столь же опасна. Советую вам сохранить в тайне все сказанное и уничтожить письмо: я говорю это и в моих и в ваших интересах; никому не доверяйте. Повторяю, что лично я не рискнул явиться—опасно. Означенные деньги вы можете, если вам угодно, вручить моему посыльному в ящике от конфет, перевязав его и запечатав (не своей печатью). Взвесьте серьезно все сказанное; не всегда верна поговорка: «vaut mieux tard que jamais»; гораздо правильнее: «ce qui est retarde est perdu». To, что мы теперь опоздаем, мы никогда не поправим. Остаюсь с глубоким доверием и полным уважением. Не интересуйтесь узнать имя автора этих строк: им и так уже слишком многие интересуются, ибо голова его очень щедро оценена. Если желаете видеть означенные документы,—вы их получите, но предупреждаю, что это небезопасно; чем скорее их сжечь, тем лучше; предоставьте это мне».

Начальник жандармского управления, имея в виду, что Иван Терещенко приказал посыльному, принесшему письмо, придти за ответом в 4 часа пополудни, распорядился чрез жандармского унтер-офицера Филиппа Симашко задержать этого посыльного и неизвестное лицо, коим это письмо было написано. Между тем Иван Терещенко вручил своему камердинеру коробку, вложив в нее газетную бумагу. В 5 часу вечера того же дня явился вновь в дом Терещенко посыльный и, получив приготовленную коробку, отправился по Фундуклеевской улице. Вскоре посыльный был остановлен ехавшим на извозчике молодым человеком, который, взяв коробку, поехал далее, но тотчас был остановлен следовавшим за ним унтер-офицером Симашко, после чего неизвестный человек, однако, успел соскочить с дрожек, бросить взятую им у посыльного коробку и пуститься бежать по Афанасьевской улице, где пытался скрыться в одном доме, но был там задержан унтер-офицером Симашко и препровожден в жандармское управление. Арестованный оказался сыном купца, студентом университета св. Владимира Осипом Вайнрупом, причем тогда же немедленно была обнаружена личность посыльного, приходившего в дом Терещинко. Это был Киевский мещанин Петр Луговцев. Привлеченный к следствию Вайнруп признал себя виновным и объяснил, что, проиграв солидную сумму денег в карты, написал г-же Терещенко письмо, в котором поместил ложные сведения относительно ее брата Саранчева, и полагал таким путем получить от последней необходимые ему для расчета 3700 рублей. При этом обвиняемый Вайнруп на первом допросе определил сумму проигранных денег до четырех тысяч, a в следующем показании заявил, что проиграл студенту Дурагану всего 2000 рублей и на эту сумму выдал ему долговую расписку.

Жандармский унтер-офицер Симашко показал, что когда Вайнруп был задержан, и он повез его в жандармское управление к полковнику Новицкому, то Вайнруп сказал: «ах какое несчастие,— один раз хотел попытать счастья и не удалось». Затем, Вайнруп, когда они подъехали к помещению жандармского управления, стал говорить: «зачем меня представляют не в полицию, a к полковнику Новицкому; я, ведь, обвиняюсь не в политическом преступлении, a в шантаже». Студент университета св. Владимира Натан Земелев удостоверил, что однажды он и Вайнруп играли в карты с студентом Дураганом и оба они тогда проиграли последнему; спустя некоторое время, Вайнруп говорил ему, что еще два раза играл в карты с Дураганом.—Студент того же университета Владимир Дураган показал, что он действительно неоднократно играл в карты с обвиняемым, Вайнрупом, который проиграл ему 2000 рублей и выдал на эти деньги расписку. Впоследствии свидетель снова играл в карты с Вайнрупом, но тогда игра их кончилась ничем. Кроме того, обвиняемый говорил ему, что он проиграл управляющему своего отца до 3500 рублей и поэтому истратил имеющиеся у него деньги.

По прочтении обвинительного акта, подсудимый, на вопрос о виновности, дал утвердительный ответ. Подсудимый был настолько взволнован, что не мог говорить и, только успокоившись немного, по предложению председателя, дал следующие объяснения, дополненные, по просьбе защитника, чтением показаний, данных Вайнрупом на предварительном следствии. В начале прошлого года Вайнруп встретился в зале окружного суда с товарищами своими Земелевым и Дураганом. По предложению последнего они из суда отправились в Grand Hotel, где Дураган, угостив их ужином с вином, предложил сыграть в карты. Это был первый дебют Вайнрупа в карточной игре, окончившийся для него проигрышем в 40 руб. Когда он пришел на другой день к Дурагану, то последний предложил ему отыграться, на что Вайнруп согласился и вновь проиграл уже 400 рублей. Как раз в это время он получил из банка для отсылки отцу 1000 рублей, с которыми после долгих колебаний, отправился опять к Дурагану с целью отыграться или, в случае проигрыша, уплатить долг из отцовских денег и покончить все счеты с жизнью. Отправляясь к Дурагану, он написал своему брату письмо, в котором объяснил, что покончит с собой и самую причину самоубийства, наклеил на конверт марку и решил, если ему не удастся отыграться, бросить письмо в почтовый ящик, a самому пойти на вокзал и положить голову под рельсы. Но счастье ему на этот раз улыбнулось. Он не только отыграл проигрыш, но выиграл еще у Дурагана 1000 р. Обрадованный таким исходом, он, разумеется, оставил мысль о самоубийстве, и тотчас отослал отцу полученные из банка деньги. Прошло недели полторы, в течение которых Вайнруп не получал никаких известий от Дурагана и даже стал замечать, что последний всячески его избегает, не являясь даже в университет. Предполагая, что Дураган боится напоминаний с его стороны о карточном долге, Вайнруп отправился к нему с целью рассеять эти опасения и для этого предложил ему отыграться. Дураган очень обрадовался этому предложению; игра состоялась и Вайнруп проиграл не только выигранные, но, сверх того, еще 1000 рублей. С тех пор Вайнруп потерял совершенно спокойствие, с тех пор его неотвязно мучила одна мысль, одна идея—отыграться во что бы то ни стало. В нем, по его выражению, страсть безустанно боролась с совестью и рассудком. Он не мог, ни читать, ничем заниматься и весь был занят одной этой мыслью. Результатом такого состояния духа явилась новая игра и Вайнруп вновь проиграл 1000 рублей. Не будучи в состоянии расплатиться, он, по настоянию Дурагана, и вследствие угроз—предать его студенческому суду, выдал Дурагану на проигранную сумму вексель, несмотря на обещание, данное отцу, никогда не подписывать долговых обязательств. Не видя исхода из этого положения, он в одну из бессонных ночей решил достать нужные деньги у Терещенко. Почему он требовал 4 тысячи, a не две, он этого объяснить не в состоянии.

Допрошенный затем свидетель Дробященко, камердинер Терещенко, кроме показаний, изложенных в обвинительном акте, на вопросы прокурора добавил, что г. Терещенко женат на дочери Саранчева, брат которой обвиняется в политическом преступлении. После спроса следующего свидетеля, посыльного Луговцева, подтвердившего показания, данные на предварительном следствии, по просьбе защитника подсудимого, было прочитано приведенное выше письмо, посланное Вайнрупом г-же Терещенко.

Затем, после спроса жандармского унтер-офицера, подтвердившего свои прежние показания, был спрошен жандармский офицер Мапицкий, производивший по этому делу первоначальное дознание. На вопрос прокурора свидетель сообщил, что депо Вайнрупа, отосланное по выяснении обстоятельств к прокурору,—после найденного у Вайнрупа письма, писанного из арестантской камеры, вновь было препровождено в жандармское управление. Спрошенный по этому поводу на предварительном следствии Вайнруп сначала подтвердил содержание письма, a потом заявил, что все им написанное вымышлено. Далее, свидетель показал, что во время ареста Вайнрупа, дознание о Саранчеве уже близилось к концу и он содержался под стражей. По спросе этого свидетеля было прочитано письмо Вайнрупа, написанное им из арестантской камеры к своему другу Врублевскому, следующего содержания:

«Яша. Пишу при свете бесконечно тусклой пампы. На душе кошки скребут. Я теперь вполне понимаю то состояние, которое вызвало у великого поэта следующий тоскливо-стонущий крик наболевшей души:

«И скучно... и больно... и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды»....

Если бы ты знал, какие гадкие, нехорошие минуты мне приходится теперь переживать. Сердце обливается кровью, когда подумаю, что у родных и добрых знакомых закралось хотя бы и самое ничтожное сомнение в моей нравственности. Я говорю ничтожное, потому что я думаю, что они не считают меня способным на такой поступок, как вымогательство. A между тем, я вынужден был придать своему поступку такой характер: из двух зол я выбрал меньшее. Я объяснил дело шантажом. Но я забегаю вперед. Выслушай внимательно в последний раз. Когда ты будешь читать эти строки, я буду там, где мрачная муза Данта натолкнулась на интересную и внушительную вывеску. Поверишь ли, разлука с жизнью для меня в данную минуту при данной обстановке не особенно тяжела: мне жаль только родителей; я знаю, моя смерть их сильно потрясет. Представь себе сырую, мрачную комнату, днем скупо освещенную солнечными лучами, а ночью не менее щедро каким-то сосудом без стекла, вследствие чего копоть обильно расплывается по камере и водворяется на место жительства в носу, в ушах, во рту и тому подобных удобных позициях. Мебель состоит из грязнейших нар, по которым нестройными, но многочисленными полчищами ползают трусливые и ядовитые клопы и вши, скачут отважные и грациозные блохи. Тут же храпят, свищут и трубят (с последствиями) не менее отвратительные паразиты в самых разнообразных и фантастических одеждах. Только что привели 17-ти летнего юношу, при котором нашли 30 ключей: ты бы послушал с каким апломбом он рассказывает про свою «торговлю». Я лежу на кровати сомнительнейшей опрятности и прелестно ощущаю храбрые набеги на мою кровь. Последняя мебель—это параша, т. е. ведро, куда совершаются натуральные повинности. Воздух невыносимый,—я задыхаюсь. Не веселая картина. Прибавь щемящую сердце тоску, тупое отчаяние и идиотскую апатию, прибавь сознание, что ты в недалеком будущем должен будешь предстать пред ясные очи судей по обвинению в вымогательстве 3700 рублей и ты поймешь, имею ли я право расквитаться с жизнью, так зло надо мной насмеявшейся. Что же мне остается? Смерть, одна смерть. И за что? За то, что испугался грубых угроз грубого комитета, членом коего никогда не состоял. Разве не грубо навязывать человеку, не имеющему с тобой ничего общего, опасные поручения. Я не воображал, что дело может принять такой мерзкий характер. Я получил официальное приказание на листе бумаги с печатью: Южно-Русский Комитет радикал-революционеров . Мне угрожали облитием серной кислотою, если я откажусь переписать приложенный текст письма к Терещенко. Мне советовали изменить почерк и уверяли, что я ничем не рискую, а, между тем, могу спасти семь человек, из коих один мой знакомый. Это письмо я получил 19-го, но я колебался его отправить: у меня было какое-то предчувствие. Я забыл сказать, что за ответом, мне писали, придут завтра в семь час. вечера. Когда я 20-го возвратился домой с гулянья на лодке, меня в коридоре остановили два человека, требуя ответа на письмо. Когда я ответил, что не решаюсь, они назвали меня бессердечным эгоистом и обещали завтра сжечь меня серной кислотой. Дальнейшее очень печально. Я переписал письмо и отправил его с посыльным; меня поймали. Я пробовал бежать; искалечил руки и, в конце концов, очутился у Новицкого. Послали за прокурором, его товарищем и полицмейстером. Я взвалил все на себя, мотивируя желанием воспользоваться 3700 руб. для покрытия карточных долгов; вот и все. Прощай».

Спрошенный председателем по поводу этого письма, Вайнруп заявил, что содержание его вымышлено и писал он его с единственною целью смыть пятно с своей фамилии, после чего он предполагал немедленно лишить себя жизни.

Свидетель капитан Малицкий, допрошенный вторично, показал, что Вайнруп действительно покушался на самоубийство, но этому поступку он не придает серьезного значения.

Свидетель студент Земелев показал, что ему не известно, был ли Вайнруп знаком с Саранчевым. Что касается карточной игры, то он раз только играл с Дураганом и Вайнрупом, который проиграл тогда 40 рублей.

По словам следующего свидетеля Кайлисмана, у которого подсудимый жил, Вайнруп за несколько дней пред арестом расспрашивал его, какие может повлечь за собою последствия долговое обязательство. Особенной перемены духа подсудимого свидетель в это время не замечал, но жена его говорила, что Вайнруп был как-то странно возбужден. Вообще же Вайнруп, насколько свидетелю известно, вел довольно правильную жизнь.

Затем была прочитана, представленная к делу Дураганом, расписка, в которой Вайнруп обязуется уплатить ему 2000 руб.

Свидетель околодочный надзиратель Губриевский показал, что однажды, во время его дежурства в Дворцовом участке, ему донесли, что содержащийся там под стражей Вайнруп повесился. Отправившись немедленно в камеру, свидетель застал Вайнрупа лежащим на нарах в бесчувственном состоянии и содержащиеся в той же камере арестанты отливали его водой. Вайнруп повесился на ремне под окном, когда прочие арестанты спали и только арестант Цыбульский, разбуженный тяжелым хрипением повесившегося поспешил разрезать ремень и освободить шею Вайнрупа от петли. Придя в себя, Вайнруп не хотел отдавать найденных при нем писем и только после долгих усилий удалось вырвать из его рук письмо, адресованное Врублевскому; другое же Вайнруп успел уничтожить.

Свидетель Годештерн показал, что Дураган говорил ему о своем выигрыше у Вайнрупа 2000 рублей. Дураган, насколько свидетелю известно, вообще, вел сильную игру. Когда однажды родители Дурагана упрекали его за игру с Вайнрупом, который совсем не умеет играть, то последний отвечал: «чем хуже кто играет, тем для меня лучше.» Допросом этого свидетеля было закончено судебное следствие и суд приступил к заключительным прениям.

Товарищ прокурора поддерживал обвинение по выводам обвинительного акта.

Затем, защитник, присяжный поверенный А. Гольденвейзер, произнес следующую речь:

Г.г. присяжные заседатели. Вайнруп обвиняется в шантаже, подводимом нашим законом под мошенничество. Мошенничество же относится к разряду, так называемых, корыстных преступлений, т.е. к разряду преступных посягательств, исходящих из самых темных побуждений человеческой души, из алчности, из страсти к легкой наживе, жажды к легкому обогащению на чужой счет; и, если вообще можно сказать, что всякое преступление являет собою крайнее выражение эгоистических наклонностей человеческой натуры, то тем более заслуживает подобной характеристики корыстное преступление и в особенности мошенничество поэтому обыкновенно в процессах, в которых предметом судебного расследования служит преступление мошенничества, все внимание направляется на внешнюю сторону преступления, на рассмотрение вопроса о том, совершено ли обвиняемым приписываемое ему деяние, при каких обстоятельствах, какими средствами и проч.; вопрос же о внутренней стороне преступления, о причинах, побудивших человека совершить это деяние, о психическом и умственном состоянии, в котором сложилась у человека эта преступная 'решимость,—остается в стороне, как вопрос праздный, раз навсегда решенный не в пользу обвиняемого. Не то бывает в процессах об оскорблениях, лишениях свободы, убийстве из ревности или мести; здесь, напротив, преобладающее значение в глазах судей имеет вопрос о душевном состоянии человека, побудившем его к совершению преступления и нередко при полной доказанности преступного события, при сознании обвиняемого, совесть судей подсказывает им гуманное слово оправдания, если только для них стало ясным, что человек при совершении преступления переживал внутреннюю душевную борьбу, борьбу каких-нибудь страстей, которые на время затемнили в нем здравый взгляд на себя и на окружающее и в круговороте коих как бы вихрем каким-то все чувства слились в преступное намерение. Мне, кажется, однако, что в известных случаях последний способ исследования с одинаковым правом должен быть применен и к корыстным преступлениям,—и к такого рода случаям я отношу настоящее дело. Да и чем настоящее дело возбудило всеобщий и напряженный интерес (а оно бесспорно его возбудило), как не желанием понять и определить побуждения и мотивы, приведшие Вайнрупа к совершению его грязного и мерзкого поступка? Конечно, есть люди, которые на всякое преступление смотрят исключительно как на проявление и порождение злой воли и тогда, само собою разумеется, вопрос о душевных страданиях обвиняемого стушевывается; для таких людей все исследование преступного деяния сводится к определению того, насколько в поступке обвиняемого обнаружились адские, демонические наклонности его воли, чтобы сообразно тому подвергнуть его более или менее тяжкому наказанию. Но такой взгляд на преступление напоминает древнее воззрение на болезни человеческого тела, по которому всякая немочь приписывалась в человеке нечистой силе, против которой нужно действовать нашептыванием, заговором или истязанием, лишь бы поскорее вытравить ее. Под неотразимым влиянием такого взгляда на злую волю обвиняемого находится, по-видимому, представитель обвинения, горячую речь которого в этом духе вы только что прослушали. Я же с своей стороны считаю нужным заявить, что мне кажется несравненно более справедливым и наиболее соответствующим современным требованиям гуманности совершенно иной взгляд на преступные деяния человека. Взгляд этот заключается в том, чтобы на преступника смотреть, как на обыкновенного человека, у которого проявились лишь некоторые уклонения от нормальной человеческой деятельности. Мысль мою я поясню примером, взятым из области медицины. Физиолог Клод Бернар верно заметил, что весь успех современной медицины заключается в том, что науке удалось разрушить пре-граду, устанавливавшуюся прежде между проявлениями болезненного и здорового организма. В том и другом случае,—говорит он,— процессы подчинены одним и тем же физиологическим законам; болезненные явления в сущности выражают собою не что иное, как только чрезмерно напряженное состояние нормальных физиологических процессов. И медицина под влиянием этого направления отказалась от множества мучительных средств, которые употреблялись прежде для борьбы с болезнью, и во множестве случаев предписывает, чтобы врач, заметив какое-нибудь ненормальное напряжение физиологических процессов в организме, позаботился лишь о помещении его в обыкновенные условия, и вполне положился в остальном на действие времени, чистого воздуха и здоровых отправлений организма. Такое же воззрение вполне применимо к большинству тех нравственных болезней человека, которые называются преступлениями. В этих случаях достаточно констатировать, что данное преступное посягательство явилось случайным уклонением от нормального развития данного субъекта, и предать дело воле Божией; в особенности когда пред нами молодой организм, способный к полному и всестороннему развитию своих нормальных общечеловеческих способностей. Вот отправная точка зрения, исходя из которой, я намерен изложить пред вами обстоятельства настоящего дела во всей их совокупности.

В марте прошедшего года Вайнруп, 22-х летний юноша, полный жизненных сил, увлекся карточной игрой. По своей ли вине или вследствие старания приятеля, он попал в компанию, занимавшуюся таким пикантным препровождением времени, но во всяком случае он скоро отдался телом и душою этому увлечению. Сперва игра ограничивалась пустяками; но скоро перешла на солидные куши в сотни и тысячи рублей. На первый раз Вайнруп проиграл Дурагану свое месячное жалованье—40 рублей. Ему, видно, было не известно мудрое правило опытных игроков: играй, да не отыгрывайся. Ему непременно хотелось еще попытать счастья, потому, во 1-х, что очень неудобно хотя бы один только месяц не иметь, чем заплатить за стол и квартиру, a во 2-х, самый процесс игры стал для него весьма заманчив. Увлечение дошло до того, что он делает самый безрассудный для игрока шаг: он отправляется играть, имея в кармане чужие деньги. По поручению своего отца он получил для него в одном месте 1000 рублей. С этими деньгами он идет давать реванш Дурагану. И, как обыкновенно бывает в таких случаях, судьба не оправдывает возложенных на нее надежд: он из этих денег проигрывает 400 рублей. Положение его становится вследствие этого весьма критическим. Вопрос уже заключается для него не только в том, избранник ли он судьбы или нет, a в том, как ему заглушить голос своей совести, упрекающей его за растрату чужих денег, кровных денег отца, и как достать ему денег на покрытие этого проигрыша. Положение его потому и становилось особенно критическим, что он не видит другого исхода, как попытать снова счастья в игре: не улыбнется ли ему на этот раз судьба, благосклонная подчас к постигнутому горем человеку (люди в таких случаях легко становятся суеверными)? Для того, чтобы играть, нужны деньги,—и ему не остается другого выбора, как рискнуть теми шестьюстами рублей, которые остались у него от отцовской тысячи. Он, однако, сознает опасность этого опыта и потому у него в душе складывается такая решимость: либо пан, либо пропал,—или отыграю эти четыреста рублей—или проиграю остальные и тогда всему конец и мне конец. Он пишет брату письмо, что деньги, полученные им, проиграны в карты и потому он лишает себя жизни, кладет это письмо в карман и отправляется на игорное свидание с Дураганом, решив, в случае проигрыша, письмо это по выходе из гостиницы бросить в почтовый ящик, a самому отправиться на вокзал и броситься под поезд. Эпизод этот мы должны основывать исключительно на показании Вайнрупа; но мы не имеем основания не доверять ему в этом случае, так как из истории злосчастного дела его известно, что ему ничего не стоит покуситься на свою жизнь. И так, в подобном решительном настроении духа он приступает снова к игре—и судьба, действительно, оказалась на этот раз к нему более благосклонной; он отыгрывает свои четыреста рублей. Тут бы ему следовало остановиться, забастовать и покончить игру. —Но искушение так велико, игра становится так занимательна, когда выигрываешь. Хочется не упускать случая, который, может быть, другой раз уже больше не представится. Ловить, ловить хочется минуту удачи: се qui est retarde est perdu (как говорит Вайнруп в письме к Терещенко). Он продолжает игру и выигрывает сверх своих 400 рублей еще 1000 рублей. Партнер его вынимает из бумажника 400 рублей, те самые, которые он накануне у него выиграл, a остальной проигрыш остается за ним, так как заплатить ему нечем. Но Вайнруп счастливый и до-вольный тем, что он отыграл отцовские деньги, возвращается домой, с самодовольством рвет на клочки приготовленное прежде письмо, кладет в конверт возвратившиеся к нему полностью 1000 рублей и тотчас же отправляет их отцу. Его ничуть не огорчает то, что Дураган не заплатил ему проигрыша. Его только начинает удивлять, отчего Дураган нигде не показывается, когда прошло несколько дней и он его не встречал даже в университете, где они обыкновенно сходились по утрам. В нем закрадывается сомнение, не прячется ли от него Дураган потому, что ему нечем расплатиться за карты. «Что за пустяки» думает он: «ведь мы же товарищи; неужели Дураган думает, что я стану его преследовать за карточный долг». И он отправляется к нему на дом, чтобы разубедить его в том, и в доказательство предлагает ему тут же сразиться с ним, дать ему реванш. На сей раз судьба опять поворачивается к Вайнрупу спиной, и он проигрывает не только эти 1000 рублей, но и еще 2000 рублей, сверх того. Дураган оказывается, однако, не таким великодушным кредитором и настойчиво требует от него уплаты денег. Он приглашает его к себе и ставит на вид предосудительность его поведения: садиться играть в карты, не имея чем расплатится за проигрыш. (Дураган забыл, вероятно, что несколько дней тому назад он поступил также точно с Вайнрупом). Словом, он распекает Вайнрупа до того, что тот предлагает ему выдать на проигранную сумму заемное обязательство. Дураган соглашается и берет от Вайнрупа расписку; ту самую, которая была здесь прочитана пред вами. С той минуты для Вайнрупа настает новый ряд волнений и душевных мук. С одной стороны, его постоянно тянет к игре, все мысли его вращаются около карт,—с другой стороны, его мучит сознание того, что ему нечем заплатить долга Дурагану. Последняя мысль так неотступно его преследует, что он обращается к адвокату за советом, чтобы узнать, какие последствия грозят неисправному должнику. Последствия эти совсем не так страшны, как известно; но мысль об них не дает ему, ни есть, ни спать. Это уже само по себе служит доказательством, в каком напряженном душевном состоянии он находился; из этого видно, что он потерял способность спокойно взвешивать pro и contra известного явления. Но для того, чтобы уяснить себе, в каком направлении должен был действовать у него мозг в этом состоянии под влиянием страстей, возбужденных в нем карточной игрой, мы должны сделать маленький анализ тем движениям человеческой души, которые вообще вызываются игрой в карты.

Наука доказывает, что игра вообще составляет необходимую потребность человеческой души и потому игры, основанные, либо на телесных упражнениях, на развитии физической ловкости, либо на логических комбинациях, составляют принадлежность всех человеческих обществ, начиная от самых низших ступеней культуры и кончая самыми высшими. Характером игр, которые процветают в том или другом обществе, в ту или другую эпоху, можно даже определить степень культуры данного времени.—С тех пор, как деньги приобрели особенное значение в жизни, появилась и стала сильно развиваться и распространяться в цивилизованном обществе игра в карты. Разберем же, что собственно занимает людей и что их увлекает при карточной игре? Больше всего, конечно, причудливые комбинации случайностей, которые чрезвычайно быстро сменяются одна другой. Разнообразие есть одна из насущных потребностей человеческого духа; поэтому, вероятно, и замечается, что чем скучнее, т.е. однообразнее действительность, тем более развита игра в карты. В самом деле, играющий в карты переживает за зеленым столом целую жизнь в малом виде: эта постоянная смена обманутых и оправдавшихся надежд, эта борьба счастливых и несчастных случайностей, этот легкий и частый переход от радости к огорчениям или печали,—все это так напоминает общий ход человеческой жизни. К этому нужно прибавить отсутствие в игре самого тягостного момента действительной жизни—труда, и, с другой стороны, результат игры—увеличение или уменьшение денежного богатства, т.е. то, что составляет цель и содержание всей жизни огромного большинства людей,—и нам станет понятно, почему карты пользуются таким распространением в наш материальный век. Эта разобранная нами сторона карточной игры не представляет сама по себе ничего дурного; но она касается только того, что переживает каждый из играющих в отдельности. Здесь существует, однако, еще другая сторона: это те чувства, которые развиваются в каждом из них по отношению к своим партнерам. В чем же интерес игры, как не в том, чтобы подвести своего партнера, обремизить его, оставить в дураках и, наконец, обогатиться на его счет,—словом в вполне антисоциальных инстинктах? Грустно даже подумать, каковы должны быть люди, которые каждый вечер упражняются в этих благородных чувствах. Но, конечно, результаты этого упражнения не так резки при обыкновенной игре в, так называемые, коммерческие игры между пожилыми людьми, у которых все страсти и чувства более или менее уравновешены. Возьмите же молодого человека, который играет в азартные игры, который увлекается ими до страсти. Тут уже в самом деле развитие эгоистических наклонностей, алчности, корыстолюбия, стремления обогатиться на чужой счет, наживать без всякого труда—доходит до такой степени, что, право, становится трудно провести границу, где кончается забава и где должны начаться корыстные преступления. Но, однако, такое явление, это запускание руки в карман своего ближнего не вызывает ничьей брезгливости. Для этого дела люди совершенно незнакомые сходятся в клубах, и вопрос: откуда берутся у партнера деньги —принес ли он их из дому, или из какой-нибудь банковой кассы, пенсионной копилки бедного люда?—даже считается предосудительным вопросом. Конечно, всякая страсть пагубна, как говорится в прописях. Но страсть к картам самая пакостная страсть изо всех душевных страстей; другие страсти могут привести и к чему-нибудь великому; эта же страсть, кроме мерзости, ничего родить не может,—оттого, должно быть, ни один из знаменитых поэтов или драматургов не посвятил ей ни одного из своих произведений.

С грустью и сожалением должны мы констатировать, что жертвой такой страсти мог стать этот юноша-студент, жизненные интересы которого должны были манить его совсем в другую сторону.

Перейдем теперь к рассмотрению действий его, совершенных в этом возбужденном состоянии.—Наступила злосчастная ночь 20-го марта. Окружающая тишина и спокойствие вокруг Ию чувству контраста вызывают с особенной рельефностью в голове его все бурные мысли и думы пережитых дней. Он находится в том состоянии, когда человек двадцать раз переворачивает подушку, когда под тем же одеялом его, то знобит, то в жар бросает, a спасительная дремота все не приходит, чтобы успокоить истомленную душу. Его неотступно преследует вопрос, где достать денег для того, чтобы уплатить долг? Мысли его, притом, постоянно, вероятно, приводят к воспоминаниям об отдельных эпизодах и случаях из игры: он с восторгом вспоминает какую-нибудь двойку, которая его вывезла в критическую минуту, или проклинает какого-нибудь валета, который стоит перед ним теперь как живой и который погубил все его расчеты. И среди этих мыслей ему приходит в голову слышанное днем известие об аресте политического преступника Саранчева. Каким это образом случилось, нетрудно себе представить: ведь мысли в таких случаях тасуются в голове, как карты в колоде. Он, напр., мог подумать о том, что будь у него теперь несколько сот рублей, сверх тех, которые нужно заплатить Дурагану, и он мог бы отыграть все, как это уже было с ним один раз. «Господи,—пришло ему в голову,— есть же такие счастливцы, для которых эта сумма составляет сущие пустяки, которые могут пойти к себе в кассу, и достать оттуда сколько угодно денег. Нет, кто что не говори, a в деньгах все счастье жизни. Ну, вот, напр., Терещенко—что ему не достает? Да, Терещенко. Но бывают такие случаи в жизни, когда никакие деньги не помогут: вот, напр., арестовали брата его жены и судьбы его никакие капиталы не в силах изменить».—Я, конечно, этих догадок моих не предлагаю на ваше рассмотрение, как какое-нибудь судебное доказательство, a привожу их только как образное объяснение того, как мысли Вайнрупа могли его незаметно привести к воспоминанию об аресте Саранчева, богатстве Терещенко и его собственном проигрыше и незаметно связать все это в одно целое. Известие о каждом политическом аресте, в особенности же таком, как арест сына генерала Саранчева, должно было озадачить и привлечь внимание каждого. Известно, ведь, что в тяжелое время, переживаемое в последнее десятилетие русским обществом, преимущественное внимание и этого общества и властей привлекают политические агитаторы. В жизненной колоде интересов и деятелей, если можно так выразиться, каждый раз невидимая рука выводит новую личность, которая становится козырем, до тех пор, пока та же рука не выбросит ее из колоды или не смешает с прочими картами. Таким козырем в рассматриваемый момент был арест Саранчева. На этом козыре вздумал Вайнруп перехитрить злополучную судьбу... Я не буду останавливаться более на подробностях того, как развивалась и укреплялась в нем в одну ночь эта мысль. Я хочу сказать только несколько слов для характеристики написанного им к г-же Терещенко письма. На первый взгляд может показаться, что содержание этого письма опровергает все то, что мною было высказано относительно душевного состояния Вайнрупа. В самом деле, можно ли себе представить, чтобы человек, почти теряющий рассудок от борьбы разыгравшихся в нем страстей, мог сочинить такое письмо, в котором все как бы пропитано холодным рассудком, где каждое слово дышит вернейшим расчетом и где текст наполнен поговорками и чуть не прибаутками? Невозможность такого сочетания, однако, только кажущаяся. Во 1-х, в сочинении подобных писем люди совсем ненормальные—сумасшедшие особенные мастера; a во 2-х, каждый знает, что когда на человека находит творческое упоение, то, не взирая на то, что у него в этих случаях все фибры души напряжены до крайней степени, логика его работает прочнее и решительнее, чем в обыкновенных случаях. Наконец, разве мы не видим постоянно, как человек, увлекшийся при картах, когда может быть с его ставкой сопряжен вопрос о всем его состоянии, когда—что называется—на сердце кошки скребут, продолжает сохранять наружное спокойствие, делает самые остроумные комбинации по игре и не перестает сыпать шуточками и прибауточками? Что Вайнруп принадлежит к разряду таких натур, тому служит доказательством второе находящееся при деле письмо, составленное им на клочках бумаги в душной арестантской камере за несколько минут до предположенного им самоубийства: письмо это носит такой же характер с мелочными подробностями описания и с неизменными шутками и иностранными поговорками; в том же, что при сочинении этого письма нервы его должны были быть напряжены до крайней степени, в этом, конечно, не может быть никакого сомнения. Относительно первого из этих писем я должен остановиться еще на разъяснении цифр, которые в нем заключаются. Прокурор чуть ли не всю тяжесть обвинения видит в том, что Вайнруп, имея надобность в двух тысячах руб. для уплаты долга, потребовал 3700 рублей, т. е. как бы хотел еще нажить 1700 рублей на этом казусе. Но я, признаться, удивляюсь, почему этот довод кажется обвинителю таким победоносным. Во 1-х, после всего сказанного мною выше надо удивляться: отчего Вайнруп оказался таким умеренным в своих требованиях: ведь он предлагал Терещенко купить такую тайну, за которую тот не должен был постоять и за десятками тысяч рублей; я даже думаю, что сравнительная ничтожность суммы, потребованной Вайнрупом, была причиной, вследствие которой Терещенко, прочитав письмо, ни минуты но колебался признать все в нем написанное за вымысел. В самом деле, можно ли себе представить, чтобы такой важный деятель революционного комитета, каким изображает себя автор письма, потребовал от Терещенко за столь важный документ, как мнимый план действий, направленных против предстоящей коронации, продал этот документ за такую ничтожную сумму? Если бы Вайнруп при составлении письма был в более нормальном состоянии, он наверно сам почувствовал бы эту несообразность. Во 2-х, если бы Вайнруп потребовал только 2000 рублей, то разве от этого поступок его стал бы хоть чуточку красивее и разве тогда прокурор отказался бы от обвинения? По поводу этой цифры я хочу обратить ваше внимание на то лишь, что в письме требуемая сумма не выражена прямо: пожалуйте, мол, 3700 рублей, a говорится, что для указанной в письме цели нужно 4500 рублей, что 800 рублей у него есть, a остальные он предлагает внести г-же Терещенко. В этом тоже усматривается манера игрока: игрок в решительную минуту никогда не ставит прямо определенной суммы на карту, a всегда делает это в разных сочетаниях—угол от такой-то суммы, или какой-нибудь транспорт с кушем, или столько-то очко, столько-то мазы. Что касается того, отчего пришла ему в голову эта цифра 3700 рублей, когда он сочинял письмо, то Вайнруп решительно отказывается это объяснить: «казалось ли мне,—говорит он,—в ту минуту, что я должен Дурагану именно эту сумму или что другое, я не могу припомнить». В деле есть, однако, указание на эту цифру по другому поводу. В показании Дурагана, занесенном в обвинительный акт, значится, что в последний раз Вайнруп объяснял ему, что у него нечем расплатиться за проигрыш, потому что он будто проиграл управляющему своего отца 3500 или 3700 рублей.—В действительности же Вайнруп ничего не проиграл никакому управляющему. Но такая похвальба вполне приличествует игроку, который садится играть в большую игру, не имея при себе денег: надо же показать, что мы, мол, не лыком шиты, случалось проигрывать и вон на какие суммы. Но спросите у Вайнруна, отчего он сказал Дурагану, что проиграл управляющему 3700 рублей, a не другую какую-нибудь сумму, и он, конечно, не сможет этого объяснить, точно так же, как не может объяснить, почему он именно этой суммы домогался от Терещенко.

Я не буду останавливаться на дальнейших подробностях дела, на том, как было отправлено письмо, как Вайнруп поджидал посыльного с деньгами (нетерпение его дошло до того, что он одному посыльному посылает вслед другого и, наконец, не вытерпев, поспешил на извозчике им обоим вдогонку, точно не могло быть никакого сомнения, что Терещенко, получив письмо, тотчас, не задумавшись, пришлет ему требуемую сумму: это тоже служит доказательством, в каком напряженном состоянии он находился: ему даже в голову не приходило, что эта карта его может быть бита); не буду рассказывать, как он был задержан,—вы все это, конечно, хорошо помните. Укажу только на то, что он во все это время находился в состоянии почти помешанного человека. Это состояние его продолжается все время, пока его привели к жандармскому полковнику, пока он давал свое показание, и тогда, далее, когда он очутился в арестантской камере в одном помещении с разными воришками, когда он писал юмористическое предсмертное послание своему другу Яше,—до тех пор, словом, пока он не повесился. Когда его полумертвого вытащили из петли и привели в чувство, он тогда только пришел в себя: ему надо было прежде чуть не на веки потерять сознание, чтобы отделаться от того угара и кошмара, в котором он находился. Покушение его на самоубийство не удалось—к счастью или несчастью, это покажет ваш сегодняшний приговор; но только после этого покушения он пришел в то состояние, в котором вы его теперь находите. Вы должны решить, как должно смотреть на его поступок: как на роковую ошибку молодости или как на серьезное преступление, требующее, по мнению прокурора, самой тяжкой кары.

Я, впрочем, имею в запасе целый ряд других доводов в защиту Вайнрупа. Эти доводы касаются того преступного деяния, которое приписывается Вайнрупу. Его обвиняют в покушении на мошенничество, т. е. в том, что он обманным образом хотел добыть денег от Терещенко. В чем заключается этот обман? В том, что он сообщил, что у него будто находятся два плана, направленные на предстоящую коронацию, тогда как их у него в действительности не было. Но, я спрашиваю, было бы разве лучше, если бы у него действительно были такие планы? Значит, центр тяжести здесь не в обмане, a в угрозах. В этом отношении я просил бы вас на время отрешиться от письма, написанного Вайнрупом, и представить себе, что он пришел бы к Терещенко и устно изложил бы то самое, что написано в письме. В таком случае Терещенко наверно не пришло бы в голову видеть в его словах какую-нибудь угрозу и он, конечно, разделался бы с ним домашним способом, не придавая этому делу никакой огласки, так как тут и «делом»-то нечего было бы считать. Значить, сыр—бор-то здесь загорелся только из-за того, что слова эти были сказаны не устно, a изложены на письме, и самое письмо прислано чрез посыльного; но эта особая обстановка, мне кажется, более комического, чем угрожающего характера. Распространяться более об юридической стороне настоящего дела я, впрочем, не имею права, потому что этого мне не дозволил мой клиент. Он сам свой поступок находит настолько мерзким и пакостным, что не хочет пред вами, судьями общественными, оправдываться тем, что его поступок с формальной стороны, быть может, не укладывается в рамки какого-нибудь определенного преступления. В этом отношении я должен сказать, что Вайнруп к своему поступку относится с таким же негодованием, презрением, как и представитель обвинения. Я же считаю нужным заявить, что в этом расхожусь, как с прокурором, так и с моим клиентом. Я не считаю возможным произнести над ним такого решительного и бесповоротного осуждения при данных условиях дела. Ведь власти застигли Вайнрупа только на оконченном покушении к преступлению. Остается еще, значит, широкое поле для догадок о том, как бы Вайнруп поступил, если бы преступная цель им была достигнута, если бы ему посыльный принес эту конфетную коробку с деньгами. Я хочу думать, что от прикосновения к этому плоду своего преступления он почувствовал бы ощущение ожога, что он пришел бы в состояние большего отчаяния, чем то, в котором он находился от мысли, что ему нечем расплатиться с Дураганом. На этой мысли я вас буду просить особенно остановить ваше внимание, когда вам придется начертать на вопросном листе роковой для Вайнрупа ответ. При разрешении вопроса о его вине или невинности, вы, конечно, не забудете взвесить также того, не достаточную ли кару он понес за свой поступок уже в том, что поступок этот обнаружен, что он стал достоянием общественного мнения? Обряд публичной казни, можно сказать, уже совершен над Вайнрупом. Общественное мнение не могло не осудить этого поступка; но общественное мнение осуждает отвлеченный поступок, a вы должны судить живого человека. Человек этот, юный и начинающий еще только жить, здесь пред вами и вам нужно по совести от сердца сказать: быть ему или не быть.

В заключение, выскажу вам мое окончательное мнение, вынесенное из настоящего дела: Вайнруп наверно никогда, ни при каких обстоятельствах жизни, карт больше в руки не возьмет.

Присяжные после очень непродолжительного совещания вынесли Вайнрупу оправдательный вердикт.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-20