Распечатать

<На главную страницу портала>
<На главную страницу библиотеки>



Гольденвейзер А. C. Преступление - как наказание, а наказание – как преступление. Этюды, лекции и речи на уголовные темы. 1908. // Allpravo.ru - 2004.



Дело об убийстве. / Гольденвейзер А. C. Преступление - как наказание, а наказание – как преступление. Этюды, лекции и речи на уголовные темы. 1908. // Allpravo.ru - 2004.


Из «Зари» за 1882 г. №№ 234—236.

Вчера, 25 октября, в киевском окружном суде с участием присяжных заседателей рассматривалось дело о запасном фельдшерском ученике Иосифе Иванове Козине, обвиняемом в убийстве.

По обвинительному акту дело представляется в таком виде.

Рано утром 4-го сентября 1880 г. в канаве, отделяющей поле от леса, принадлежащего Китаевской пустыне, замечен был труп женщины, опрокинутый на спину вдоль канавы. По произведенному осмотру трупа, оказалось, что во рту и в ноздрях умершей набиты глина и песок, a на шее сверх платка два раза обернута узкая полотняная тесьма шириной более вершка; тесьма эта плотно обхватывала горло и была завязана узлом на затылке. На основании этих и других данных врачи пришли к убеждению, что смерть произошла от задушения; что состояние половых органов указывает на насильственное совокупление и, наконец, что смерть последовала дня за два или за три до вскрытия. 4 февраля 1881 года проскуровский уездный исправник уведомил судебного следователя 3-го участка киевского уезда, что им обнаружены, как лицо, совершившее убийство той женщины, которая найдена 4-го сентября, так и имя убитой, оказавшейся женой солдата Анелею Жугдой. Вместе с тем исправник препроводил к следователю дознание и задержанного им ученика фельдшерской школы Иосифа Козина. Из упомянутого дознания, между прочим, видно, что проживающий в д. Гречаной, Проскуровского уезда, Козин при расспросах его 7 ноября 1880 года первоначально обяснил, что жившая на содержании у фельдфебеля Накорнеева солдатка Анеля . Жугда выехала месяца два тому назад из Проскурова в Киев с каким-то рабочим Кузьмою Ивановым и не возвратилась, вследствие чего он, по просьбе Накорнеева, ездил ее розыскивать, но не нашел, a между тем узнал, что какая-то женщина найдена убитой близ Китаева. Осмотрев вещи убитой, он нашел их схожими с вещами уехавшей Жугды. По произведенному дознанию об указанном Козиным рабочем оказалось, что такого рабочего в Проскурове вовсе не бывало, вследствие чего подозрение в убийстве Жугды пало на Козина. Арестованный на ст. Борщи, Козин тогда же и затем впоследствии сознался в совершении убийства, причем объяснил, что 22 или 23 августа 1880 г., встретившись с Жугдой, предложил ей ехать в Киев, где она может отыскать себе выгодное место и жить гораздо лучше, чем в Проскурове. Жугда согласилась и на следующий день отправилась в Меджибожъ забрать свои вещи. Утром 31 августа они прибыли в Киев и в полдень отправились в д. Подгорцы. Дойдя до Голосеевской пустыни и, будучи пьяны, они расположились отдохнуть и заснули; проснувшись около полуночи, они собрались было идти в Подгорцы, ко вследствие темноты сбились с дороги и попали в монастырский лес; здесь между ними завязалась ссора, во время которой Козин два раза ударил Жугду в ухо, и бросил ее на землю, a сам ушел. Она поднялась и стала кричать, тогда он вернулся и, снова ударив ее, бросил в канаву, откуда она, будучи пьяна, не могла выйти. Козин сел в это время вблизи и прислушивался. Слышно было одно бурчанье в канаве. Затем он пошел в шинок, выпил водки, и, придя снова к тому месту, где лежала Жугда, нашел ее в канаве, но бурчанья уже не было слышно. Завязывал ли он полотняной тесьмой горло Жугды перед тем, как бросил ее в канаву, он не помнит, так как был тогда пьян. На предварительном следствии Козин показал, что Проскуровскому полицейскому надзирателю он вовсе не сознавался и хотя подписал прочитанный ему при свидетелях протокол, составленный надзирателем по поводу его сознания, но сделал это потому, что не понял прочитанного. Полицейский служитель Сачков и мещанин Варенок показали, что Козин после арестования его, сознался им в частном разговоре в убийстве Жугды и рассказал подробно все обстоятельства. На другой день он при них же подтвердил все это при полицейском надзирателе и подписал составленный последним протокол. Родственники Жугды по предъявлении им платья, найденного на трупе, признали в нем то самое, которое носила Жугда. При этом они добавили, что Жугда не жила с мужем и, по слухам, была в связи с каким-то фельдфебелем. При осмотре и сличении холщевых бинтов, найденных при обыске в доме Козина, с тесьмой, оказавшейся на шее Жугды, между ними оказалось сходство. Из показаний спрошенных свидетелей видно, что Жугда действительно была любовницей Накорнеева, и что последний не раз высказывал намерение жениться, как только он выйдет в запас. Фельдфебель Накорнеев показал, что в конце августа он убедил Жугду оставить его и она уехала от него 21 числа, прожив с ним до этого около года. Около 3 сентября он получил от Жугды письмо, писанное рукой Козина, в котором говорилось, что Жугда уходит на работу в с. Грузевиц и что адрес ее будет известен Козину. Козин, по приезде из Киева, передавал Накорнееву, что Жугда находится в Киеве, куда уехала с каким то штукатуром Ивановым. Козин тогда же взял у Накорнеева упомянутое письмо. Заметив у себя пропажу 20 р. и подозревая в ней Жугду, свидетель просил Козина разыскать последнюю в Киеве. Из Киева Козин вернулся 1-го октября и рассказал ему, что Жугда найдена убитой. Он, Накорнеев, вовсе не обещал 50 руб. Козину за то, чтобы тот увез куда либо Жугду, а, напротив, дал деньги, чтобы ее разыскать. Свидетельница Пальминская показала, что Жугда уехала в Киев с Козиным и, когда она при сборах в дорогу советовала Жугде оставить кораллы, стоящие 20 руб., Козин сказал, чтобы она забрала все. Розысками было удостоверено, что никакого штукатура Иванова в августе в Киеве не было. Из показаний фельдшерских учеников Пузака и Нагибы видно, что Козин в августе 1880 года заходил в фельдшерскую школу, при чем говорил, что приехал в Киев со своим братом для получения жалованья; на этот раз Козин был в военной шинели. Спустя месяц Козин опять был в Киеве, но уже в статском платье.

Рядовой Стояновский удостоверил, что осенью 1880 г. Козин был у него два раза: в первый раз в августе, a во второй в сентябре. В первый раз он сказал, что приехал в Киев за аттестатом, так как намерен поступить в кондуктора; при этом он вовсе не говорил, что с ним приехала Жугда, которую Стояновский знал. Во второй раз он пришел к нему в каком-то кафтане и рассказал ему, что он разыскивает Жугду, по просьбе Накорнеева был у урядника и нашел платье убитой женщины, сходное с вещами Жугды. Свидетель поехал из Киева вместе с Козиным, и в Жмеринке они встретили Накорнеева, который сказал, что несколько раз выходил на вокзал в ожидании Козина. На основании изложенного обвиняется уволенный в запас фельдшерский ученик Иосиф Иванов Козин в том, что, имея намерение воспользоваться имуществом Жугды и получить вознаграждение за удаление ее из Проскурова, поехал вместе с нею в Киев, заманив же ее в глухую лесную местность близ с. Пирогова, лишил жизни посредством задушения.

Судебное следствие по делу затягивается вследствие частых перекрестных вопросов со стороны прокуратуры и защиты. Большинство показаний такие же, как записанные в обвинительном акте. О побудительных причинах приезда подсудимого из Проскурова в Киев свидетели со слов подсудимого дают различные показания. Одни показывают, что подсудимый приезд свой в Киев объяснял желанием выхлопотать для слепого брата «аттестат», a другие, что по словам подсудимого, он приехал на богомолье, Из вопросов защитника выясняется, что жертва преступления находилась в любовной связи с несколькими лицами, в том числе и с подсудимым.

Когда один из свидетелей показывает, что подсудимый на предварительном допросе признал факт совершения им убийства, подсудимый, до сих пор сидевший спокойно, вскакивает и, обращаясь к свидетелю, говорит: «Ты хорошо помнишь?» Свид. «Как же помню». Подсудимый (торжественно): «Смотри вон куда (указывает рукой на образ) и теперь повтори». Свидетель пристально смотрит и затем повторяет показание. Подсудимый отчаянно машет рукой. Другой свидетель, со слов подсудимого, рассказывает о самом факте убийства, и даже о предсмертной агонии его жертвы.

На предложение председательствующего, не желает ли подсудимый объяснить, почему он на предварительном следствии признал себя виновным в убийстве, a на суде дает отрицательный ответ? подсудимый объяснил, что при первоначальном задержании его почти сутки продержали в уединенном заключении и сидел он «кованный», в наручниках, поэтому он готов был признать себя виновным в чем угодно, лишь бы освободиться от этой пытки.

После речи тов. прокурора, поддерживавшего обвинение согласно выводам обвинительного акта, защитник обвиняемого прис. пов. А. Гольденвейзер произнес следующую речь.

1-го сентября 1880 года, как вам известно, гг. присяжн. засед., было найдено подле Китаевской пустыни, во рву, тело неизвестной женщины с признаками несомненно насильственной смерти. Почти полгода спустя, был задержан на станции «Борщи» бывш. фельдшерский ученик, Иосифъ Козин, который теперь находится пред вами в качестве обвиняемого и который при самом задержании сознался надзирателю Сциборскому в том, что в начале сентября 1880 года он был в Киеве с некоею Анелиею Жугдой, ходил с нею ночью за город, в лесу с нею поссорился, нанес ей два удара кулаком по лицу, бросил в канаву и удалился с этого места лишь тогда, когда прекратилось ее хрипенье. Совпадение этого рассказа Козина с обстоятельствами, при которых был найден труп вышесказанной неизвестной женщины, должен был привести каждого к заключению, что это труп Анелии Жугды и что убийцею ее был Иосиф Козин. Первое сообщение нашло себе подтверждение в том, что все лица, знавшие Жутду, по предъявлении им снятой с трупа одежды, признали таковую принадлежащею ей. Что же касается виновности Козина в удушении Жугды, то в этом отношении исключало всякое сомнение то обстоятельство, что на шее убитой оказался туго перевязанный бинт, схожий с которым был найден в квартире жены Козина. В таком виде, кратко говоря, представляется пред нами все дело и вместе с тем подавляющая сила обвинения, предъявленного против Козина. Что же остается, в таком случае, делать защите его? Она, как кажется, должна обратиться к вам с одним лишь ходатайством: поверьте целиком сознанию Козина и признайте его виновным не в предумышленном убийстве с целью ограбления, как того домогается обвинительная власть, a в убийстве, совершенном в состоянии озлобления, вызванного самой жертвой преступления, или, выражаясь технически, в состоянии запальчивости и раздражения. Вот, казалось бы, пред вами и вся судебная картина настоящего дела. При таком изложении обстоятельств дела, у вас, гг. присяжные, конечно, должно возбудиться недоумение: зачем так долго тянулось судебное следствие? на что нам были нужны целых четыре десятка свидетелей? к чему старались мы вызвать в них воспоминания обо всех мелочах, касающихся дела, всех до одной? Но недоумение—недоумением, a вопрос, поставленный судом, вы не можете оставить без ответа. Порешив, что факт убийства и учинение его Козиным вполне доказанный, вам нужно было бы всю силу своего разумения направить на разрешение вопроса о том: какого рода убийство было совершено подсудимым Козиным? Обвинительный акт говорит, что Козин совершил убийство Жугды с целью ограбления и в расчете на награду, обещанную ему Накорнеевым за удаление Жугды из Проскурова. Остановившись на вопросе об ограблении, вы неминуемо должны будете прийти к заключению, что оно не подтверждается обстоятельствами дела, так как платье и все ценное, что было при Жугде, осталось на трупе; из вещей же, которые она сверх того могла забрать с собою, отправляясь из Проскурова в Киев, ничего не найдено у Козина и нет никаких указаний, чтобы он эти вещи сбывал. Переходя, затем, к вопросу о влиянии просьб и обещаний Накорнеева, вы, точно также, должны будете сказать, что и это обстоятельство ничем ровно не подтверждается. Даже, напротив. Накорнеев был пред вами спрошен, и он решительно отверг факт, будто он просил Козина куда-нибудь увести Жугду, а, напротив, по исчезновении ее он просил Козина разыскать ее и привести к нему. Таким образом, вы будете поставлены в необходимость перейти к рассмотрению вопроса о том: не совершено ли убийство в состоянии запальчивости и раздражения? Но как только вы сосредоточите свое внимание на этом вопросе и захотите проверить его по обстоятельствам дела, выясненным пред вами судебным следствием, вы тотчас же убедитесь, что утвердительное разрешение этого вопроса, после всего слышанного вами на суде, решительно невозможно. Может ли быть, подумаете вы невольно, чтобы труп жертвы, павшей от рук озлобленного и разгоряченного убийцы, был найден в таком виде и порядке, в каком оказался труп Жугды в канаве? Из акта осмотра и показаний очевидцев вы помните, что труп лежал навзничь в естественной позе, без малейшего беспорядка в платье, (только кофта на нем была расстегнута), a на шее оказался туго обвязанный бинт, узел которого находился на затылке. Ничего подобного не могло бы быть, если бы дело происходило так, как рассказывал надзирателю Сциборскому обвиняемый Козин. Совсем иного рода картина представилась бы глазам той девушки, которая первая наткнулась на труп в канаве. Не лежала бы Жугда в таком виде, если бы она умерла от того, что Козин, ударив ее дважды по лицу, столкнул в канаву. И кроме того, откуда бы взялся туго набитый глиной рот ее и туго обвязанный вокруг горла бинт? Эти-то обстоятельства и сомнения приведут вас, гг. присяжные, прямо к тому, что я поставил целью своей защиты: это вас заставит отнестись критически к сознанию, сделанному Козиным.

Глубоко верно замечание одного известного юриста, что то, что в глазах всех людей считается неопровержимым доказательством, в глазах судей, т. е. людей, специально занятых исследованием одного лишь рода явлений, может оказаться сомнительным и даже совсем не убедительным доводом. В теперешних уставах судопроизводства всех цивилизованных народов, a в том числе и в действующем у нас, не всякое сознание считается доказательством вины, a только такое сознание, которое согласно с обстоятельствами дела. Поэтому нам нужно перейти к исследованию того: насколько сознание Козина согласуется с прочими обстоятельствами дела? Предварительно же считаю необходимым заявить, что я ничуть не сомневаюсь, что Козин рассказывал Сциборскому все то, что тот нам здесь передал, хотя сам Козин это отрицает. Отрицание Козиным этого самого факта признания не должно в ваших глазах иметь серьезного значения. Обвиняемый может и совсем молчать и это не должно ему ставить в вину; a если он желает говорить, но при этом меняет свои показания, то это доказывает лишь, что он превратно понимает свои интересы, но ничуть не служит к изобличению его в приписываемом ему преступлении.—Приступая к исследованию сознания, которое учинил Козин пред Сциборским, я считаю необходимым восстановить пред вами это сознание в полном его виде, так как обвинитель обращал ваше внимание исключительно на первую половину рассказа Сциборского. Я же вас прошу припомнить, что Сциборский, приводя рассказ Козина относительно драки его с Жугдой, передавал далее следующие слова Козина: «не будучи однако уверен в том, что Жугда умерла в тот раз, когда он оставил ее в канаве, он, Козин, впоследствии, 26 сентября, снова уехал в Киев, по просьбе Накорнеева, для того, чтобы разыскать Жугду». Сопоставьте эти слова Козина со всем его рассказом и с обстоятельствами дела, известными вам помимо того, и вы непременно придете к заключению, что Козин Сциборскому в убийстве не сознавался, ибо если бы Козин думал, что Жугда умерла от нанесенных ей побоев, то он не стал бы рассказывать, что он в этом сомневался. С другой же стороны, тот, кто привел Жугду в то состояние, в каком ее нашли в канаве, с туго набитым глиной ртом и придушенной бинтом, не мог сомневаться в том, что Жугда умерла. Поэтому, если бы вы даже подумали, что Козин, рассказывая Сциборскому все это происшествие, умышленно изображал его не в том виде, как оно действительно происходило и как оно должно было быть ему известно, если бы он сознательно убил Жугду (а Жугда была убита сознательно), то не было бы никакого смысла в его рассказе о том, что он ездил разыскивать Жугду. Прошу вас понимать мои слова не в том смысле, будто я хочу доказывать, что Козин должен был в своих объяснениях строго следовать требованиям логики. Нет. Может быть, он говорил совершенный абсурд; но несомненно то, что если он говорил только об ударах, которые он наносил Жугде, и затем прибавил, что он не был уверен в ее смерти, то—значит—он признавался только в нанесении ударов, a не в убийстве. Для того же, чтобы этому сознанию отвести надлежащее место среди остальных доказательств по настоящему делу, я, в виду того, что Козин теперь от этого показания отказывается, нахожу, что вам следует относиться к этому совершенно так, как если бы в числе выслушанных нами свидетелей был один такой, который рассказывал бы, что он видел, как однажды ночью, подле Киева, Козин дважды ударил Жугду по лицу и бросил ее в канаву. Что должны были бы мы сказать при сопоставлении такого свидетельского показания со всеми остальными известными нам обстоятельствами дела? Мы должны были бы сказать, что, очевидно, Жугда была убита не в тот раз, когда свидетель эту сцену видел. Я снова попрошу вас припомнить обстановку, в .которой был найден труп Жугды. Я не буду повторять подробностей, приведенных выше, a напомню вам лишь слова свидетеля Ошмовского, выразившего впечатление, какое произвел на него труп, словами: «она была честно положена». Подобное же впечатление вынес и свидетель Лестков, который говорил нам, что, увидев труп, он стал тогда же искать подле него ямки, которая указывала бы, откуда взята глина, которою был набит рот трупа; но таковой кругом не заметил. Обвинитель указывал вам на то, что, в виду бывшего накануне того дня дождя, следы подобной ямки могли быть смыты и потому свидетель таковой не нашел. Я обращаю ваше внимание на это показание не в подтверждение этого обстоятельства, a для того, главным образом, чтобы вы заметили, что свидетель искал на месте следов, которые доказывали бы, что убитая была лишена жизни на том самом месте, где найден был ее труп. Из этого показания, равно как из показания предыдущего свидетеля, я прихожу к заключению, что труп лежал в такой аккуратности и в такой позе, что первая мысль людей, на него набредших, была та, что труп был туда привезен как труп, a не то, чтобы убийство совершилось там на месте. При внимательном исследовании всех данных судебного следствия, я прихожу к такому же заключению, как и эти очевидцы. Я думаю, что труп Жугды был привезен и положен на то место, где его нашли. С этой точки зрения, сознание Козина получает свое настоящее освещение и снимает с него подозрение в убийстве. Он действительно мог, гуляя с нею за городом, рассердившись и ударив ее дважды, бросить в канаву, (мало ли подле Киева есть канав), от чего она, быть может, пришла в бесчувственное состояние. Он ушел. Она, очнувшись, могла встать, уйти с этого места, встретиться с кем-нибудь, быть убитой и затем привезенной и положенной в канаву подле Китаевской пустыни. Такое предположение приводит нас, само собою, к вопросу о том: кому и для чего нужно было ее убивать, так как, очевидно, это не было сделано с целью ограбления? На этот вопрос мы находим ответ в акте судебно-медицинского осмотра трупа. На нем никаких наружных знаков насилия не обнаружено, кроме тех, которые привели врача к заключению, что здесь имело место насильственное сношение с нею, как с женщиной. Это служит ясным ответом на недоразумение, которое естественно рождается из обстоятельств дела: для чего нужно было убить женщину? Вместе с тем, это окончательно снимает подозрение с Козина, так как вам известно, что Козин с Жугдой находился в интимных отношениях и потому ему не было надобности прибегать для известной цели к какого бы то ни было рода насилию. Примите затем в соображение самый способ лишения жизни Жугды,—именно то, что ее рот был набит глиной, и вы придете к заключению, что это могло иметь первоначальной целью совсем не убийство, a только желание не дать ей кричать, что могло быть в интересах того лица, которое над нею чинило зверское насилие. Смерть же ее могла последовать от задушения, хотя виновник или виновники этого насилия не имели прямого намерения ее убивать. Затем же, когда они убедились в бесчувственном ее состоянии, они могли решить, что надо ее задавить найденной при ней тесьмой, дабы она, очнувшись, не могла изобличить поругателей ее чести. Эти последние соображения, в связи с тем обстоятельством, что при вскрытии трупа в нем было найдено большое количество семенной жидкости, приводит нас к заключению, что виновников насилия было несколько, что в свою очередь служит объяснением, почему на трупе и даже на лице Жугды не найдено следов сопротивления или насилия. Тогда как, если и допустить мысль, что Козин избрал такой несообразный способ лишения жизни Жугды, понятно, что без борьбы она ему не сдалась бы; a следы этой борьбы несомненно остались бы на лице или на других частях тела, не говоря уже о том, что вообще трудно думать, чтобы один мужчина был в состоянии таким способом извести молодую, здоровую женщину.

Что Козин не был виновником смерти Жугды и что он не имел даже представления о ее смерти, тому служит доказательством поведение его после 4 сентября. В подтверждение этой мысли я остановлюсь только на двух обстоятельствах. Во 1-х, припомните показание Накорнеева, которому особенно доверяет обвинитель, в чем я с ним вполне солидарен. Накорнеев же рассказал, что, когда он просил Козина отправиться в Киев разыскивать Жугду, Козин потребовал от него письмо, которое Жугда писала Накорнееву пред своим отъездом в Киев для извещения его об этом отъезде; причем Козин говорил, что Жугда поверит ему, что он послан за нею Накорнеевым, если он покажет ей это письмо. Спрашивается: для чего бы Козин это делал, если б он знал, что Жугда убита? a тот, кто набил ей рот глиной и перевязал горло бинтом, не мог в этом сомневаться. Второе обстоятельство—это явка Козина к уряднику Шпигану, производившему разыскание убийц Жугды. Как вы помните, Козин, приехав в Киев за разысканием Жугды, и услыхав, что подле Китаевской пустыни было найдено тело неизвестной женщины, отправился к тамошнему уряднику, чтобы осмотреть вещи, снятые с убитой. На первый взгляд может казаться, что Козин делал это для того только, чтобы разведать, насколько обнаружены властью следы его злодеяния. Но против этого говорят все подробности этого посещения. В первый раз Козин не застал урядника дома, но квартирная хозяйка Гусакова предъявила ему все вещи. Он же через два дня снова пришел к уряднику, чтобы осведомиться—нет ли еще каких-нибудь вещей? Не служит ли это доказательством, что он не узнал вещей Жугды; a если б он был ее убийцею, то, конечно, узнал бы их,—и что он за собою не чувствовал никакой вины, иначе он воспользовался бы тем, что в первый раз урядника не застал дома и, узнав по вещам, что разыскивается убийца Жугды, конечно, более не появлялся бы в этом месте. Вместо того мы видим, что он не только пришел вторично к уряднику, но дал вполне правильное указание ему относительно своего места жительства и занятий, указание, по которому он впоследствии и был привлечен по настоящему делу.

Оставляя в стороне второстепенные подробности настоящего дела, я хочу сказать лишь еще несколько слов относительно того бинта, который не только туго связывал шейные позвонки Жугде:, но здесь на суде тесно связывает судьбу Жугды с судьбой Козина. Я отнюдь не могу согласиться, чтобы нахождение этого бинта на шее Жугды служило доказательством, что именно он его завязывал. Говорят вам, что эти бинты в продаже не встречаются, что их имел Козин, как принадлежность своей фельдшерской профессии, и потому надо считать, что он воспользовался этим бинтом не как врачебным средством, a как смертоносным орудием. Но если бинты эти не встречаются в продаже, то таковые достать Жугде было не трудно от Козина, при близости их отношений, для подвязок или пояса. Поэтому, в моих глазах, нахождение бинта на трупе служит доказательством только того, что это труп Жугды, a не какой-либо другой женщины.

Я, по мере сил и возможности, исчерпал данные, клонящиеся, по моему убеждению, в пользу Козина, и полагаю, что Жугду убили несколько человек для вышесказанной цели и труп ее привезли на то место, где он был найден. Вы можете еще однако потребовать от меня более точных указаний—кто были эти люди? На это я отвечу: это не моя обязанность. Если бы я мог это сделать, то сделал бы это не пред вами, но тогда и Козин не находился бы здесь на скамье подсудимых. Я считаю своим долгом указать вам лишь на те обстоятельства дела, которые сами дают намек в этом направлении. Вам был предъявлен план местности, где найден был труп, и вы, конечно, помните, что подле этого места проходит дорога к монастырской пасеке; что по этой дороге был еще 7-го сентября след телеги и лошадиных копыт; что следы эти совпали с телегой и лошадью, найденными следователем в сарае этой пасеки. Сверх того, вы припомните, что как раз против трупа, подле следа телеги, оказался довольно толстый слой дегтя, указывающий как бы на то, что телега в этом месте останавливалась.

На вас, гг. присяжные заседатели выпала самая трудная задача в настоящем деле. Вы, конечно, хорошо знаете ваши права и обязанности; я же, с своей стороны, считаю нужным напомнить вам, в заключение своих доводов, что всякое разумное сомнение должно быть толкуемо в пользу обвиняемого.

Присяжные, удалившись в совещательную комнату, через 5 минут возвратились в зал заседания, чтобы, как заявил старшина, вновь рассмотреть план местности, где найден труп Жугды. По предъявлении им плана и по выслушании заявлений прокуратуры и защиты, присяжные вернулись в свою комнату и спустя минут десять вынесли Козину оправдательный вердикт.



https://allpravo.ru/library/doc101p0/instrum3495/print3541.html
"ВСЕ О ПРАВЕ" © :: Информационно-образовательный юридический портал ::
Аllpravo.Ru 2021г. По всем вопросам пишите:info@allpravo.ru